Плод Мучений: Клетка из Плоти и Крови

**Пролог**

Вкус крови. Не крови демона, и даже не его собственной. Вкус крови на его губах, смешанный со слюной, которую он уже не узнавал. Денджи отступил. Его дыхание, короткое и неровное, разорвало тяжелую тишину гостиной. Комната была окутана теплым сумраком, пронзаемым лишь бледным светом уличного фонаря, проникающим сквозь задернутые шторы. Она наблюдала за ним, неподвижно, а тонкая алая нить медленно тянулась от уголка ее рта к подбородку. Ее глаза, обрамленные слегка длинной рыжей челкой, светились холодной интенсивностью, лишенной страха. Или, может быть, это была провокация. Он уже не знал. Он никогда не знал. — Ты… — его голос предал его, хриплое хрипение, угасшее, не успев обрести форму. Она не шевелилась. Сломанная фарфоровая статуэтка, но все еще стоящая. Кровь продолжала капать, капля за каплей, и он не мог не смотреть на это зрелище, чувствуя, как у него скрутило живот. Это была его вина. Его рука, все еще дрожащая, несла на себе след удара. Тусклое, пульсирующее красное пятно. Его крови. — Ты голоден, Денджи? — прошептала она едва слышным голосом, и слова проскользнули между ее окровавленными губами. — Я кое-что приготовила для тебя. Он отвернулся, охваченный приступом тошноты. Это «кое-что» представляло собой тарелку с рисом и рыбой, стоящую на маленьком кофейном столике, нетронутую. Она была едва ли теплой. Он не притронулся к ней. Он никогда к ней не прикасался. — Я не голоден, — ответил он, и в его голосе вновь прозвучала привычная резкость. Он отошел от футона, его шаги тяжело стучали по скрипучим доскам пола. — Оставь меня в покое. Она улыбнулась — едва заметным движением, которое лишь слегка приподняло уголки ее губ, обнажив клыки. Кровь на ее подбородке даже не смутила ее. — Я не могу оставить тебя в покое, Денджи. Ты вернул меня. Ты удержал меня. Я твоя, разве не так? Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Воспоминание о той ночи, несколько месяцев назад, ударило его с силой молота. Спокойный силуэт его сестры, Смерти, ее пустые глаза, смотрящие на него с древним знанием. — Она там. В аду. Он отказался. Он кричал, угрожал. Но Дьявол Смерти не знала страха. Возможно, их сестринская черта. Она просто положила ледяную руку ему на плечо, и ее слова эхом разнеслись в пустоте. И он уступил. Но сделал ли он это действительно ради мира, ради человечества? Или же ради того, чтобы удержать её, чтобы наказать её? Это был единственный способ, который его извращённый разум мог придумать, чтобы пережить этот новый ужас. Он повернулся к ней, и его взгляд скользнул по её силуэту. На ней была простая белая хлопковая футболка, на несколько размеров больше её; изначально она принадлежала ему, потому что одежда Пауэр иногда была слишком узкой в груди, чтобы в ней можно было спать. Ее волосы, когда-то безупречно уложенные, беспорядочно спадали на плечи. Она похудела, черты лица стали более резкими, почти угловатыми. Призрак той, кем она когда-то была. Но ее взгляд — он остался прежним. Взгляд, который проник в него насквозь, который манипулировал им, который любил и уничтожил его. — Умойся, — приказал он, указывая на полосу крови на ее лице. — Ты отвратительна. Она наклонила голову — медленное, почти грациозное движение. — Ты сделал меня отвратительной, Денджи. Это ты разбил мне лицо. Снова. Этот упрек, мягкий и острый одновременно, ударил его прямо в грудь. Он ненавидел это. Он ненавидел то, как она всегда переворачивала все с ног на голову, как превращала его насилие в его собственную вину. — Иди умойся, — повторил он, повысив голос, сделав его жестче. — И больше так со мной не разговаривай. Она поднялась с футона, ее движения были плавными и бесшумными. Она прошла мимо него, так близко, что он почувствовал запах ее кожи — странную смесь дешевого шампуня и металлического, почти железного запаха. Она направилась в маленькую примыкающую ванную, не сказав ни слова. Вскоре тишину заполнил звук льющейся воды. Денджи рухнул на диван, его взгляд был пуст. Семь собак сгрудились вокруг него, их тела были теплыми, а дыхание ровным — единственные безмолвные свидетели его ежедневного безумия. Он погладил по голове Тирамису, единственную, чье имя он запомнил за месяцы отсутствия их хозяйки. Он в конце концов узнал имена остальных, когда привёл её обратно к ним. Имена десертов, которые Макима — в момент, который он уже не мог представить себе нежным, — в конце концов дала им. Макарон, Эклер, Нуга, Мадлен, Шу, Карамель. Долгое время он называл их всех Скиттлз. До той ночи. До тех пор, пока не воцарилась эта новая мрачная рутина. Утром он пошел в старшую школу. Он играл роль нормального подростка, смеялся с Асой, разговаривал с Ёшидой, хотя он и обладал проницательным взглядом, который, казалось, проникал в бездну его души. Он охотился на демонов, в тайне разрывая на куски существ, угрожавших хрупкому миру города, хотя чувствовал далеко не незаметный взгляд некоторых агентов Общественной Безопасности, которые думали, что они хорошо спрятались. И каждый вечер он возвращался домой, в свою золотую клетку, где его ждал его собственный демон. Шум воды прекратился. Появилась Макима, с умытым лицом, с еще влажными волосами. На ней по-прежнему была белая футболка. И тогда он наконец заметил маленькое темное пятно. Она, несомненно, оттерла его мылом, чтобы стереть воспоминание о его предыдущем поступке. В