Пока мы не уснули

Солнце над Нью-Йорком больше не было прежним. Когда-то оно отражалось миллионами бликов от стеклянных небоскребов, создавая иллюзию города-кристалла. Теперь лучи прорезали мутную от вечной пыли атмосферу и упирались в ржавые остовы зданий, в горы спекшегося бетона и тишину, которая когда-то была ревущим мегаполисом. Тишину разрывали только сирены убежищ, напоминающие о комендантском часе, да далекий, утробный вой мутанта где-то на окраинах. Башня Мстителей возвышалась над этим хаосом, как единственный вертикальный монолит, бросивший вызов гравитации и истории. Она была не просто зданием — это был последний бастион, нервный центр новой цивилизации. Силовые поля мерцали по периметру, а этажи, перестроенные Тони Старком для нужд войны и мира, вмещали в себя лаборатории, командный пункт и жилые зоны для элитного отряда. Верхний уровень был их личным островком. Воздух здесь очищался до состояния стерильной свежести, а панорамные окна, способные выдержать взрыв, открывали уродливую, но захватывающую дух панораму разрушенного города. Кухня, гостиная, две спальни — одна напротив другой. Коридор, который Питер Паркер пересекал каждое утро, слушал по ночам, задерживал дыхание возле чужой двери, чтобы услышать, как там, внутри, работает Тони. Чтобы просто знать, что он рядом. Питер открыл глаза и уставился в потолок. Сон ушел мгновенно, оставив после себя тяжелое, липкое чувство тревоги. Система работала: ровно в 06:00 мягкий свет начал заполнять спальню, имитируя рассвет, а из динамиков полилась спокойная мелодия — алгоритм подбирал лучшее для медленного пробуждения. Но для Питера эти сигналы были просто еще одним напоминанием, что его жизнь теперь жестко регламентирована, как у всех в убежищах. Только вместо унылой серой капсулы у него была комната в Башне. Он сел на кровати, свесив ноги, и по привычке потер ладони. Когда-то он ощущал их шершавыми от микроскопических волосков, чувствовал вибрацию, мог прилипнуть к любой поверхности. Теперь это были просто руки молодого парня — худые, с выступающими венами и длинными музыкальными пальцами. Питер встал и подошел к зеркалу. Он делал это редко. Ему не нравилось то, что он видел. Отражение показывало семнадцатилетнего подростка, который катастрофически потерял в весе. Где теперь та сухая, рельефная мускулатура, которой он втайне гордился? Где мощные плечи, позволявшие ему останавливать машины и карабкаться по отвесным стенам? Фигура стала угловатой, костлявой. Ключицы торчали, ребра проступали, а мальчишеская худоба вернулась, как насмешка над коротким периодом его величия. Он напоминал самому себе того Питера «до паука» — неуклюжего, субтильного, невидимого. Он протянул руку и коснулся холодного стекла. Паучье чутье молчало. Оно вообще молчало уже почти год, с того самого дня, когда космическая радиация, ударившая по планете во время последнего решающего боя, выжгла его способности. Он остался жив, в отличие от многих, но, глядя на свое отражение, иногда думал, что вселенная сыграла с ним злую шутку, оставив его оболочкой самого себя. Я больше не в строю. Мстители — элита, а я — просто мальчик на побегушках. Помощник ученого. Он натянул мягкую серую футболку, которая висела на нем мешком, и спортивные штаны. Нужно было идти на утренний доклад. Точнее, на завтрак. Там будет Тони. От одной этой мысли сердце пропустило удар, а потом забилось часто, загнанно. Это было глупо, мучительно и абсолютно неконтролируемо. Детская любовь к Железному человеку, которая вспыхнула, когда ему было четырнадцать, не прошла с годами. Она мутировала, окрепла и стала настоящей, взрослой, пугающей своей глубиной. Теперь это была не просто фанатская одержимость постером, а тихая, саднящая потребность видеть его каждый день, слышать голос, ловить каждое слово. И сгорать от стыда при любой неосторожной шутке. Питер заставил свои ноги двигаться. Дверь спальни с легким шипением отъехала в сторону, открывая вид на залитую светом гостиную. Кухня была отделена барной стойкой, и у плиты уже стоял Тони Старк. На вид ему было не больше тридцати двух. Сыворотка, которую он разработал три года назад и колол раз в месяц, делала свое дело — кожа оставалась гладкой, бородка аккуратной, а вся фигура поджарой и по-молодому энергичной. Сейчас Тони был в черной облегающей футболке, которая подчеркивала сильные руки и четкий рельеф пресса. Он возился с кофе-машиной, и Питер на секунду замер, разглядывая знакомые черты, острый профиль и то, как мышцы перекатываются под тканью, когда Тони тянется за чашкой. — О, карапуз проснулся, — не оборачиваясь, бросил Тони. — Я уж думал, ты решил проспать рассвет цивилизации. Хотя, учитывая, что цивилизация сейчас так себе, я тебя понимаю. Питер почувствовал, как кровь приливает к щекам. Тони всегда обладал этой дурацкой способностью заставить его покраснеть, даже просто поздоровавшись. — Я не проспал, Мистер Старк, — ответил он, пытаясь звучать невозмутимо, но голос предательски дрогнул. — Просто... оценивал обстановку. Тони обернулся, держа в руках две кружки с дымящимся кофе. Его глаза, острые и всепонимающие, скользнули по фигуре Питера, задержались на долю секунды дольше, чем следовало, и в них мелькнуло что-то, от чего Питеру захотелось сжаться. — Оценивал обстановку, лёжа в кровати? Звучит как очень продуктивное утро, — иронично заметил он, ставя одну из