Социофобия

Когда огромные двери Большого зала распахнулись, я почувствовал, что мой желудок просто растворился. Это было точь-в-точь как тогда. Те же высокие потолки, тот же гул сотен голосов, та же невыносимая яркость. Только вместо прожекторов в воздухе парили тысячи свечей. Они дрожали, и мне казалось, что они насмехаются над моим собственным дрожанием. Я шел в середине шеренги, стараясь спрятаться за спину высокого мальчика впереди. «Не смотри по сторонам, Невилл. Смотри в затылок. Просто в затылок», – приказывал я себе. Но глаза предательски скользили вправо и влево. Четыре стола. Четыре бесконечных ряда лиц. Тысячи глаз. Казалось, шум в зале затих, как только мы вошли. В этой внезапной тишине я слышал только шарканье своих ботинок по каменному полу. Мне казалось, что этот звук разносится по всему замку, как грохот барабана. «Посмотрите, – шептали свечи, – посмотрите, идет тот самый мальчик, который забыл слова. Тот самый, который не может связать двух слов». Впереди, на возвышении, стоял табурет. А на нем старая, грязная, заплатанная шляпа. Она была одна в центре внимания. Это была сцена. Самая настоящая сцена. И я знал, что мне придется на нее выйти. Профессор Макгонагалл развернула свиток пергамента. Каждый раз, когда она называла имя, мое сердце подпрыгивало к самому горлу. — Гермиона Грейнджер! Девочка, которая помогала мне искать Тревора, почти побежала к табурету. Она выглядела уверенной, хотя и немного суетливой. Я позавидовал ей. Позавидовал тому, что она может просто идти, когда на нее смотрят, и не падать. И вот, это случилось. Имя, которое я боялся услышать больше всего на свете. — Долгопупс, Невилл! В голове что-то щелкнуло. Свет свечей вдруг стал ослепительно белым, точно как те прожекторы в детстве. Я сделал шаг вперед. Ноги были как чугунные тумбы, я их почти не чувствовал. Я прошел всего два метра, когда это произошло. Мысок моего правого ботинка зацепился за неровность плиты. Я взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но гравитация была против меня. Я рухнул. Прямо посреди зала. С гулким, позорным стуком. По залу прокатился смешок. Сначала один, короткий, как выстрел, а затем – волна. Тот самый звук, который преследовал меня в кошмарах все эти годы. Они смеялись. Старшекурсники, мои будущие одноклассники, все они видели мой позор. В ушах зазвенело. Я чувствовал, как краска заливает лицо, шею, уши. Мне хотелось, чтобы пол разверзся и поглотил меня, чтобы я оказался в подземельях, в лесу, где угодно, лишь бы не под этим градом насмешливых взглядов. Я поднялся, пошатываясь. Колени дрожали так сильно, что я едва дополз до табурета. Я сел на него, и мир вокруг закружился. Я не видел лиц, только расплывчатые пятна мантий. Шляпа опустилась мне на глаза, и – о, спасибо небу! наступила темнота. Она закрыла меня от этого мира. Она спрятала меня. — Хм-м, – произнес тихий голос прямо у меня в голове. – Интересно. Страх... очень много страха. Ты боишься сцены, малыш? «Я хочу исчезнуть, – взмолился я про себя, вцепившись в края табурета так, что дерево затрещало. – Пожалуйста, просто спрячьте меня где-нибудь, где меня никто не увидит. В подвал... в теплицы... подальше от всех этих глаз». — Спрятать тебя? – задумчиво переспросил голос. – Да, я вижу эту рану. Тот смех... он всё еще звучит в тебе, верно? Ты думаешь, что если тебя не будут замечать, то тебе не смогут причинить боль. Ты ищешь покоя, ищешь тишины. «Да, – лихорадочно думал я. – Пожалуйста. Я не герой. Я не смогу быть на виду. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое». Шляпа замолчала на мгновение, и я почувствовал, как она проникает в самые потаенные уголки моей памяти, туда, где я прятался за кулисами, глотая слезы. — В тебе есть верность, Невилл Долгопупс. Верность своей боли и своим корням. И в тебе есть трудолюбие, ты готов часами возиться в земле, лишь бы не сталкиваться с миром людей. Ты добр, и ты ценишь честность, потому что сам пострадал от жестокой лжи этого мира. Гриффиндор мог бы выжечь твой страх огнем, но... возможно, тебе нужна не битва, а почва. Тебе нужно место, где тебя не будут заставлять петь, если ты этого не хочешь. Где тебя оценят не за громкий голос, а за доброе сердце. Я затаил дыхание. Темнота под шляпой казалась мне самым безопасным местом во вселенной. — Что ж, – мягко произнес голос. – Пусть будет так. Там ты найдешь друзей, которые не станут смеяться, когда ты споткнешься. Они просто помогут тебе встать. — ХАФФЛПАФФ! – выкрикнула Шляпа на весь зал. Я сорвал её с головы. Оглушительный шум аплодисментов ударил по ушам, и я снова вздрогнул, ожидая насмешек. Но когда я посмотрел в сторону стола, над которым висел желтый флаг с барсуком, я увидел нечто странное. Они не просто хлопали. Они улыбались. Мальчик с добрым лицом (кажется, его звали Седрик) приветливо махнул мне рукой. Девочка с косичками подвинулась, освобождая место, и в её взгляде не было того оценивающего холода, который я видел у других. Я встал, на этот раз стараясь идти очень осторожно. Мои ноги всё еще дрожали, но когда я шел мимо столов, я смотрел не в пол, а на этот желтый островок тепла. Я сел на край скамьи, и кто-то тут же пододвинул мне тарелку с пирожками. — Привет, Невилл, – тихо сказал Седрик, наклонившись ко мне. – Не переживай, я тоже в первый день чуть не снес этот табурет. Здесь скользко. Хочешь сока? Я посмотрел на него, потом на сок, потом на свои дрожащие руки. И вдруг понял: здесь не было прожекторов. Здесь не было судей. Здесь были просто люди, которые ели ужин. Впервые за много лет комок в моем горле стал чуть меньше. Я не стал невидимым, нет. Но здесь, за этим столом, мне впервые показалось, что быть видимым – это не всегда больно. Я взял кубок с соком и впервые за весь вечер позволил себе очень слабую, почти незаметную улыбку. Шоу талантов закончилось. Началась жизнь. И, кажется, в этой жизни мне разрешили просто быть собой.