Пока мы не уснули

Прошла неделя. Неделя, за которую Питер Паркер превратился в параноика. Всё началось с безобидного зуда, а закончилось тем, что он теперь вздрагивал от каждого случайного взгляда в свою сторону. Красные точки на груди не исчезли. Напротив, они повели себя странно и пугающе. На третий день Питер заметил, что к первоначальным семи отметинам добавились новые, а старые изменили форму, растянулись в крошечные завитки. К пятому дню зуд полностью прошел, сменившись глубинным ощущением тепла, словно под кожей поселился крошечный нагревательный элемент. Но самое жуткое случилось на шестой день, когда он, стоя перед зеркалом в ванной при ярком свете, увидел, во что превратилась сыпь. Это был узор. Четкий, осмысленный узор. Маленькие точки, палочки и спирали переплелись в символ, напоминавший одновременно кельтскую вязь и сложную математическую диаграмму. Он был размером с ладонь и располагался аккуратно над сердцем. Линии имели цвет старого вина, но на свету отливали золотистым, и выглядело это так, словно под кожу ввели раскаленный металл, который застыл причудливым шрамом. Это не было похоже ни на одно заболевание, ни на одну аллергию, известную науке — той науке, которую Питер знал довольно неплохо благодаря Беннеру и собственной усидчивости. «Инопланетная дрянь, — пронеслось в голове. — Остаточная зараза с поля боя. Или мутация». Первым его порывом было бежать к Брюсу и показать. Он даже дошел до двери медотсека, но остановился, не донеся ладонь до сканера. Если это заразно — его изолируют. Если это опасно — его отстранят от работы в мастерской. Если это какая-то дрянь, которую Тони сочтет угрозой для Башни… Питер представил, как Мистер Старк говорит своим командирским голосом: «Пит, ты не выходишь из карантина месяц». Месяц без возможности видеть его, помогать ему, просто быть рядом. Эта мысль оказалась невыносимее любой неизвестной болезни. Он решил молчать и наблюдать. В гардеробе Питера теперь царила строгая униформа: закрытые футболки с высоким воротом, толстовки с молнией, которые он никогда не снимал, даже если в Башне работало климат-система и температура держалась комфортной. Он превратился в мастера быстрой смены одежды: научился выскальзывать из душа и моментально нырять в рубашку, застегиваться до самого горла и проверять, не просвечивает ли ткань в районе сердца. Левая сторона груди теперь ощущалась им как бомба замедленного действия. Символы не были татуировкой. Они жили. Питер не мог объяснить это словами, но когда он прислушивался к себе, ему казалось, что метка пульсирует в такт сердцу — или даже задает ему ритм. Ночью, перед сном, он клал на нее руку и замирал, пытаясь понять: больно ли ему? Нет. Страшно? Безумно. Он пытался найти ответы. В Башне работала локальная сеть — урезанный интернет, архивы данных по всем известным патогенам, включая инопланетные. Питер просиживал вечера, глядя в голографический экран, но поиск не давал ничего. Не было ни одного задокументированного случая появления винных спиралей на коже, которые бы светились золотым под определенным углом. Медицинская база молчала, как партизан. Это пугало еще больше. Он гуглил «золотые метки на коже», «узоры под кожей», «пост-контактные мутации» и получал лишь обрывки суеверий из лагерей беженцев да теории заговора, не имевшие научного веса. Однажды он наткнулся на сообщение с форума блокпоста в Неваде: женщина описывала похожий узор у себя и у мужа, но сообщение было удалено, а аккаунт заблокирован. Питер дольше обычного смотрел на пустую страницу с сообщением «Доступ ограничен», и по спине пробежал холодок. На восьмой день Тони назначил тренировку. Спортзал Башни был оборудован по последнему слову предвоенной техники: тренажеры, способные подстраиваться под биометрию, покрытие пола, гасящее удары, и симуляторы боя. Для Мстителей это место было кузницей формы. Для Питера — камерой пыток. Он стоял босиком на мате, напротив Тони. На Мистере Старке были свободные спортивные штаны и облегающая майка, открывавшая руки. Сильные, с четким рельефом