Плод Мучений: Клетка из Плоти и Крови

Тишина, царившая в квартире, не была тишиной покоя; это была тишина морга перед вскрытием, гнетущая пустота, где каждая пылинка казалась тяжелой, как тонна. Он снял галстук и бросил его на пол. Тело болело; каждая мышца была напряжена. Тишина в квартире была тяжелой, насыщенной их совместным присутствием. Он встал, ноги дрожали. Он почувствовал нарастающий голод, глубокий, древний голод, но у него не хватило сил пошевелиться. Макима открыла глаза. Медленно. Ее золотистые зрачки устремились на потолок, затем на Денджи. Ее взгляд был лишен эмоций, словно чистый лист, в то время как Денджи оставался неподвижным в центре комнаты, задыхаясь, его легкие все еще жгло серным воздухом Ада. Его руки свисали по бокам, скользкие от смеси пота, черной земли и крови, которой они поделились во время союза. Шок накрывал его волнами: это не было обманом, не было реинкарнацией с амнезией. Это была она. Это присутствие, которое вытесняло кислород, этот запах корицы, пронзавший зловоние кровавой бойни. Он вспомнил вкус ее плоти, когда он готовил ее, каждый кусочек был предназначен, чтобы стереть ее, и все же, вот она, дышащая, более реальная, чем его собственные воспоминания. Она больше не носила свою бюрократическую броню. На ней было темное платье, черное настолько, что казалось, оно поглощает тусклый свет неоновых вывесок. Крой был простым, почти монашеским, но облегал ее изгибы с такой точностью, что напомнил Денджи об ужасе их ритуала. Под тканью лежало тело, которым он обладал с первобытной жестокостью еще до самой Смерти. Он увидел следы: пурпурные синяки на бледной коже ее шеи, следы ногтей и укусов, которые он оставил на ней в ярости завета. Каждый след был печатью, напоминанием о том, что он завладел ею силой. Он… он… действительно сделал это? Адреналин рассеялся, уступив место священному ужасу. Прикосновение к этому телу мгновение назад казалось ему животной необходимостью. Теперь же одна только мысль о том, чтобы снова коснуться ее, заставляла его хотеть содрать с себя кожу. Он не понимал, что с ним произошло, но реальность его собственных действий доказывала, что он был инициатором, и винить больше некого. Он почувствовал, как желчь жжет ему горло. Однако Макима не сразу посмотрела на него. Ее глаза, эти медные шары с бесконечными кругами, были прикованы к собакам. Тирамису приблизился, ползая на брюхе по земле, за ним последовали остальные. Это было странное зрелище: эти звери, которых Денджи кормил и баловал, вновь находили свой истинный магнитный полюс. Макима наконец сделала жест. Медленное, почти неуверенное движение. Ее бледная рука опустилась к голове Тирамису. Денджи заметил, как ее пальцы незаметно дернулись. Она не господствовала; она подтверждала через них собственное существование. Когда она коснулась шерсти собаки, она закрыла глаза на мгновение дольше, чем следовало — микротрещина в ее мраморной маске — и, возможно, осознала с ужасом, который пыталась подавить: что Денджи заботился о них. Лучше, чем она когда-либо смогла бы, безусловно, учитывая, каким жаждущим власти демоном она была. Ее дыхание участилось; он мог видеть это невооруженным глазом — предательство ее легких перед лицом реальности, которую она никогда не умела принять. — Я давал им то, что они хотели, — голос Денджи сломался, колеблясь между яростью и рыданием. Она не подняла глаз, большим пальцем гладя ухо собаки с болезненной нежностью. — Еду, прогулки. Не приказы. Не чертовы невидимые поводки. Макима встала с грацией, которая, казалось, стоила ей огромных усилий. Она разгладила свое темное платье — механический жест, чтобы скрыть следы синяков, невольно подчеркнув изгиб бедра. Денджи отвернулся, сердце его колотилось