конце концов, у него не было средств, чтобы обеспечить ее прежним гардеробом. Она села на диван напротив него, прижав колени к груди и обхватив их руками. Когда она посмотрела на него, он снова перевел взгляд на телешоу, к которому он делал вид, что интересуется. Но она продолжала смотреть. Как и всегда. — Скажи мне, Денджи, — начала она, и в ее голосе прозвучал более мягкий, почти любопытный тон. — Почему ты никогда не ешь то, что я готовлю для тебя? Он ответил не сразу. Его взгляд был прикован к холодному рису. Он вспомнил блюда, которые она раньше готовила для него — простые, сытные блюда, которые он поглощал с аппетитом голодающего человека. Он вспомнил тепло её руки на своей щеке, её смех, её обещания. Все это было ложью. Ловушкой. — Потому что я больше не голоден, — соврал он. На самом деле еда, к которой она прикасалась, которую она готовила, вызывала у него тошноту. Это было постоянным напоминанием о том, как она кормила его ложью и фальшивой нежностью, чтобы лучше контролировать его. Возможно, он боялся, что она его отравит, даже если сейчас она была на это неспособна. — Ты голоден, Денджи, — возразила она, и в ее голосе прозвучала нотка вызова. — Ты всегда голоден. Вот почему ты вернул меня, не так ли? Чтобы заполнить ту пустоту, которую я оставила в тебе. Он вскочил, и диван заскрипел от резкого движения. Собаки тихо заскулили, отшатнувшись. —Не неси чушь! — выпалил он. — Я вернул тебя, потому что у меня не было выбора! Потому что ты — чертова чума, и никто другой не смог бы с тобой справиться! Она посмотрела на него, ее выражение лица оставалось непоколебимым. — И все же ты держишь меня. Ты кормишь меня. Ты моешь меня. Ты защищаешь меня. Разве не этого ты всегда хотел? Семьи. Кого-то, кто зависит от тебя. Каждое слово было как укол, проникающий все глубже. Она знала его слабости. Она их создала. Он почувствовал, как поднимается ярость, теплой, ослепляющей волной. — Я тебя не защищаю! — он наклонился над ней, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица. Он чувствовал её лёгкое, ровное дыхание. — Я держу тебя в плену! Я наказываю тебя! Она не отступила. Её золотисто-жёлтые глаза смотрели на него, не мигая. — О, Денджи. Ты действительно думаешь, что это наказание? — с её губ сорвался лёгкий, горький смех. — Одиночество, изоляция, насилие, бессилие… это состояния, которые мне хорошо знакомы. Здесь страдаешь ты. А не я. Кровь стучала у него в висках. Он поднял руку, но тут же опустил ее, в отчаянии встряхивая. Удары больше не приносили ему того удовлетворения, что раньше. Они только подпитывали его собственную ненависть к себе. — Чего же ты хочешь? — спросил он, голос его дрогнул от изнеможения. — Хочешь, чтобы я убил тебя? Я уже сделала это. Ничего не изменилось. — Я хочу… — она замолчала, взгляд ее задержался на собственных руках — худых и бледных. Один ноготь был потемневшим от синяка. — Я хочу, чтобы ты был честен, Денджи. С самим собой. — Честен? — презрительно фыркнул он. — Ты — последний человек, который может говорить со мной о честности. — Возможно. Но я вижу тебя. Я вижу, кем ты стал. Палачом. Стражем. Ты занял мое место, не так ли? — она поднялась с дивана плавными движениями и подошла к окну. Ее пальцы коснулись занавески, но не раздвинули ее. — Ты построил эту клетку для меня, но и сам заперся в ней. Он смотрел на нее, беспомощный. Она была права. Он это знал. Каждый день он чувствовал, как погружается все глубже в эту тьму, которую сам же и создал. Желание мести, некогда столь чистое, превратилось в липкую грязь ненависти и одержимости. Он хотел сломить ее, заставить страдать так же, как она заставила страдать его. Но каждый раз, когда ему это удавалось, пустота внутри него становилась все шире. И все же он также знал, что в тот момент она встала с дивана, потому что часть ее боялась, что он снова ударит ее. Всё связанное с ней было ненастоящим, всё. — Я не ты, — прошептал он, скорее себе, чем ей. Она повернулась, её улыбка слегка расширилась, заставив кровь из прежней раны почти выступить на поверхность. — Ты хуже, Денджи. Ты — монстр, замаскированный под жертву. Я никогда не притворялась кем-то другим, кроме той, кем я была. А ты… ты лжёшь самому себе. На этот раз провокация была слишком сильной. Он схватил тарелку, стоявшую перед ним, и швырнул ее в стену рядом с ней. Она едва заметно вздрогнула, но этого хватило, чтобы он заметил. — Я не лгу самому себе! — закричал он. — Я не позволю тебе снова сломать меня! Ее глаза не мигали. Она смотрела на него, ее выражение лица было странно спокойным. — Ты уже сломан, Денджи. И я — единственная, кто может склеить осколки обратно. Ярость сменилась глубоким отвращением — не к ней, а к самому себе. Он думал, что сможет контролировать её, доминировать над ней. Но она продолжала манипулировать им, даже будучи прикованной, даже будучи ослабленной. — Оставь меня в покое, — повторил он, и его голос был не более чем измученным шепотом. Он направился к входной двери, открыл ее и вышел, не оглядываясь. Улицы города были пусты, по ним дул холодный ветер. Мерцали неоновые огни, их бледное сияние отражалось на мокром асфальте. Денджи шел без цели, его тяжелые шаги эхом разносились в ночной тишине. Он думал о том, что она сказала. Он думал о клетке. Он думал о себе. Он ненавидел ее. Он ненавидел себя. Почему? Почему он не мог воплотить мечту, которую Почита заставил его обещать?

