Лето, когда Саньлан умер

Я в сад решился заглянуть,

Влача врожденную усталость,

А солнцу незнакома жалость:

Смех солнца разорвал мне грудь.

Шарль Бодлер — Слишком веселой

Граница леса начиналась глубоко под землей и поднималась выше неба. Заслон струился, словно водопад, и даже смертные вздрагивали, попадая под серебристые струи. Мышцы Хун-эра тоже конвульсивно сжались, но Хуа Чэн не сбился с шага. Черта осталась за спиной. Лес встретил его, как короля: духи деревьев испускали волны радости, переплетая ветви над его головой и поджимая корни. Мелкие призраки выкрикивали приветствия, высовывая рогатые головы то из дупла, то из-под валежника. Чувствуя мрачное настроение господина, нечисть не решалась заговорить, только кланялась да расступалась. Исключением стал мясник Чжу. Как всегда наглый, он выскочил посреди тропы, размахивая кулаком, в котором сжимал шею демона-петуха. — Градоначальник Хуа! Эта тварь опять у меня ворует. Разрешите его сварить! Петух распахнул зубастый клюв, но из горла не вырвалось ни звука. Судя по состоянию перьев, Чжу уже сварил его, и не раз, а теперь испугался наказания за самоуправство. Хуа Чэн никогда не отсутствовал дольше одной ночи. Похоже, недалекий повар посмел списать его со счетов. — Кукловод. Полуликая, — позвал Хуа Чэн, не повышая голоса. Две фигурки возникли перед ним незамедлительно: одна скрывала под вуалью отсутствующую половину лица, другой закрыл маской гладкую кожу, обтянувшую череп со всех сторон. Как и остальных, Хуа Чэн помнил их еще призрачными огоньками. Его работа — доставлять души до границы миров, но он никого не принуждал силой. Желающие оставались здесь и за пару столетий накапливали достаточно сил, чтобы принять облик чудовища или феи, зверя или птицы, мужчины или женщины. Единственное, что призраку недоступно — настоящее лицо, как у смертного. В этом лесу лишь градоначальник походил на человека, и то ему не хватало одного глаза. Левого. — Сварите их обоих. — Господин?! — взвизгнул мясник Чжу, но Кукловод и Полуликая, схватив по преступнику, уже тащили их в сторону площади. Черное небо провозглашало очередное новолуние. Хуа Чэн чувствовал прилив сил, но тело Хун-эра как никогда давило на него, словно мокрая, тяжелая ткань. Если он снимет его на ночь, то скорее всего не заберется обратно. Светало в мае рано, так что пора было приниматься за работу. Призрачные бабочки, словно пастушьи овчарки, стали подгонять к нему блуждающие огоньки. Хуа Чэн позволил им тереться об ноги и по очереди пускал понежиться на ладони. Сквозь кожу Хун-эра он мог считать лишь поверхностные воспоминания, но и этого хватало, ведь последний миг перед смертью в памяти душ промелькнули самые важные события смертной жизни. К тому моменту как они достигли Врат, Хуа Чэн отобрал с десяток самых жалких и злобных созданий, не заслуживших второго шанса, и двух самоубийц, его не желавших. Он не мог, как обычно, впитать их, поэтому забросил в рот, словно горсть ягод. По барьеру вокруг Призрачного города пронеслась серебряная молния. Приоткрыв Врата, он запустил в Третий мир одну из бабочек. Души потянулись за проводником, как вереница утят за матерью-уткой, подталкивая друг друга в спину. Проход был крохотным, но даже эта брешь тревожила все живые существа на много километров вокруг, заставляя их видеть дурные сны. Смежив веки, Хуа Чэн обратился к призрачной питомице, оставшейся в поместье Се. Ее глазами он видел душу — прекрасную, жаркую и пылающую ярче солнца. Желтый огонь рябил и метался на простынях, пока бабочка не перенаправила потоки потусторонней энергии на этаж ниже, где