в груди. Он ненавидел это тело, чья притягательность оставалась нетронутой даже после смерти, даже после каннибализма. — Ты вернул меня, — прошептала она, устремив взгляд в пустоту. Это было не признание, а холодное констатация их общего падения. — Смерть сказала мне, что я стану твоим хозяином, — прошипел Денджи, стиснув зубы. — Что ты — не более чем оболочка. Пленница. Затем Макима натянула улыбку, от которой Денджи задрожал до глубины души. Улыбка загнанного в угол хищника, знающего, что его добыча уже без сознания. Но Денджи заметил слабое дрожание её колена под плотной тканью платья. Она ставила на карту всё, скрывая за своей надменностью полную неуверенность: без своих контрактов, без своей армии она уже не знала, кем она является перед ним. —Пустая оболочка, возможно… но посмотри на свои руки, Денджи-кун. Ты дрожишь. Он наблюдал за ней с почти клиническим любопытством, словно пытаясь понять, как такое чудовище может казаться столь хрупким в этом тёмном платье. Близость была удушающей. Он увидел царапины на её шее — следы их «союза» в Аду — и чувство нечистоты вновь нахлынуло на него. — Ты отсюда не уйдешь. Никогда, — сказал Денджи, резко сделав шаг, чтобы вновь утвердить свое господство, а может, и чтобы убедить самого себя. — Нам не нужны цепи, верно? Ты не можешь двигаться, если меня здесь нет. Смерть заблокировала механизм. Ты моя, Макима. Она не моргнула, но ее зрачки расширились. Она искала слабое место, способ вернуть контроль, но ритуальная связь давила на нее, как саван. — Это твой идеал счастья? — спросила она с новой горечью, на мгновение отбросив маску божественности. — Держать меня в этой серой коробке, в окружении моих собак, напоминающих мне о моей неудаче, под взглядом мальчика, которому пришлось поглотить меня, чтобы почувствовать, что он существует? Это очень… домашнее определение ада. — Заткнись! — закричал Денджи, ударив кулаком по кухонной столешнице. — У тебя больше нет права говорить так, будто ты все знаешь! Ты просто… Он не мог подобрать слово. Его взгляд невольно скользнул к ее шее, к темной коже с его отметками, которые казались печатями его собственного проклятия. Он вспомнил сатанинское объятие, тот момент, когда между человеком и демоном больше не было никакой разницы. Макима шагнула вперед, вторгшись в его пространство. Запах корицы окутал его, сильнее, чем когда-либо. В своем платье она казалась такой чистой, и в то же время такой оскверненной его руками. Но под ее кажущимся спокойствием Денджи заметил напряжение в ее плечах, то, как она сжимала свои пальцы. Она боялась. Боялась того, что он может сделать, того, чего эта непредсказуемая связь потребует от нее. И он тоже боялся. Боялся того, что ему, возможно, придется сделать, чтобы защитить мир от нее. — Тогда докажи это, — прошептала она, притворяясь спокойной, что плохо скрывало ее головокружение. — Отдай мне приказ. Настоящий. Или признай, что ты вернул меня, потому что не можешь вынести мысли о том, что больше не будешь моей собакой. Денджи не отдал приказа. Он не мог. Первобытные последствия союза угасали, оставляя после себя сокрушительную моральную усталость. Он смотрел на нее, глаза его были красными, борясь с желанием упасть к ее ногам, прижав голову к ее животу, пока она будет гладить его. — Иди спать, — наконец сказал он, голос его звучал пусто. — На футон. Макима на мгновение замерла, в ее взгляде мелькнула неуверенность — впервые. Казалось, она взвешивала бремя этой утраченной автономии. Затем она с вычисляемой медлительностью склонила голову, словно в последний раз пытаясь сохранить видимость спокойствия. — Хорошо, Денджи-кун. Она отвернулась и пошла к футону в другом конце комнаты, а собаки следовали за ней в тихой, мрачной