***

**Несколько месяцев назад.**

Мир смог вздохнуть спокойно, но Денджи — нет. Месяцы тянулись бесконечно — череда серых дней, когда существование казалось изношенной нитью. Город гудел, словно чудовище из бетона и стекла, забывшее собственное прошлое, с едва затянувшимися шрамами. Демоны продолжали рыскать по ночам — голодные тени, которых Человек-Бензопила, ставший более осторожным и утомленным, разрывал на куски. Он жил в той же квартире, которую когда-то делил с Пауэр, — в помещении, слишком просторном, где витали эхо угасшего смеха и стойкий запах ржавчины. Семь собак Макимы, выживших после кровавой бойни, которую он с трудом мог вспомнить, заполняли эту пустоту. Тирамису — единственное имя, которое он запомнил, — следовал за ним повсюду, как верная тень. Остальные были лишь неуклюжими попытками, сладкими словами, брошенными в надежде на признание: Скиттлз, Скиттлз, еще один Скиттлз. Никто из них по-настоящему не реагировал на имена; их хвосты виляли лишь при взгляде на полные миски. Мявка, кошка Пауэр, сидела на спинке дивана как на троне, — комок черной шерсти, пережиток прошлого, которое отказывалось исчезать. Ее безмолвное присутствие было укором, постоянным напоминанием обо всем, что он потерял. Утром бледный луч солнца пробился сквозь грязные занавески, рисуя следы пыли в неподвижном воздухе. Денджи встал, инерция его тела тянула его конечности. Он схватил старую коробку с заплесневелыми хлопьями и встряхнул ее. Несколько хлопьев упали в миску. Собаки уже были начеку, их влажные морды были подняты к нему, в их дрожащих телах таилось сдерживаемое нетерпение. Он наполнил их миски, и звон металла эхом разнесся в тишине квартиры. Тирамису ел с тихой преданностью, а остальные толкались друг с другом, и их тихое рычание заполняло комнату. Мявка наблюдала за ними с величественным презрением. Когда он уже собирался уходить, его взгляд упал на слегка приоткрытый почтовый ящик. Из него слегка торчало письмо. Он открыл его и вытащил стопку иен. Ни записки, ни слов. Только запах бумаги и чернил. Кишибе. Это был их способ общения — безмолвный, жестокий обмен. Бывший охотник на демонов, который помог ему стереть следы его поступка после Макимы, время от времени проявлялся таким образом: он ни разу не показывался перед ним лично. Он знал, что Кишибе ищет реинкарнацию Демона Контроля, но Денджи больше ничего об этом не слышал. Кишибе записал его в старшую школу, чтобы дать ему менее подозрительное прикрытие, с тем чтобы он покинул Общественную Безопасность. «Нормальная» жизнь — или, по крайней мере, ее иллюзия. Он сунул деньги в карман, ощутив успокаивающий вес купюр у себя на бедре. Затем он надел школьную форму, став механической марионеткой среди других подростков. Грубая ткань терлась о его кожу, вызывая знакомое, но вечно неприятное ощущение. Он завязал галстук, узел странно туго обтягивал его шею. Он спустился по лестнице, а вокруг него пробуждался город в концерте автомобильных гудков и отдаленных голосов. Утро тянулось — череда уроков, на которых слова пролетали мимо него, скользя по нему, как вода по оконному стеклу. Он механически что-то набрасывал в тетрадь: абстрактные фигуры, стилизованные бензопилы. Прозвенел звонок на обед — освобождение. Он направился на крышу, туда, где они часто встречались. Ёшида уже ждал его, сидя у края, свесив ноги. Его форма была безупречна, а его черные как смоль волосы уложены так, что ни одна прядь не выбивалась из прически. В руках он держал идеальный бенто — миниатюрное произведение искусства с аккуратно нарезанными овощами и белым рисом. Харука сидел, сгорбившись, рядом с ним, его футболка была помята под школьным пиджаком, а кепка низко надвинута на глаза. Он громко жевал сэндвич из супермаркета, а жирная бумага лежала скомканной у его ног. — Эй, ребята, — окликнул Харука, с набитым хлебом ртом. Он протянул еще один завернутый сэндвич Денджи. — На, держи. Курица с майонезом, твой любимый. Денджи схватил его, почувствовав слегка липкую пленку. — Спасибо. Как всегда так изысканно, Харука. — он развернул сэндвич, и из него слегка высыпался куриный фарш. Йошида приподнял бровь, в его взгляде мелькнула улыбка. — Тебе стоит есть что-нибудь более… сбалансированное. Этот бенто, например, содержит все питательные вещества, необходимые для учебного дня. — он подбородком указал на свой обед. — Да, да, твой бенто для богачей, — отпарировал Харука со смехом. — Мы же простые люди. Мы едим то, что найдем, — он залез в карман и вытащил маленький пластиковый пакетик. В воздухе распространился резкий сладковатый запах. — С другой стороны, для пищеварения у меня уже кое-что есть, — он достал скрученный косяк, тонкий и изящный. Денджи бросил взгляд на Ёшиду. Его лицо ничего не выдавало. Он протянул руку. — Давай, передавай, — они делились такими моментами уже более двух месяцев — Харука искал спасения, а Денджи — своего рода анестезии. Харука зажег косяк, сделал длинную затяжку, а затем передал его Денджи. Дым щипал Денджи горло, но он задержал его, чувствуя, как тепло распространяется по легким. Он медленно выдохнул, и из его губ вырвалось молочное облако. Напряжение в плечах начало спадать. — Ты же знаешь, что это плохо, — без особого убеждения пробормотал Ёшида. Его взгляд блуждал по городу внизу. — Это незаконно. И это ухудшает твои умственные способности. Как ты собираешься готовиться к экзаменам? Харука громко рассмеялся. — Экзамены, Ёшида? Мы же в старшей школе, а не в университете. К тому же, это помогает переносить скуку. Жизнь не всегда бывает идеальным бенто. Денджи, зажав косяк между пальцами, кивнул. — Он прав. Это помогает думать о чем-то другом, — он сделал еще одну затяжку, и головокружение снова охватило его. — Понятно, — Ёшида вздохнул, слегка сжимая губы. — Но есть и другие способы справиться со стрессом, — он не стал вдаваться в подробности, понимая, что его совет не пойдет на пользу. Он знал, в каком состоянии находится Денджи — эта постоянная меланхолия, эта пустота, грызущая его изнутри. — Эй, Денджи, — Харука наклонился, понизив голос. — Ты видел последнее видео с Человеком-Бензопилой? Вчера вечером он разделался с этим кальмаровым демоном. Это было просто безумием! Щупальца летели во все стороны, — его глаза сияли от возбуждения. — Я бы отдал что угодно, чтобы встретиться с ним. Как думаешь, он крутой в реальной жизни? Или супер мрачный? Денджи пожал плечами, затянувшись из косяка. — Не знаю. Он просто парень, который убивает демонов, так ведь? — он почувствовал, как на него устремился взгляд Ёшиды — безмолвное предупреждение. — Просто