бицепсов, перевитых венами. Эта картина отвлекала. Питер уже пропустил два прямых указания, витая в своих невеселых мыслях. — Земля вызывает карапуза, — хмыкнул Тони, поигрывая в руке эластичным эспандером. — Ты сегодня где-то в другой галактике. Соберись, Пит. Твоя задача проста: блок, уклонение, шаг вперед. Питер кивнул. Ткань толстовки неприятно терлась о метку, но он запретил себе думать об этом. Они начали. Тони двигался без усилий, текуче, как хищник. Он не атаковал в полную силу — это было бы просто жестоко, — но его руки летели точно и быстро, и Питер, лишенный паучьего чутья, пропускал каждый третий удар. Мышцы не слушались, реакции не хватало. Мир не замедлялся перед опасностью, и это бесило до слез. — Блок! — скомандовал Тони, и его ладонь хлопнула Питера по плечу. Через секунду — еще один шлепок по боку. — Ты опаздываешь. Смотри на мои плечи, не на руки. Плечи всегда выдают движение. Питер попытался сконцентрироваться, но в голове шумело. Он не спал нормально уже третий день. Метка гудела, а перед глазами стояла та удаленная запись с форума, и он все думал: что, если это приговор? Что, если он умирает, а Тони узнает об этом последним? Он сделал шаг вперед, но нога подвернулась на ровном месте. Колено подогнулось, и Питер рухнул на мат, даже не успев выставить руки. Падение вышло глупым и обидным. На секунду весь мир сжался до чувства жгучего стыда и ноющей боли в запястье, на которое он все-таки приземлился. Перед глазами поплыли круги. — Эй, полегче! — Тони мгновенно оказался рядом. Его голос утратил командирские нотки. — Питер, ты как? Питер хотел ответить «нормально», но слова застряли. Тони склонился над ним, и на его лице, обычно скрытом за маской сарказма, проступило что-то вроде тревоги. Он протянул руку — не для удара, для помощи. Ладонь раскрылась прямо перед лицом Питера. — Давай, поднимайся. Питер вложил свою руку в его ладонь. Пальцы Тони сомкнулись — крепко, тепло, надежно. И Тони не сразу его отпустил. Когда Питер встал на ноги, их руки все еще были сцеплены. Взгляд Тони скользнул по его лицу, по слишком бледным щекам, по теням под глазами. — Ты плохо выглядишь, — сказал он. Не спросил, констатировал. — И дело не только в падении. Ты ешь? — Да, Мистер Старк, — пробормотал Питер, отводя взгляд. — Ты спишь? Пауза. — Да. Тони прищурился, но ничего не сказал. Он задержал взгляд на Питере еще на долю секунды — слишком долго, чтобы можно было списать это на менторскую заботу. Что-то промелькнуло в его темных глазах, какая-то искра понимания, как будто он видел Питера насквозь, видел и метку, и бессонные ночи. Уголок его губ дрогнул, но он не улыбнулся. — Ладно, Пит. На сегодня хватит. Иди, отдохни. Питер высвободил руку — медленно, словно обжегшись. Ладонь горела в том месте, где ее касались пальцы Тони. — Хорошо, Мистер Старк. Он развернулся и почти бегом покинул зал, чувствуя, как сердце колотится не от нагрузки, а от близости, которая была мучительнее любой тренировки. Ночь наступила быстрее, чем он ожидал. Питер лежал в кровати, глядя в потолок, когда сон, наконец, сморил его, но ненадолго. Проснулся он от жажды. Горло пересохло так, словно он наглотался пыли. Он полежал немного, надеясь, что само пройдет, но жажда стала невыносимой, и он, кряхтя, выбрался из постели. Часы на тумбочке показывали 03:42. Самое глухое время ночи. Питер натянул толстовку, проверил, что молния застегнута до подбородка, и на цыпочках вышел в коридор. Свет в гостиной был приглушен, горели только ночные панели по периметру пола, отбрасывая мягкое оранжевое свечение. Он добрался до кухни, налил воды и пил, стоя у стойки. И в этот момент услышал шаги. Тихие, босые, но уверенные. Из коридора, ведущего к спальням, показалась фигура. Тони Старк вышел на свет, и Питер замер со стаканом у губ. На Тони были только растянутая старая майка, открывавшая ключицы и часть груди, и свободные пижамные штаны, низко сидящие на бедрах. Он, видимо, тоже не спал. И он шел на кухню, не замечая Питера в полумраке. Времени на раздумья не было. Питер