ворочалась зеленая козявка. — Я ждал тебя раньше, — сказал Инь Юй, подобравшись со спины. Сквозь помощника просматривались и сосновые стволы, и сплетенные из призрачной материи алые домики горожан. Маска, на которой с десяток лет назад проступили очертания улыбки, снова стала гладкой и блестящей, как керамическое блюдце. Очевидно, этот месяц дался ему нелегко. — У меня были дела. Один из огоньков рванул в сторону, передумав в последний момент. Он растолкал души, стоявшие за ним очереди, но далеко не улетел: Хуа Чэн придавил его носком красной кроссовки и притянул к себе, не наклоняясь. Нарушитель спокойствия здесь ни к чему. Перетерев душу большим и указательным пальцем, градоначальник скормил крошки бабочкам. — Но теперь ты останешься, да? — Инь Юй мерцал, сильно нервничая. — Только до утра. Мне нужно еще немного времени. Помощник не смел ему перечить, хотя буквально источал неодобрение. Клубы черного дыма в его ногах растекались в стороны и стягивались обратно подобно морской пене. Причесанная «против шерсти» трава под ним встала торчком. — И чего нам ждать потом? — спросил Инь Юй, справившись с эмоциями. «Не знаю», — подумал Хуа Чэн и оставил вопрос без ответа, с преувеличенным вниманием наблюдая за огоньками. Увидев, что стало с собратом-дебоширом, они двигались ровной цепочкой и не задерживались на границе Врат. — Он из семьи Се. Но он не дочь, — не унимался помощник. — Хочешь туда же? — спросил Хуа Чэн. Врата — рана на теле пространства и времени — раскрылись шире. Смерть дохнула в лицо каждого, до кого дотянулась, и смертные вскочили на кроватях в холодном поту: все, кроме единственного, кого стерегла призрачная бабочка. Инь Юй схватился за голову и свернулся в приступе посмертной боли. Пинком загнав на тот свет оставшиеся души, Хуа Чэн захлопнул проход. — Простите, градоначальник Хуа, — прохрипел помощник. Стоило преподать обнаглевшему демону урок, но тут барьер снова побелел, оповещая о незваном госте. С тех пор как волонтеры переворошили лес в поисках тела Хун-эра, никто не решался войти внутрь. Жители Сяньлэ были до смерти напуганы, а значит, тот, кто заявился сегодня, либо идиот, либо деревенщина с другой стороны леса. Чуть позже оба предположения подтвердились. — Оно-алаы-ый! Од… Одо… Одногла-ый! — кричал, кружа по лесу, смертный. Душа у него была большая, но тусклая, как у животного. Из любопытства Хуа Чэн потратил часть свежих сил, чтобы воспользоваться глазом Хун-эра. Как только он переключился на человеческое зрение, ни стало ни барьера, ни духов, и даже Инь Юй превратился в стелящуюся по сырой земле тень, но незнакомец обрел плоть и кровь. Это был довольно молодой мужчина, высокий и очень широкий в плечах. Со спины его можно было принять за спортсмена, но лицо производило совсем другое впечатление. Все, что Хуа Чэн знал о мире смертных, он подчерпнул от призрачных огоньков. Кто-то из умерших знал местного юродивого — Бай Цзиня. Говорить ему мешал толстый язык, еле-еле помещающийся во рту. По сравнению с его обычным мычанием, попытки вызвать демона звучали даже неплохо. Он старался. — Оног-аый! — не сдаваясь, драл горло Бай Цзинь, по пути в чащу леса. В свободное время Хуа Чэн собирался наказать пару обнаглевших духов и рассудить двух не поделивших территорию хули-цзин, но это могло и подождать. Его тянуло к призрачным огонькам, даже если душа еще не покинула бренное тело. — Для тебя я господин Хуа, смертный. Чего ты хочешь? Они оказались на поляне, где умер Хун-эр: в сердце Призрачного города, куда людей заманивали невидимые для них юные духи, желающие выслужиться перед хозяином. За