парень? Но это же Человек-Бензопила! Он победил Демона Огнестрела! Герой, который спас нас! — Харука зажигался, размахивая руками. — Уверен, он суперкрутой, весь в шрамах. И со стальным взглядом. Не как мы, школьники. — Может, он просто вечно голодный, — пробормотал Денджи, думая о своих собственных мотивах, таких простых и в то же время таких сложных. — Голодный? По чему? По справедливости? — По хлебу. По мясу. Всему, чего ему не хватает. Ёшида вмешался, его голос был спокоен, но тверд. — Харука, тебе стоит успокоиться. Человек-Бензопила — публичная личность, но у него тоже есть право на частную жизнь. Спекулировать на тему его личной жизни — не очень уважительно. Харука надул губы. — Да ладно тебе, мистер Мораль. Но признайся, тебе тоже интересно, разве не так? Ёшида отпил глоток зеленого чая. — Мне в основном интересно, когда ты перестанешь отравлять себе легкие. Они доели сэндвичи, дым от косяка поднимался в чистый воздух. Мир, увиденный с крыши, казался меньше, более управляемым. На мгновение Денджи забыл обо всем. Когда перерыв закончился, они спустились вниз. В переполненных коридорах они столкнулись с Асой. Она прижимала книги к груди, а взгляд ее блуждал. Ёшида остановился. — Аса. Встреча будет после уроков в Клубе Охотников на Демонов? Она вздрогнула, ее взгляд остановился на Денджи, а затем на Ёшиде. — О… да. Конечно. У меня есть… у меня есть записи, которые я хочу вам показать, о миграционных привычках летающих демонов, — она начала болтать, ее речь ускорилась, руки неловко жестикулировали. — Это увлекательно. Знаете, то, как они используют восходящие потоки воздуха, чтобы экономить энергию, а их репродуктивное поведение напрямую связано с лунными циклами… Денджи слушал, немного ошеломленный. Она была умной, но ее навыки общения были практически нулевыми. Иногда ему казалось, что она аутистка, из-за чего могла так глубоко погружаться в свои темы. — Очень интересно, Аса, — прервал её Ёшида с вежливой улыбкой. — Мы это обсудим. Денджи, Харука, нам пора. Харука кивнул Асе. — До скорого, библиотекарша! Они ушли. Денджи бросил последний взгляд на Асу, которая снова погрузилась в свои записи. Позже днем, после бесконечных уроков, на которых его голова наклонялась вперед больше, чем ручка, которая делала записи, Ёшида настоял, чтобы Аса и Денджи сопровождали его в библиотеку для исследования. Когда он оставил их на минуту одних, сославшись на срочный звонок, между ними воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц. Затем Аса подняла глаза от книги, и её щеки слегка порозовели. — Денджи… а ты… как ты думаешь, демоны могут испытывать любовь? — прошептала она. Денджи посмотрел на неё, удивлённый вопросом. — Не знаю. Я никогда не спрашивал демона, влюблялся ли он. — Может, они влюбляются так же, как и мы. Правда? А ты… как… как человек, ты чувствуешь любовь, да? — она слегка наклонилась к нему, пристально глядя ему в глаза — в ее взгляде была необычная интенсивность. Денджи почувствовал себя почти неловко. — Ты когда-нибудь был влюблен, Денджи? — Да. Ну… думаю, да, — ему было не по себе. Разговор принимал странный оборот. Обычно она была такой неловкой, но сейчас казалась… смелой. Это было флиртом? С ней он никогда не знал наверняка. — И… ты думаешь, что однажды ты мог бы… влюбиться в меня? — спросила она прямо, едва слышным голосом. Ее глаза, обычно уклоняющиеся, смотрели на него с новой дерзостью. Почему ее отношение к нему иногда так полностью менялось? Денджи моргнул. Тишина стала тягостной. Он не знал, что ответить. Его сердце забилось чуть быстрее, странное тепло подступило к щекам. Но он почувствовал, как сердце сжалось до предела, когда ее рука скользнула на его бедро. Черт возьми, Аса?! Не успел он сформулировать ответ, как сладкий, медовый голос нарушил тишину. — Денджи-кун! Вот ты где! Фумико. Она появилась рядом с ними, ее черные волосы сияли в двух косах, а форма Бюро Общественной Безопасности была безупречна. Она должна была присматривать за ним, но, судя по всему, в основном просто кружилась где-то рядом. Она встала между Денджи и Асой, обняв Денджи за плечо. — Я тебя искала в Клубе Охотников на Демонов! Мне сказали напомнить тебе о твоей следующей миссии. Маленький крысиный демон в окрестностях — ничего серьезного, но с ним нужно разобраться, — она улыбнулась — улыбкой чуть слишком широкой, чуть слишком фальшивой. Аса отшатнулась, ее лицо закрылось, щеки снова побледнели. Она опустила взгляд на свою книгу. — Ах… понятно. Я… тогда я пойду. Мне еще нужно поработать над исследованием, — она резко встала, прижав к себе книги, и ушла, не сказав ни слова. Денджи хотел потянуться к ней, но кое-кто все еще крепко сжимал его руку. Денджи вырвался из объятий Фумико, хотя и сожалел о том, что ее грудь теперь была прижата к его руке. — Тебе не нужно было этого делать. Я и так бы оказался в Клубе. — Делать что, Денджи-кун? Я просто выполняю свою работу, — ее глаза блеснули неоднозначным весельем. — К тому же, тебе явно не по себе, когда девушки задают такие личные вопросы, не так ли? — Это не твое дело, — он почувствовал, как раздражение нарастает. Фумико была странной. Всегда на грани, всегда дразнит его. Он вспомнил тот раз, когда она просунула фото под дверью кабинки в школьном туалете — черт, какая же она… — О, но все, что касается тебя, — это мое дело, Денджи-кун. Это моя работа, — она наклонилась ближе, и ее сладкий аромат окутал его. — И если тебе нужно расслабиться после миссии, знаешь, я могу тебе помочь. Я в этом очень хороша, — ее взгляд скользнул к его губам. Денджи отступил назад. — Мне не нужна твоя помощь, чтобы расслабиться. Ты говорила, что мне нужно поохотиться на демона? — он попытался сменить тему, атмосфера становилась слишком удушающей. — Да, да. Маленькая крыса. Но знаешь, ты мог бы быть более… благодарным, — она надула губы, как избалованная маленькая девочка. Затем Денджи услышал пронзительные крики, доносившиеся где-то недалеко. Знакомый звук — звук, который прорезал городской шум и врезался ему в уши. Страх. — Это не крыса, — прошептал он, его взгляд стал жестким. — Это что-то другое, — он отвернулся от Фумико, его тело уже напряглось, готовое к действию. — Денджи-кун, подожди! — Фумико попыталась удержать его, но он уже исчез, мчась по переполненным коридорам. Он сбежал по лестнице, сердце колотилось, чувства были начеку. Крики приближались, становились отчетливее, наполненные инстинктивной паникой. Он выбежал на улицу, городской шум усилился. Собралась толпа, люди указывали на здание. С крыш вырисовывался гигантский силуэт — темная и колючая масса. Демон