процессии. Мявка, сидящая на спинке дивана, наблюдала, как они проходят мимо, взъерошив шерсть. Денджи остался один на кухне, отделенный от нее лишь барной стойкой, и тишина обрушилась на него, как свинцовый груз. Он сел на пол, прислонившись спиной к холодильнику, засунув руки глубоко в карманы, чтобы не чувствовать отпечаток ее тела. Квартира превратилась в тюрьму без решеток, в чашку Петри, где два монстра будут наблюдать, ненавидеть и пожирать друг друга. Он ждал, когда в этом новом кошмаре взойдет солнце, осознавая, что впервые не она держит поводок: но он понятия не имел, как им пользоваться. *** На следующее утро серый свет, проникавший через единственное окно квартиры, не сулил никакого нового начала. Он лишь добавлял к этой сцене слой грязной реальности. Денджи не сомкнул глаз. Сидя на изношенном диване, он провел ночь, затаив дыхание, с напряженным телом, прислушиваясь к малейшему шелесту ткани на футоне. Ночью ее дыхание казалось ровным, как будто она спала, но что-то внутри подсказывало ему, что это не так. Воздух был насыщен невыносимым запахом: смесью засохшей крови, адской грязи и прогорклой корицы. Денджи резко встал, голова его тяжелела. Его горящие глаза упали на футон. Макима все еще была там, сидя у стены, поджав ноги к груди, а семь собак образовывали вокруг нее вал из шерсти. Она не спала; ее золотистые глаза устремлены на невидимую точку на полу. Так она казалась меньше, потерянной в своем испачканном темном платье, но Денджи все еще чувствовал тяжесть ритуала в своей крови. Каждый раз, когда он делал вдох, ему казалось, что он чувствует её присутствие прямо за спиной, готовую вонзить нож между его лопатками. Эта паранойя грызла его даже под струями душа, когда он напряженно прислушивался, следя за тем, чтобы она не переступила порог входной двери, не говоря уже о ванной. Каждый раз, когда его веки закрывались от капель воды, он резко открывал их, уставившись на дверь. Но нет, там были только тени от пара. Выйдя, он направился к комоду Пауэр, тому, который не смел открывать уже несколько месяцев. Его руки дрожали, когда он выдвигал ящик. Запах Пауэр, эта смесь кислых конфет и пота, ударил его. Он лихорадочно рылся в вещах, вытащив огромную толстовку с капюшоном и мешковатые спортивные штаны. К счастью, Пауэр обожала носить одежду на размер больше, и она часто делала грудь больше с помощью накладок для груди, что делало их телосложения в некоторой степени совместимыми. И все же, представляя себе тело Макимы: ее более выраженные изгибы, ту врожденную элегантность, которая превратила бы лохмотья Пауэр в одеяние богини… Денджи почувствовал внезапную волну тошноты. Простите меня, Пауэр, Аки. Не смотрите на меня такими глазами. Он развернулся и бросил кучу одежды к ногам Макимы. — В душ, — пробормотал он, и его голос дрогнул. — От тебя пахнет адом. Макима посмотрела на него. В ее глазах мелькнул сарказм, готовый вылететь в виде колкости, но она передумала. Впервые он прочитал в ее взгляде колебание, расчет, который не сходился. Она встала, ее движения были несколько скованными, и без слов взяла одежду. Когда она заперлась в крошечной ванной, Денджи наконец выдохнул. Он бросился к окну, широко распахнув его, чтобы впустить холодный городской воздух. Именно тогда он осознал, как долго задерживал дыхание с тех пор, как вышел из душа. Он нервно и лихорадочно насыпал корм в семь мисок. Резкий звук гранул, отзывающихся эхом о металл, был единственным нормальным звуком в этой жизни, ставшей абсурдной. Звук воды прекратился. Денджи замер, прижавшись спиной к стене. Макима вышла. На ней была красная толстовка Пауэр, рукава которой были слишком длинными и скрывали ее помеченные руки. Спортивные штаны сидели