кружек на стойку перед Питером. — Пей. И постарайся сегодня съесть весь завтрак, а не просто поковыряться в тарелке. Питер взял кружку. Кофе был горьким, крепким. Он отпил глоток только из вежливости, чувствуя, как внимание Тони обжигает его сильнее напитка. — Я съем, — пообещал он, глядя в кружку. — Просто у Беннера с утра много работы, и я хотел помочь с анализом образцов. Мутанты в секторе 7 активизировались. Тони поставил тарелку с омлетом и поджаренным синтетическим беконом. Он больше не шутил. Его лицо мгновенно стало серьезным, менторским. — Сектор 7 опасен. Ты сидишь за пультом, Пит, ясно? Никакой самодеятельности. Твоя работа — удаленка. Ты больше не можешь прыгать по стенам, и если с тобой что-то случится, потому что ты сунешь нос куда не просят, я буду очень зол. Ясно? Питер кивнул, чувствуя знакомый укол. Не боли — сожаления. Он знал, что Тони прав. Без сил он был уязвим, как обычный человек. Но слышать это от него, чувствовать эту стальную интонацию, было тяжело. — Я просто буду ассистировать, — тихо сказал он. — Никакой самодеятельности. — Вот и умница. Ешь. Завтрак прошел в относительном молчании. Тони просматривал голографические сводки, а Питер клевал еду, украдкой бросая взгляды на его руки, на то, как пальцы скользят по сенсорной панели. Ему хотелось спросить что-то глупое, просто чтобы продлить момент, но он не смел. После завтрака они спустились в мастерскую. Здесь был настоящий храм науки и выживания. Одна часть помещения принадлежала Тони — броня, апгрейды оружия, тактические схемы. Вторая была отдана Брюсу Беннеру и Питеру, который работал за интерфейсом мониторинга. Он подключился к спутникам, вывел на экран карту с движущимися красными точками — мутантами. Тони работал за стеклянной перегородкой. Питер видел его через прозрачную стену: Тони склонился над столом, возился с новым репульсором. Лоб пересекла морщинка концентрации, пальцы двигались с хирургической точностью. Свет падал на его плечи, на мускулистую спину. Питер засмотрелся. Это происходило помимо его воли. Он просто тонул в этом образе, в том, как совершенен казался ему этот человек. Он поймал себя на том, что любуется изгибом шеи Тони, тем, как бьется жилка у ключицы, виднеющаяся в вырезе футболки. Он резко одернул себя и уткнулся в монитор. Прекрати. Это жалко. Он твой наставник, ты живешь в его доме, ты для него просто ребенок. Карапуз, который проспал рассвет цивилизации. Это была ежедневная война с самим собой. Разум твердил одно, а сердце — или, может, гормоны? — кричало другое. Ужаснее всего были ночи. Ночами Питер лежал без сна и фантазировал, его собственные руки становились руками Тони, а утром он сгорал от стыда, не в силах смотреть своему герою в глаза. День тянулся бесконечно. Он помог Беннеру загрузить протоколы, провел анализ ДНК мутанта из последней вылазки. Брюс, увидев, как Питер хмурится, глядя на спирали на экране, мягко похлопал его по плечу: — Ты отлично справляешься, Питер. Твой мозг не менее важен, чем мускулы. Это было приятно, но не утешало. К вечеру Питер чувствовал себя так, словно его пропустили через жернова. Физическая усталость была неотъемлемой частью его новой жизни, потому что тело, лишенное суперсилы, быстро уставало. Мышцы ныли просто от того, что он много сидел или ходил. Это бесило. Он поплелся в душ. Горячая вода была одной из редких привилегий Башни, и Питер щедро тратил воду, стоя под тугими струями. Пар заполнил кабинку, расслабляя напряженные плечи. Он провел мочалкой по груди, по животу, стараясь не концентрироваться на мысли, что тело под ладонями чужое, непривычно хрупкое. И вдруг замер. Что-то кольнуло с левой стороны груди. Не боль, нет — легкий зуд, словно под кожей пробежала крошечная искра. Питер нахмурился и, выключив воду, протер запотевшее зеркало над раковиной. Он взглянул на свое отражение, оттянув грудь рукой, чтобы лучше видеть в неярком свете лампы. Возле самого сердца, чуть левее грудины, алели несколько крошечных точек. Они были совсем маленькими, едва заметными, но располагались слишком ровно, словно кто-то наметил рисунок. Семь точек, красноватых, словно раздраженные поры. Питер провел по ним ногтем и ощутил тот самый зуд. — Что за чёрт? — пробормотал он. Поначалу он списал это на раздражение. Может, натер комбинезоном, который надевал вчера во время диагностики брони? Или аллергия на новое синтетическое мыло? Он надавил — точки не исчезли, не побледнели. Они сидели в коже, словно крошечные капилляры лопнули под поверхностью, но при этом организованно, не хаотично. Ерунда какая-то. Завтра пройдет. Питер не любил рассматривать себя в зеркале долго. Сегодня в отражении добавилось еще кое-что, что ему не нравилось. Он постарался выбросить это из головы. Ночью он снова лежал без сна. Башня жила своей жизнью: за стеной гудели генераторы, тихо переговаривались на посту охраны. Питер смотрел в потолок, прислушиваясь к дому, к далекому шагу Тони в коридоре, к тому, как тот закрыл дверь в свою спальню напротив. Он положил ладонь на сердце, туда, где под тканью футболки скрывались красные точки. Зуд к вечеру прошел, сменившись легким теплом, словно под кожу втерли прогревающую мазь. Было в этом что-то странное, не похожее на обычную болячку. Но усталость взяла свое. Питер провалился в сон, где ему снились паутина, в которой он запутался, и голос Тони, зовущий его «малыш».