Иглы. Кошмарное существо, все тело которого покрыто миллионами тонких, блестящих, острых иголок. Они вибрировали, издавая высокий свист, пронзавший барабанные перепонки. Его глаза, светящиеся красным, сканировали толпу внизу. Страх перед иглами — самая распространенная, самая коварная фобия — обрёл форму. Демон питался этом страхом, становясь все больше с каждым дрожью, каждым криком. — Это кошмар! — Он нас убьет! — Бегите! Паника охватила толпу. Люди падали, спотыкались. Демон Иглы издал пронзительный хохот, звук, который скреб душу, и на улицу обрушился дождь из иголок, пронзая асфальт, машины, одежду. Крики боли смешались с криками ужаса. Денджи не колебался. Он дернул за шнур на груди. Из его рук и головы вырвались бензопилы, зарычав в унисон. Кровь брызнула; трансформация была жестокой, болезненной, но освобождающей. Человек-Бензопила. Он был Человеком-Бензопилой. Он прыгнул, ударив ногами по стене здания, что оттолкнуло его вверх. Иглы свистели вокруг него — сверкающие дротики. Он уклонялся от них с жестокой ловкостью, металл его бензопил разбрасывал искры. Демон Иглы заметил его. Его красные глаза приковали его взгляд. — Ты! Человек-Бензопила! Твои пилы — ничто иное, как комариные укусы по сравнению с моими иглами! — он выпустил залп более толстых и длинных игл — смертоносных копий. Денджи разрезал их на куски, и в воздухе раздался звук лезвий, прорезающих металл. Он приземлился на руку дьявола, его бензопилы впились в щетинистую плоть. Демон закричал — это был резкий, пронзительный звук. — Ты всего лишь кучка страхов, — прорычал Денджи, его голос искажался ревом двигателей. — А я — их конец. Он начал карабкаться по руке дьявола, его бензопилы разрывали иглы на тысячи кусочков. Дьявол пытался стряхнуть его, ударить другой рукой, но Денджи был слишком быстр, слишком свиреп. Он добрался до плеча, затем до шеи. Дьявол пытался пронзить его, но его движения были медленными, скованными болью. — Ты ничто! — кричал дьявол, и его голос дрожал. — Страх перед иглами невероятный! Я непобедим! — Ты просто грязь, которую я собираюсь убрать, — ответил Денджи, когда его бензопилы приблизились к голове демона. Он почувствовал, как разрывается плоть, как хрустят кости под его лезвиями. Кровь демона была не красной, а бледно-зеленой, слизистой и пахла дезинфицирующим средством и ржавчиной. Он вонзил свои бензопилы в череп демона, лезвия вращались на полной скорости. Демон Иглы издал последний крик — звук, закончившийся бульканьем. Гигантское тело рухнуло, его иглы разлетелись на миллион сверкающих осколков. Дождь из зеленой крови обрушился на окружающие здания. Денджи упал назад на крышу, его тело было покрыто зеленой кровью и обломками игл. Он почувствовал, как его охватывает изнеможение, когда трансформация исчезла. Он снова потянул за шнур, и бензопилы втянулись, освободив место для его человеческих конечностей. Он снова стал Денджи, но металлический привкус крови остался во рту, а едкий запах пропитал его одежду. Вдали зазвучали сирены полиции и скорой помощи. Ему нужно было уходить. Он спрыгнул с крыши, приземлившись в темном переулке, и исчез в тенях города. Пустота, на мгновение заполненная яростью сражения, настигла его, тяжелее, чем когда-либо. Он волочил ноги по освещенным неоном улицам, где в воздухе все еще витал запах крови и страха. Именно там она его ждала. Фами. Стройная фигура, короткие белые волосы обрамляли бледное лицо, тусклые фиолетовые глаза были прикованы к нему. Она стояла под мерцающим фонарным столбом, света которого не хватало, чтобы проникнуть сквозь непроницаемость ее взгляда. — Добрый вечер, Денджи. В ее голосе чувствовалась вечность, холодный шепот, прорезавший городской шум. Казалось, ветер затих, чтобы прислушаться. Он чуть не вздрогнул. Она выглядела так, будто сошла с экрана какого-то фильма ужасов. Денджи не смотрел на неё, его взгляд был устремлён вниз, на отражения огней в луже. Усталость вырезала тёмные круги под его веками, а сражение с Демоном Иглы только усугубило его изнеможение. — Чего тебе нужно, Фами? — Не Фами. Тишина затянулась. Денджи почувствовал, как сжался его желудок. Наконец он повернул голову и встретил её взгляд. Глаза непостижимой глубины, бездны, в которых плыли века небытия — оттенки серого и чёрного, казавшиеся поглощающими свет. — Ах да? Тогда кто ты такая? Гомер Симпсон? Учитывая количество пончиков, которые ты запихиваешь себе в глотку… — его голос едва слышно начал шептать. — Смерть. Тело Денджи напряглось. Он не шевелился. Ни крика, ни бегства. Только холодное смирение. Смерть. Это не имело смысла; он не понимал, к чему ведет этот разговор. Может, Харука что-то подмешал в тот косяк? Взгляд Фами — или Смерти — не выражал никаких эмоций. Никакого сожаления. Идеальная пустота. — Ты выглядишь удивленным, — ее тон был нейтральным, словно она описывала погоду. — И все же ты знал одну из моих сестер, Всадницу Апокалипсиса. Демона Контроля. Почему ты удивляешься мне? Ответа не последовало. Только осознание маскировки, о которой он и не подозревал. Он знал её как школьницу, члена Церкви Человека-Бензопилы. Он даже обедал с ней — миски рамена, обычные разговоры о занятиях. Но одно только упоминание о Демоне Контроля заставило его насторожиться. Откуда она знала о ней. О ней. — О чем ты говоришь, а? — вопрос прозвучал механически, без реальной надежды на ответ. — Это не имеет значения, — она отмахнулась от его вопроса усталым жестом, медленно взмахнув рукой, словно отгоняя муху. — Важно то, что ты сделал. И то, что ты должен сделать. Он почувствовал, как по его спине пробежал холодок, не зная почему. Инстинкт, как сказали бы некоторые. — Она не ушла, — ее взгляд упал на него, тяжелый и неумолимый. — Не совсем. Денджи ничего не сказал. Он не хотел признавать, что понял ее намек — о ком она говорила. Макима. Заткнись, черт возьми. Заткнись! Он съел Макиму. Он пожрал ее из любви, из отчаяния. Он стер ее, уничтожил. Так почему же ночная тишина и отдаленный звук сирен казались ему обвинением? — Ты уничтожил ее воплощение. Но не саму концепцию. Демон Контроля все еще существует, ты же догадываешься об этом. Только это все еще она. Она в аду. Неполная. Разбитая на осколки. Но все еще она. Неполная. Это слово эхом отзывалось в его голове. Оно объясняло кошмары, мимолетные тени в углу глаз, настойчивое ощущение, что часть ее все еще здесь, скрываясь в глубинах его сознания. Он полагал, что просто слился с ней, что она преследует его изредка из-за чувства вины за то, что он нарезал, приготовил и, наконец, с аппетитом пожрал ее — иногда даже добавляя