хорошо, не облегая слишком плотно ее фигуру, за что Денджи про себя поблагодарил душу своей покойной подруги. Ее рыжие волосы были мокрыми и прилипли к ее теперь вымытому лицу. — Ты израсходовал всю горячую воду, — заметила она, и в ее голосе вновь прозвучала та тихая властность, которая сводила Денджи с ума. Он нервно хихикнул, отступая к барной стойке. — Это не твой дворец Общественной Безопасности. Вода нагревается разве что в половине случаев, если не реже. Это мир бедняков, Макима. Тебе придется к этому привыкнуть. Она медленно подошла к барной стойке, устремив взгляд на дешевую еду, которую он только что подал. Едва заметное дрожание губ выдавало ее отвращение, но она ничего не сказала. Она предпочла приковать к нему свой взгляд: тяжелый, аналитический взгляд, который, казалось, прощупывал его недостатки. — Денджи-кун… ты действительно веришь, что все это успех? — Я вернул тебя. Ты больше никого не сможешь убить. Это победа, — резко ответил он, хотя сам в это не верил. — Победа? — она выпустила короткий, сухой смешок, лишенный радости. — Моя сестра использовала тебя так, как используют сторожевую собаку. Ты с головой угодил в ее ловушку. Она не хотела спасти меня; она хотела подчинить меня единственному человеку, способному удержать меня в этой серой камере. Ты не освободил меня из Ада; ты просто сменил моего тюремщика. Она сделала еще один шаг, и, вопреки себе, Денджи почувствовал силу ее слов. Она сеяла смятение, ставя под сомнение его правоту. — Она даже не вернулась, чтобы увидеться с тобой, верно? — продолжила она. — Она оставила тебя с этим бременем, одного. — Заткнись! — закричал Денджи, впиваясь ногтями в дерево решетки. — Ты отсюда не уйдешь. Это мой приказ. Не переступай порог. Макима остановилась, и ее лицо вновь превратилось в непроницаемую мраморную маску. Она не ответила, но ее молчание было для него оскорблением. Она вернулась и села на футон, отвернувшись, вновь превратившись в одинокий силуэт под капюшоном девушки, которую она убила собственными руками. Денджи не мог больше там оставаться. Воздух стал слишком густым. Он схватил свою громоздкую желто-черную полосатую пуховую куртку, всунул ноги в ботинки и хлопнул дверью. Он спустился по наружной лестнице, ветер скрипел, ударяясь о металл конструкции. Дойдя донизу, он остановился. Он должен был «убраться подальше», подышать свежим воздухом, пойти в школу. Но он не смог сделать ни одного шага в сторону улицы. Его недоверие было как яд. Что она делала там, наверху? Все еще шепталась с демонами? Найдет ли она способ разорвать узы? И… и что, если ей удастся сбежать… Он сидел на последней ступеньке в пронизывающем холоде, нервно дрожащими коленями. Он просидел так несколько часов, сжимая ладони, а его суставы хрустели в тишине внутреннего двора здания. Он наблюдал за балконом на пятом этаже — единственным выходом. Солнце взошло, а затем уже начало спускаться. Она не вышла. Она даже не подошла к перилам. Хорошо. Он оставался там, замерзая ногами, гадая, говорила ли она правду. Не издевалась ли над ним Смерть. Не накинул ли он, веря, что сковывает её, удавку на собственную шею. Но пока она оставалась за той дверью, Денджи убеждал себя, что всё под контролем, игнорируя тот простой факт, что он не мог уйти от неё, что доказывало прямо противоположное. *** Холод наконец проник под его пуховик, онемели его конечности, но не мозг, который крутился в круге, повторяя слова Макимы, как заезженная пластинка. «Ты просто сменил тюремщика». Каждый раз, когда ветер пронзал открытый коридор здания, Денджи вздрагивал, ожидая увидеть, как откроется дверь 502-й. Но ничего. Тишину в здании нарушал лишь отдаленный гул города. Но когда ему пришла в голову мысль, что она могла сбежать