месяц трава, затоптанная школьниками, учителям и фельдшерами, вернула свежий прежний вид. Там, где разлилось пятно крови, взошла охапка красных цветов. — Оо-ин Уа? Бай Цзинь заозирался. От волнения язык вылез наполовину, и он вытер потные ладони толстовку. Когда широко расставленные глазки выхватили из темноты стройный силуэт, он отвесил вполне приличный поклон. — Опоин Уа! Омо-ите ме, я убю ее! «Люблю или убью?» — задумался на секунду Хуа Чэн, но блеклая, никчемная душонка сгустилась, становясь на оттенок ярче. Бай Цзинь был слишком глуп, чтобы ненавидеть, а вот любовь… — Дай мне руку, — потребовал градоначальник. В других обстоятельствах он бы выспросил подробности, чтобы не поддаваться искушению, касаясь огонька в человеческой груди, но в этот раз он торопился, да и сущность Бай Цзиня не была хоть сколько-то соблазнительной. Слишком глупый, чтобы бояться, он протянул крепкую, покрытую мозолями ладонь. Красная игла, грубо вонзившись в основание запястья, молниеносно пронзила его тело насквозь до самого сердца. Сущность Бай Цзиня зиждилась всего на нескольких невзрачных воспоминаниях. Болезнь ударила не только по мозгу. Раз в месяц он приезжал в Сяньлэ за лекарствами и по нескольку часов ждал в фойе автобус, который ходил всего дважды в день. Как-то раз заглянувшая к медсестре дочь-школьница из жалости накрыла его одеялом. «Лин-эр», — звала ее мать в воспоминании Бай Цзиня. «Линвэнь», — вспомнил ее Хуа Чэн. Скучная, заносчивая девица побывала на этой поляне во время розыска и сидела в одном школьном кабинете с Се Лянем. Он и подумать не мог, что кто-то влюбится в эту серую массу, но сколько бы веков демон ни читал человеческие мысли, они продолжали удивлять. — Я выполню желание, если ты обыграешь меня в кости. Выбирай ставку. — Господин Хуа… — вмешался Инь Юй, но градоначальник жестом смахнул его на другую сторону леса. Призраки не помнят, как были людьми, но их первоначальную сущность выдает жалость к самым никчемным представителям себе подобных. Инь Юй пожалел и Хун-эра, вот только в игре не важны симпатии — только удача. Когда Бай Цзинь потянулся к карманам, доставая смятые, заработанные каторжным трудом бумажки, Хуа Чэн презрительно фыркнул. — Здесь платят иначе. Смотрю, у тебя крепкие руки. Рискнешь ими? Бай Цзинь вытянул ладони перед особой, осмысливая предложение. Хуа Чэн шикнул на цзянши, которые уже подбирались ближе к возможной жертве. Он недолюбливал бездушных мертвецов, но они отпугивали глупых детей, грибников и охотников от леса эффективней, чем демоны-невидимки. Если цзянши уж очень просили переселиться с кладбища в Призрачный город, Хуа Чэн нанимал их вместо сторожевых псов, а взамен… — Да, — на удивление четко ответил Бай Цзинь и взял предложенные кости. Градоначальник бросил первым — две шестерки, как обычно. Лишь пару раз за вечность он выбрасывал меньше. Последний был столетие назад, и тогда перед ним сиял солнечно-желтый росчерк, отдаленно напоминающий Се Ляня. Бай Цзинь пыхтел. Полностью вытащив язык, он накрыл им верхнюю губу и долго тряс кости в огромных ручищах. У него все еще был шанс победить — Хуа Чэн трактовал ничью в пользу смертных, делая скидку на их убогость. Однако среди демонов не зря поговаривали: «Дурному началу дурной конец». Больной, которого сама судьба обделила при рождении, выбросил единицы. Цзянши стелились по земле, как кошки, сверкая глазами, выставив торчащие лопатки и вывернутые колени. Хуа Чэн мысленно попросил их подождать и спросил Бай Цзиня: — Я дам тебе шанс отыграться. Поставишь ноги? Смертный согласился. На третьем броске он проиграл голову.