чертовы приправы… — У нее больше нет контрактов. Нет рабов. Она слаба. Но именно по этой причине она опасна. Опасная. Слабая Макима. Это противоречие ударило его с полной силой. Слабая Макима — это непредсказуемая Макима, сила, выходящая из-под контроля. Просто… Макима? — Почему? — внутри него начала подниматься тупая ярость, жгучая жара в груди. — Если она слаба, она ничего не может сделать. Оставь её там! — он не верил в это. Он не хотел в это верить. — Все не так просто. Она будет стремиться восстановить себя. А когда Демон Контроля стремится восстановить себя, он пожирает всё на своём пути. Она превратит этот мир в ад. Ад, возможно, даже страшнее того, который ты знал. — Тогда убей ее! — голос Денджи был хриплым, разбитым. — Моей крови было недостаточно? Крови Пауэр?! Что еще я должен сделать?» — Убивать ее бесполезно. Она появится снова. Ты это знаешь. Возможно, даже в том же облике — я не знаю, как она вернулась в облике Макимы в этот раз… но это доказывает, какую опасность она представляет. Ее нужно сдержать. Сдержать. Это слово было наполнено смыслом. Денджи подумал о невидимой клетке, которую он построил вокруг себя, вокруг своих собственных желаний, своих эмоций. — И ты — единственный, кто может это сделать. Удар был жестоким. Он отступил назад, и его тело ударилось о фонарный столб. Холодный металл упирался в его спину, это была острая, но незначительная боль. — Нет. Я не могу. Я уже делал это однажды. Я съел её. Это ничего не дало. — Ты съел ее из любви, — поправила она его, голос ее по-прежнему оставался бесстрастным. — Именно это и оставило брешь. Слабость. Ее нужно полностью подчинить себе. А я не могу этого сделать; как Смерть, я могу лишь оставить ее на произвол судьбы, если использую свои силы. Он покачал головой, волосы прилипли к его потной лбу. Начался мелкий дождь, смывающий асфальт, но не грязь с его души. Каждая капля, казалось, несла на себе тяжесть его неудач. — Я не хочу. Я не могу. Она сломала меня. Она сломала всех. Пауэр, Аки… всех. — Она же тебя заново и создала, — взгляд Смерти не дрогнул. — Она дала тебе причину жить. Она научила тебя желать. Жаждать того, чего у тебя никогда не было. Жаждать. Это слово скрутило ему кишки. Жажда. Жажда всего, что она ему обещала, всего, что она у него украла. Горько-сладкая смесь. — Это тюрьма. Я не хочу быть ее тюремщиком. — Ты не будешь ее тюремщиком. Ты будешь ее хранителем. Ее хозяином. Единственным, способным удержать ее. Если ты этого не сделаешь, мир за это заплатит. Ценой, которую ты даже представить себе не можешь. Мир. Всегда был мир. Вечное бремя, груз, который он никогда не сможет сбросить. Он подумал об Асе, о Ёшиде, о Пауэр, об Аки. О Почите. Об обещании жить нормальной жизнью. Жизнью, которой у него никогда не было и никогда не будет. — Я не хочу. Я устал, — он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, но сдержал их. Он больше не плакал. Не из-за нее. Не из-за того, что было утрачено. — У тебя нет выбора. Она там. В аду. Она будет твоей. Полностью. Без ее влияния. Только ее сущность. Пустая оболочка, готовая наполниться твоей волей. Твоей. Это слово прозвучало со странной знакомостью. Она была его. Он съел ее. Она была в нем. Частью его. Или нет? — А если я откажусь? — Тогда я оставлю ее там. И она вернется. Более сильной. Более жаждущей. И она уничтожит все. Включая тебя. В особенности тебя. Не останется мира, который можно спасти, не останется Денджи, который может существовать. Он закрыл глаза, дождь на его лице смешивался с холодным, соленым потом. Город продолжал грохотать, равнодушный к разговору, определяющему его судьбу. Он ненавидел ее. Он желал ее. Он боялся ее. И теперь ему пришлось вернуть ее. Пульсирующая боль в сердце призвала его к порядку. Он снова открыл глаза. Его взгляд был пуст, но решителен. Внутри зажглось холодное пламя. — Что мне нужно сделать? Смерть посмотрела на него, в ее глазах мелькнуло что-то — удовлетворение? Это было едва заметное движение, незаметная кривизна ее тонких губ. — Ты уже делал это однажды. Ты знаешь, как. Но на этот раз ритуал будет другим. Более… интимным. Союз плоти и крови, воли и покорности. Интимным. Это слово вызвало у него тошноту — смесь отвращения и болезненного любопытства. Как будто поглотить её было недостаточно. — Расскажи мне. Она подробно описала шаги, холодную и точную литанию. Ритуал крови и плоти, нерушимая связь, которая соединит их навсегда. Ее голос был монотонным, каждое слово — как удар молота по сознанию Денджи. Она описала алтарь — не из камня, а из кожи; жертву — не зверя, а демона. Она объяснила разрезы, смешивание крови; тело Макимы должно было быть разграничено, полностью подчинено тому, кто вернет ее к жизни. Он слушал, его разум записывал каждое слово, каждый жест, каждую жертву. Его пронзило видение опустошенной Макимы, оболочки, полностью находящейся в его распоряжении. Тюрьма для неё, да, но и для него тоже. Когда она закончила, вернулась тишина, ещё более тягостная, чем прежде, отягощённая ужасом произнесённых слов. — Ты не обязан, — она произнесла эти слова, но он знал, что это ложь. Он должен был. Он всегда должен был. Судьба никогда не давала ему выбора. Он подумал о Мявке. О пустой квартире. О той нормальной жизни, которую он пытался построить, — хрупком фасаде, грозящем рухнуть. О собаках. Что она подумает? Без него все развалится. С ней все развалится тоже. — Я… — он замолчал, легкие жгло холодным, сырым воздухом. — Я не могу позволить ей уничтожить мир. Смерть кивнула — едва заметным движением. Ее лицо не выдавало никаких эмоций, представляя собой идеальную маску безразличия. — Хорошо. Предупреждаю тебя. Это будет нелегко. Она, вероятно, возненавидит тебя, узнав правду. Это будет бесконечный мрачный танец. — Я знаю, — он понял, что оказался в клетке в тот день, когда решил съесть ее. — И когда она будет здесь… ты должен удержать её. Навсегда. Она будет твоей, но также и твоим вечным бременем — некоторые могли бы даже назвать это благословением… мы станем свидетелями рождения нового демона; я уверена, что тебе удастся воспитать его должным образом, чтобы он не стал таким, как его предшественник. Навсегда. Это слово зазвучало, как мрачное эхо в ночи. Невидимая, но нерушимая цепь. Больше нечего было сказать. Смерть растворилась в темноте, ее сущность рассеялась в дожде, как растворяющийся туман. Денджи остался один, его тело дрожало, а сердце было тяжелым. Он согласился. Не из героизма, а из-за подавляющего морального истощения. Из-за ясности ума. Он был единственным выбором. И мир вновь лежал на его уставших плечах.