через окно, Денджи наконец вернулся наверх. Металл наружной лестницы вибрировал под его тяжелыми шагами, каждый звук эхом разносился по пустой лестничной клетке, колени хрустели при каждом шаге, а сердце колотилось в груди, словно запертая в клетке птица. Его рука замерла на ручке. Он чувствовал себя… чужим у собственной двери. Войдя, его снова обдало запахом квартиры: тем ароматом корицы, который теперь перебивал запах собак, — обонятельным отпечатком, который он никогда не сможет смыть. Квартира была окутана синеватой мглой, пронзаемой лишь светом уличных неоновых вывесок, пробивающимся сквозь пар из единственного окна. Макима не сдвинулась с футона, но уже не сидела, скрутившись калачиком. Она сидела, выпрямившись, руки плоско лежали на бедрах, в позе, слишком напоминавшей ее прежние заседания по вопросам общественной безопасности. Красная толстовка Пауэр контрастировала с этой статуарной неподвижностью. У ее ног спали в куче семь собак, но в тот миг, как Денджи переступил порог, семь пар ушей насторожились. — Ты все еще здесь, — пробурчал Денджи. Он зашел за кухонную стойку, его резкие движения заставили звякнуть пустые миски; он бросил ключи на прилавок. Металлический звук эхом разнесся по тесной комнате. Он заглушил тот факт, что он наконец-то отдышался, все еще задыхаясь от паники, которую пытался скрыть. Макима медленно повернула голову в его сторону. Ее волосы высохли, вернув свои естественные волны. — Куда мне деваться, Денджи-кун? Ты выразился очень ясно: мне нельзя выходить. — Несмотря на ее монотонный голос, Денджи заметил, что она избегает смотреть на дверь. Ее пальцы, затерявшиеся в огромных рукавах толстовки, нервно сжали ткань в тот момент, когда он сделал к ней шаг. Она выглядела спокойной, но была в полной боевой готовности, каждый мускул ее шеи напрягся при малейшем его движении. Он начал рыться в кухонных шкафчиках, чтобы скрыть собственное беспокойство. Он вытащил две тарелки и налил в них остатки какого-то супа быстрого приготовления, который подогрел в микроволновке. Его руки все еще дрожали. Каждый раз, когда он отворачивался, он представлял, как она встает, и ее невидимые руки тянутся к его шее. Воспоминание о Смерти — о ее «сестре» — витало между ними, как призрак. — Почему она не вернулась? — внезапно спросил Денджи, нарушив единственный оставшийся звук — гудение микроволновки, — не оборачиваясь. — Смерть. Если это ее план, почему она оставляет нас здесь? Наступила тишина, нарушаемая лишь гудением микроволновки и ее астматическим спутником — холодильником. — Потому что моей сестре наплевать на процесс, — ответила Макима за его спиной. — Ее интересует только результат. Она дала тебе инструмент, чтобы удержать меня, и теперь ждет, пока мы пожрем друг друга. Для нее эта квартира — стеклянная банка. А мы — два насекомых, за которыми наблюдают, чтобы посмотреть, кто съест другого первым. Денджи обернулся, держа обе тарелки в руках. Он подошел к футону. Он хотел выглядеть доминирующим, быть тем, кто кормит зверя, но вид Макимы в одежде Пауэр заставил его ноги ослабеть. Слишком большая толстовка слегка сползла с ее плеча, обнажив выступающую ключицу и следы сатанинского союза: те темные лужицы крови под кожей. Он поставил тарелку на пол, подальше от нее, как кормят опасное животное. — Ешь. Это все, что есть. Она посмотрела на тарелку с таким напряжением, что это граничило с ненавистью, а затем снова взглянула на Денджи. Под ее внешней мрачной холодностью он заметил, как сузились её зрачки. Она была голодна — испытывала человеческий, унизительный голод, с которым не знала, как справиться. — Ты действительно веришь, что контроль можно обеспечить тарелками супа и запретами на выход? — спросила она, и в ее