инстинктивно отступил в тень и застыл, надеясь стать невидимым. Это было глупо — прятаться в собственном доме посреди ночи, — но он не хотел объяснять, почему не спит. Тони подошел к холодильнику, открыл дверцу и несколько секунд изучал содержимое. Свет изнутри упал на его лицо, на шею, на плечи… А потом он выпрямился, держа в руке бутылку с водой, и повернулся так, чтобы закрыть дверцу. И Питер увидел. Майка Тони сбилась в сторону. Левая сторона груди была обнажена ровно настолько, чтобы разглядеть то, что под ней скрывалось. Точно такой же узор. Винные спирали и палочки, светящиеся золотым в холодном свете холодильника. Те же линии, те же завитки, в том же месте, над сердцем. Питер перестал дышать. Воздух словно выкачали из гостиной, оставив его в вакууме, в котором билось только одно слово: Невозможно. Невозможно. НЕВОЗМОЖНО. Стакан выскользнул из ослабевших пальцев и с грохотом разбился о пол. Тони вздрогнул, обернулся. Вода из бутылки плеснула на стойку, но он не обратил на это внимания. Его взгляд впился в Питера, застывшего в углу с лицом белее мела. — Пит? Какого черта? Питер не мог ответить. Он смотрел на грудь Тони, на метку, которую не скрывала теперь уже окончательно съехавшая майка. Глаза Тони сузились. Он шагнул ближе, и свет ночных панелей упал на его лицо, высветив странное выражение — не удивление, нет. Скорее, мрачное понимание. Словно он знал. Или догадывался. — Питер, — сказал он, и голос его прозвучал низко и серьезно, без тени привычного сарказма. — Что у тебя на груди? Покажи. Питер сделал шаг назад, врезавшись спиной в стену. Ладони взмокли. Он инстинктивно прижал руку к сердцу, прикрывая метку через ткань толстовки, но этот жест был красноречивее всяких слов. — Ничего, — прошептал он. — Ничего, Мистер Старк, я просто… я разбил стакан, простите. — Не лги мне, — в голосе Тони зазвенела сталь. — Ты прячешься в толстовках неделю. Ты бледный, не спишь и падаешь на тренировках. Я бы сказал, что ты подсел на что-то, но у нас в Башне нет наркоты. Так что это другое. Он подошел вплотную. Питер почувствовал тепло его тела, запах металла, кофе и чего-то еще, сугубо Тони, и его охватила паника. Он не мог допустить, чтобы Тони увидел. Потому что если он увидит — все изменится. Он не знал, как именно, но чувствовал это каждой клеточкой. — Покажи, Пит, — повторил Тони мягче, почти ласково, но от этой мягкости стало только страшнее. — Я тоже это скрываю. И нам нужно поговорить. Питер зажмурился. Бежать было некуда. И тайна, которую он так старательно оберегал, рассыпалась в прах. Он медленно, не открывая глаз, потянул молнию толстовки вниз. Ткань разошлась, открывая футболку, под которой горела винная метка. Тишина длилась вечность. А потом Тони выдохнул — длинно, тяжело, и в этом выдохе Питеру послышалось что-то, от чего его сердце пропустило удар. — Вот дерьмо, — пробормотал Тони. — Я надеялся, что мне показалось. Питер открыл глаза. Тони стоял в шаге от него, и теперь он не пытался прикрыться. Майка свободно висела, и метка была видна полностью — сестра-близнец метки Питера, только линии на груди Тони казались более четкими, словно проступили давно и уже не бледнели. — Что это? — прошептал Питер, и это вырвалось жалобно, как у ребенка, который не понимает, почему ему больно. Тони долго смотрел на него, и в его глазах читалась сложная смесь эмоций: тревога, злость, странная, неуместная нежность. — Не знаю, карапуз, — сказал он наконец. — Но завтра мы пойдем к Беннеру. Оба. И будем надеяться, что это просто какая-то очень дурацкая шутка природы. Он наклонился, поднял осколки стакана и выбросил их в утилизатор. Затем выпрямился и, проходя мимо Питера в коридор, положил руку ему на плечо. Задержал на секунду дольше, чем требовалось. — Иди спать, Пит. Завтра будет тяжелый день. Питер остался один в темной гостиной, прижимая ладонь к груди, где под тканью пульсировала метка. Теперь она казалась не просто символом. Она казалась клеймом. И он понял с пугающей ясностью: что бы ни сказал завтра Брюс, жизнь уже никогда не будет прежней.