***

Ад не был пламенем; это была белая тишина, нарушаемая лишь хлопками миллиардов дверей, висящих в бесконечном небе. Денджи шел, его кроссовки погружались в траву, похожую на человеческие волосы. Воздух пах железом и старой пылью. Денджи двигался сквозь эту пустоту, его плотское тело казалось странно твердым среди этой эфемерности. Смерть привела его в точное место, туда, где сам воздух казался тяжелее. И тогда он увидел её. Шок был настолько сильным, что он подумал, будто его сердце — настоящее сердце, а не Почита — остановилось. Желудок скрутило от кислотной судороги. Руки, которые всего несколько часов назад разрывали Демона Иглы на куски, начали дрожать. Это не была ловушка. Это не была иллюзия Демона Ада. Запах… этот проклятый запах корицы и свежевыстиранного белья, пронзающий зловоние смерти. Это была она. Макима стояла посреди круга блуждающих дьяволов — чахлых, ползающих существ, которые должны были бы убежать от него, но оставались на месте, завороженные, с вывернутыми шеями, обращенными к ней. Она стояла прямо. Безмолвная. Ее густые красно-каштановые волосы ниспадали на плечи, ярким всплеском цвета в окружающей монохромности… она больше не обладала величием богини, но сохранила ту ужасающую ясность. Она не говорила; она шептала. Дыхание, вибрация, вплетающаяся в умы этих существ, уже заново плетущая невидимую паутину. Демон Скелета, сложенный из разъединенных костей, преклонил колени перед ней, его челюсти щелкали сухим звуком. — Госпожа… паутина расширяется. Слабые души… они отзываются. Макима слегка наклонила голову — движение было настолько едва уловимым, что могло бы быть ветром, если бы здесь был ветер. — Хорошо. Терпение — это добродетель, даже в пустоте. Ее голос — тихое шептание — несло в себе ту же ледяную власть. Денджи почувствовал, как его охватила тошнота. Одна часть его хотела кричать от радости, пасть на колени и умолять о взгляде; другая часть хотела выблевать собственные внутренности, чтобы запомнить вкус ее плоти, приготовленной с приправами, и не забыть этот ужас. — Прекрати, — прорычал он. Его голос прозвучал прерывисто, хрипло, как у избитого пса. Демон Скелета повернулся к нему, его пустые глазницы выражали безмолвное удивление. Макима, однако, не моргнула. Она медленно повернулась. Ее глаза — те гипнотизирующие круги — приковали его взгляд. У нее больше не было контракта с Премьер-министром Японии, больше не было сети шпионов, больше не было грубой физической силы. Она была уязвима. И все же страх, который она внушала ему, был чище, более концентрированным. Денджи шагнул вперед. Никакой трансформации. Никакого шума двигателя. Только он — сломленный подросток, приближающийся к женщине, которая превратила его в пепел. Он не тратил время на разговоры. Смерть объяснила ему все предельно ясно. Никаких речей. Только действие. Он бросился вперед. Движение было жестоким, без изящества. Он схватил ее за руку, крепко сжимая ее тонкое запястье. Прикосновение к ее коже было как удар, смесь знакомости и отвращения. Ее кожа горела. Он притянул ее к себе с бесполезной, жестокой силой, словно вырывая сорняк, прежде чем он задушит весь сад. Макима не сопротивлялась. Она позволила собой манипулировать, ее гибкое тело подстраивалось под движения Денджи. Она наклонила голову, и на ее губах расцвела небольшая, жестокая и меланхоличная улыбка. — Ты вырос, Денджи-кун. Звук его имени в ее устах был как удар ножом. Денджи не ответил. Он почувствовал провокацию, уверенность в том, что она уже победила, что даже в своем кажущемся поражении она сохраняла контроль. Он сжал ее так крепко, что слышал, как хрустят кости под его руками. Он искал ненависть, но нашел лишь жгучее отчаяние, первобытную жажду обладать ею, чтобы она больше не могла ускользнуть от него. Он не просто вытащил ее; он вырывал ее с корнями. Тени кричали, стоны протеста поднимались от окружавших ее демонов, но они не смели приблизиться. Присутствие Денджи— запах крови и бензопилы — отпугивало их. Внезапно улыбка Макимы исчезла. Ее глаза расширились, устремившись на точку за плечом Денджи. Воздух замер. Ее взгляд скользнул мимо него к силуэту, медленно материализующемуся в сером тумане Ада. Огромная тень, чернее пустоты, растянулась по полу Ада. — Сестра, — прошептала Макима. В голосе Макимы не было эмоций, но Денджи почувствовал напряжение, новую жесткость в ее теле. Смерть была угрозой, которой она не могла манипулировать. Смерть была здесь. Ее белые волосы, бледное лицо, бездонные фиолетовые глаза. Она шагнула вперед без спешки, без звука; ее присутствие высасывало то немногое тепло, что еще оставалось. Она не произнесла ни слова. Она подняла руку, и мир погрузился в мрачную тьму. Земля начала превращаться в вязкую темную жидкость, похожую на черную желчь. — Макима. Время пришло. Ритуал, — приказала Смерть. Ее голос звучал, как смертный звон забытого собора. Денджи почувствовал давление на руке, покалывание. Он посмотрел вниз. К нему вернулись слова ритуала Смерти. Он должен был стать сосудом, связующим звеном. Затем он ощутил первобытный импульс, древнее знание, влитое в его кровь благодаря договору со Смертью. Он толкнул Макиму на землю, на этот импровизированный алтарь из чёрной грязи и тишины. То, что последовало за этим, было одновременно священным и непристойным. Это был ритуал соединения, нечто гораздо более варварское, чем простой договор. Денджи наклонился над ней, прижавшись телом к ее телу. В этом не было нежности. Атмосфера Ада стала гуще, наполнившись статическим электричеством, заставившим заурчать бензопилы внутри Денджи. Под неумолимым и беспристрастным взором Смерти черный пол из желчи начал пузыриться. Это был примитивный союз, почти каннибалистический, напоминающий трапезу, которую он устроил из неё — но на этот раз она была жива. Макима смотрела на него, широко раскрыв глаза, и искра удивления наконец выдала её бесстрастие. Денджи бросил Макиму на темный алтарь из грязи. Она упала, утратив грацию, и её рыжие волосы рассыпались, словно кровавое пятно на окружающей тьме. Денджи набросился на нее, своим весом придавливая ее к мягкой земле. Денджи большим ногтем глубоко порезал себе ладонь, там, где