голосе вновь прозвучала язвительность. — Ты боишься, Денджи. Ты боишься, что, когда ты вернешься, я снова стану той, кто заставит тебя гавкать. — У тебя больше нет власти, Макима, так что хватит притворяться! — крикнул он, внезапно охваченный яростью. — У тебя больше нет контрактов, у тебя ничего нет! Ты женщина в одежде мертвого человека! — как только он это сказал, ему захотелось выблевать содержимое желудка обратно в тарелку, настолько неконтролируемо вырвалась из него эта голая правда. Он не понимал, почему он так отдался этой ярости в её присутствии, когда последние несколько месяцев он выглядел как зомби из их первой встречи. Но впервые маска треснула. Макима сделала незаметное движение назад, ее глаза расширились на миллиметр. Это был не физический страх, а ужас от того, что ее беспомощность была так озвучена, брошена ей в лицо кем-то, кого она когда-то считала хуже собаки. Она быстро пришла в себя, но Денджи это заметил. Она была нестабильна, напугана внутренней пустотой, которую оставила Смерть, раздробив ее на куски. — И все же, — прошептала она, наклонившись к нему, слегка приподняв подбородок и нервно поглаживая капюшон Пауэр. — Ты простоял на холоде три часа, наблюдая за той дверью. Если я настолько незначительна, почему вся твоя жизнь по-прежнему вращается вокруг моего присутствия? — как…? Как она узнала? Это был еще один ее блеф, это должно быть так, верно… верно? Денджи не ответил. Он не мог. Она с хирургической точностью сеяла семена смятения. Он отвернулся и направился в крошечную ванную, чтобы плеснуть холодной водой на лицо. В размытом зеркале он увидел себя: темные круги под глазами, бледный цвет лица. Он выглядел как чертов призрак. Выйдя, он сразу направился к дивану. Она не притронулась к тарелке. Казалось, она решила позволить себе чахнуть — это была форма контроля через инерцию, которая сводила его с ума. Он включил телевизор на небольшой громкости — какое-то нелепое развлекательное шоу, где громко смеялись люди, — и начал механически есть, уставившись в экран, но ничего не видя. Он проглотил глоток пересоленного бульона, который обжег ему горло, и почувствовал ее взгляд. Как всегда. Невидимый груз на его плечах. — Завтра я пойду в школу, — наконец выпалил он, надеясь произвести на нее впечатление своей обретенной нормальностью. — Ты останешься здесь. Собаки останутся с тобой. Если ты что-нибудь попробуешь… если попробуешь поговорить с соседом или даже выглянуть из окна… Наступившая тишина была тяжелее предыдущих. Наконец он повернул голову. Макима смотрела на него, слегка приподняв одну бровь, а выражение полного недоумения искажало ее обычную маску. — В школу? — повторила она, как будто он только что сказал, что улетает на Марс. — Почему именно туда? — Чтобы учиться. Чтобы быть нормальным. Макима выдохнула так, что это могло бы быть смехом, если бы не оттенок горечи. Ее пальцы сжались на ткани спортивных штанов Пауэр. — Нормальным… — прошептала она. Казалось, она складывает в голове сложный пазл. — Значит, моя смерть была сигналом. Четвертый специальный отдел, должно быть, расформировали или реорганизовали. Тебя убрали с поля боя, потому что без меня ты стал неуправляемым… или потому что тот, кто остался во главе 4-го отдела, решил, что Человек-Бензопила должен раствориться в толпе. В списке выживших я вижу только эту фальшивую утомленную мину Кишибе, или, может быть, Гуанси, которая слишком сильно принюхивается к женским юбкам. Она замолчала, ее золотые глаза сияли аналитическим светом. Денджи ненавидел, когда она так делала. Он чувствовал себя обнаженным, как будто она читала его мысли прямо сквозь череп. — Они хотят тебя перевоспитать, Денджи-кун. Они думают, что, дав тебе книги и расписание, они избавятся от монстра. Какая трата потенциала… — Заткнись! — перебил ее Денджи, и его голос задрожал. — Это не трата. Это то, чего я хочу. Макима наклонила голову, и впервые он увидел тень недоверия к реальности в ее взгляде. Она казалась испуганной мыслью, что мир пошел дальше без нее, что ее заменила рутина, столь же посредственная, как классная комната. — И ты думаешь, что сможешь совмещать? — продолжила она, и ее голос стал более настойчивым, почти тревожным. — Днем быть школьником, а ночью — моим тюремщиком? Моя сестра возложила на тебя бремя, которое ты не можешь игнорировать, Денджи. Она связала тебя со мной. Она тебе говорила? Что она не единственная? Денджи замер, поднеся миску с супом к губам. Денджи нахмурился, не понимая, о чём идёт речь. Смерть упоминала о сестрах, но он воспринял это как фигуру речи, как оскорбление, которое бросают друг другу демоны. — Сестры? То есть есть ещё такие, как вы двое? Макима перевела взгляд на окно, по которому барабанил дождь. По ее плечам под огромной толстовкой пробежал дрожь. Внезапно она, казалось, очень остро ощутила тесноту квартиры, хрупкость собственного тела. — Они никогда не бывают далеко друг от друга… — прошептала она так тихо, что он подумал, будто ослышался. — Если моя старшая сестра выбрала тебя, чтобы удержать меня здесь, то не из доброты душевной. А потому, что она что-то готовит. А ты — слишком занятый попытками сдать экзамены, хотя даже алфавита не знаешь — не заметил, что уже оказался в центре поля битвы. — Ты просто несешь чушь, чтобы напугать меня, — отпарировал Денджи, хотя у него в животе стало еще теснее. Он встал и с бесполезным лязгом поставил пустую миску в раковину. Он бросил взгляд на нетронутую миску на полу. — Если ты не ешь, это твоя проблема. Я не буду кормить тебя насильно, как птичку. Он направился к дивану и лег на него в одежде, повернувшись спиной к комнате. Воцарилась тишина, липкая и напряженная. Он слышал, как Макима дышит на другом конце комнаты. Это было не спокойное дыхание богини, а дыхание женщины, борющейся с собственным головокружением, борющейся с голодом, который она отказывалась признать. Денджи закрыл глаза, но сон был иллюзией. Каждый звук — скрип половиц, вздох собаки — заставлял его вздрогнуть. Он был заперт здесь с Макимой, преследуемый одеждой Пауэр, угрожаемый невидимыми сестрами, чью силу он не понимал. Квартира превратилась в стеклянную клетку, где заканчивался воздух. Он представлял, как Макима умирает от голода на своём футоне, или, что ещё хуже, встаёт ночью, чтобы шептать правду, которую он не готов услышать. Он оставался там, сжимая пальцами ткань дивана, ожидая рассвета, с ошеломляющим ужасом осознавая, что Макима была права в одном: он больше не был Человеком-Бензопилой, и он не был старшеклассником. Он был всего лишь паразитом собственной одержимости, обреченным жить, запертым в тюрьме, ключ от которой он сам же и повернул.

***

Утренний воздух был оскорбительным. Денджи бежал, его кроссовки шлепали по асфальту, еще влажному от росы. С каждым шагом по его позвоночнику пробегала волна паники. Удержится ли связь? Достаточно ли будет порезов, укусов и смешанной крови, чтобы удержать Демона Контроля в пределах четырех бетонных стен? Образ пустой квартиры, разбитого окна и красного силуэта, растворяющегося в сером Токио, не давал ему покоя. Но он не мог повернуть назад. Не сегодня. У него был этот проклятый тест по географии у мисс Сато, единственной учительницы, которая не смотрела на него как на ошибку природы, той, кто улыбалась даже тогда, когда он сдавал чистый лист. Он ничего не повторил. Его мозг был слишком переполнен человеческой плотью и сатанинскими ритуалами, чтобы загромождать его глобальной демографией. По