кожа была самой нежной. Он почти не чувствовал боли, заглушенной адреналином. Он прижал свою окровавленную руку к лицу Макимы, размазывая ее фарфоровые черты ярким, теплым красным, несмотря на ее тщетные попытки оттолкнуть его. Его пальцы, грубые и дрожащие, спустились по ее горлу, прокладывая кровавые борозды вдоль ключиц к впадине груди, заканчивая свой путь на животе и ниже, сквозь тонкую ткань, которую она носила. Он маркировал свою территорию, подумал он. Он запечатывал свою пленницу. — Что… Он не дал ей времени закончить. Ему пришлось укусить свою ее, смешав свою кровь с ее в объятии, которое было скорее борьбой, чем любовью. Ее круглые зрачки резко сузились. Впервые Денджи увидел, как ее губы раскрылись не для того, чтобы произнести фразу, а для неровного вздоха. Ее грудь поднималась и опускалась, выдавая инстинктивную панику, которую ее разум отказывался признавать. Она больше не была субъектом контроля; она становилась объектом. Внезапно внешний мир исчез. Рев бензопил превратился в глухое и мощное биение сердца. Пам-пам. Пам-пам. Это было странно, тревожно. То, как он прижимал руки к ее коже, ощущение его короткого дыхания на ее шее… Денджи почувствовал себя первым человеком, столкнувшимся с первым демоном, в сатанинской пещере, еще до того, как мир получил свое имя. Он вдыхал ее запах, пробовал на вкус ее соленую кровь, терялся в текстуре ее плоти с жадностью, которая пугала его самого. Это было взаимное поглощение. Он не просто возвращал ее к жизни; он впитывал ее в свое собственное существование. Пам-пам. Пам-пам. Макима, лежащая под ним, издавала тихие, приглушенные звуки — стоны вынужденной покорности, ее глаза были устремлены в пустоту, пока узы скреплялись. Он кусал ее в других местах, пока не пошла кровь, смешивая их сущности в каннибалистическом объятии. Руки рыжеволосой, которые сначала пытались оттолкнуть его, сжались на спине Денджи, ее ногти вонзились в его кожу. Она пыталась сопротивляться, остаться Макимой, остаться Демоном Контроля, но ритуал был осквернением самой ее сущности. Она чувствовала, как кровь Денджи течет в нее, не как яд, а как лекарство. Что-то теплое, ужасно живое; она посмотрела на Денджи с чистым ужасом, возможно, в мгновении дьявольской ясности поняв то, чего он все еще не осознавал: Смерть только что вынесла приговор. Она наблюдала, ее холодное присутствие действовало как катализатор. Каждый стон, каждая пролитая капля крови, каждое соприкосновение кожи с кожей было еще одной нитью в их невидимой цепи. Пам-пам. Пам-пам. — Денджи… Голос Почиты резонировал — не в его ушах, а прямо в его спинном мозге. Это была нежная вибрация, почти печальная. — Денджи, послушай меня внимательно. Денджи, вцепившись руками в плечи Макимы, замер. Почита? — Денджи. Смерть ничего не уничтожает, она преобразует. Ты думаешь, что приковываешь её, чтобы заставить замолчать, но твоё тело сейчас дарит ей новую жизнь. Почита? Почита?! Куда ты ушел?! Вернись! Вернись, я умоляю тебя! Смерть сделала ещё один шаг, не сводя с них взгляда. Она прошептала слова на забытом языке — заклинание, от которого задрожали кости. Он почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он дернул за шнур на груди, отчаянно пытаясь вспомнить слова Почиты. Из его рук вырвались бензопилы. Знакомый рев двигателей эхом разнесся, разрывая тишину Ада. Это был звук жизни, разрушения — жестокий контраст со смертельной тишиной, окружавшей их. Денджи почувствовал, как через него прошла странная сила, связь не только с Макимой, но и с самим Адом. Часть его почувствовала, как она растягивается, скручивается, сцепляется. Макима выдохнула слабый вздох, почти неслышный. Ее тело стало тяжелее в руках Денджи, ее глаза на мгновение закрылись. Часть ее — сущность — казалось, отделилась и слилась. — Связь закреплена, — объявила Смерть, ее голос стал громче, яснее. — Она твоя, — Денджи почувствовал, как медленно возвращается в реальность, как и во все те моменты, когда он позволял Почита взять контроль над своим телом, пока не забывал о собственном существовании. Он почувствовал, как вес этих слов — жестокая правда, которую они содержали — течет так же, как металл его бензопил, позволяя его коже вновь появиться. Она была его. Бремя, ответственность, взаимная тюрьма. Затем — головокружение, тошнота, ощущение свободного падения. Пространственный разрыв. Запах крови и Ада внезапно сменился запахом пыли и старого ковра. Денджи обнаружил, что стоит на коленях на полу своей квартиры. Макима лежала перед ним, прижав колени к груди; ее смятая одежда была испачкана кровью — его, ее собственной, смешанной с его — волосы были растрепаны, а взгляд был столь же пуст, сколь и ужасающе интенсивен. Она не плакала, но выглядела хуже чем Пауэр в тот день, когда появился Демон Тьмы. Снова воцарилась тишина, тяжелая, угнетающая. Почита молчал. Тишина в квартире больше не была тишиной одиночества, а тишиной нового ожидания. Он огляделся. Семь собак стояли неподвижно, наблюдая за своей бывшей хозяйкой, словно за приходом Мессии; настороженные, они подошли, обнюхивая пришельца. Мявка, сидя на верхушке дивана, смотрела на них с любопытством, ее зеленые глаза сияли в полумраке. Квартира изменилась. Стены, казалось, сдвинулись ближе. Окна, хотя и не были зарешечены, казались непреодолимыми. Не было ни металлических цепей, ни наручников, ни магических замков. Но сам воздух стал тюрьмой. Теперь их связывал кровавый договор: она больше не могла уйти от него, а он больше не мог перестать быть ее тюремщиком. Денджи встал, его ноги дрожали. Он посмотрел на Макиму, которая оставалась лежать на полу, словно пустая оболочка, сломленная, но он знал, что её разум уже проводит вычисления. Она была здесь. Его вечное бремя. Не было видимых цепей, не было решёток. Но тюрьма была вполне реальной. Тюрьма из плоти и крови, из ненависти и одержимости. И он был её стражем. Он получил то, что хотел. Он вернул её. Но, глядя на свои руки, всё ещё запачканные кровью ритуала, Денджи понял, что тюрьма была построена не только для неё. Он только что запер себя вместе со своим собственным демоном. Теперь он был привязан к тому ужасу, который любил больше всего на свете.