дороге стройный силуэт на углу переулка заставил его легкие содрогнуться. Фами? Смерть? Под этим нелепым заимствованным именем она, казалось, всегда наблюдала за ним из слепых зон его жизни. Собиралась ли она выйти из тени, чтобы сказать ему, что все это была шутка? Но там никого не было, а его легкие горели; часы показывали, что он уже опаздывает. Он ускорил шаг, отгоняя образ девушки с глазами, похожими на глаза трупа, чтобы думать только о реве двигателя в своей груди. Экзамен был испытанием тишины. Под неоновыми лампами класса Денджи почувствовал, как пот стекает по вискам. Его тетрадь была пустыней. Рядом с ним Ёшида, как всегда опрятный, казалось, заполнял свой лист с оскорбительной легкостью. Затем, не сказав ни слова, темноволосый мальчик сдвинул локоть, слегка сместив свой черновик влево. Ход профессионального списывающего: плавный, почти незаметный. Денджи переписал ответы дрожащей рукой, а на его пересохших губах замерло беззвучное «слава богу». В полдень крыша школы создавала иллюзию свободы. Карманы Денджи были тяжелыми от иен Кишибе — их хватило бы булки хлеба в автомате, — но его желудок был холодным камнем. — Хочешь кусочек? Этот с ветчиной и маслом, вкусный, — сказал Харука, протягивая ему половину своего сэндвича. Денджи покачал головой, чувствуя, как тошнота поднимается к горлу. Он не был голоден. Он больше никогда не испытывал голода, за исключением того ощущения контроля, которое постоянно ускользало от него. Вместо еды он взял косяк, который Харука только что зажег, и сделал затяжку настолько длинную, что его глаза покраснели. Он выкурил его почти полностью в одиночестве, ища обезболивающего эффекта. Но это только усугубило призраки. — Что бы подумал Почита, если бы увидел, что я делаю с его сердцем? — размышлял он, уставившись в пустоту. Использовать божественный двигатель Героя Ада, чтобы накуриться на крыше школы и похитить бывшую богиню… постой, Денджи, ты думаешь, что косяк — это самое страшное? А не та гребаная связь, которую ты впитал в себя, поглотив Макиму? Эта мысль была едкой. Косяк подействовал хорошо. Слишком хорошо; его разум блуждал по темным зонам собственной психики. — Черт, чувак, ты даже звонок не слышишь! Три щелчка пальцами Харуки перед его глазами жестоко вернули его в реальность. Черт. Звонок. Тело было тяжелым, конечности — как расплавленный свинец. Вернувшись в класс, мучения продолжились. Денджи ничего не улавливал. Бессонница давала о себе знать, усталость прилипала к векам, как смола. Приливы жара обжигали затылок. Он провел рукой по шее; она была мокрой. Левая нога подпрыгивала на месте — нервный тик, от которого скрипело кресло. — Харуке действительно нужно уменьшить концентрат… — прошептал Ёшида ему на ухо. На этот раз в голосе темноволосого парня не было насмешки. Он казался искренне обеспокоенным, пристально вглядываясь в состояние разложения, в котором находился Денджи, с тревожной остротой. Денджи попытался удержаться в реальности, уставившись на заменяющего того старого козла, профессора Фирумо. Она была молода, немного худая в своей блузке большого размера. Он попытался фантазировать, представить себе изгибы, её соски, проступающие сквозь ткань, но образ увял. Слишком маленькая. Слишком незначительная. Его мысли тут же вернулись к квартире. К рыжим волосам. К телу демона, ждущего его на его собственном футоне. Могу ли я приказать ей делать другие вещи? Вышла ли эта связь за рамки простого похищения? Она легла в постель, когда он приказал, даже приняла душ. Может ли он просто сказать: «Заткнись»… может ли он заставить ее замолчать, приказав ей молчать, заставив ее принять его член? Эта идея — грубая, жестокая — пронзила его мозг, словно электрический разряд, удвоив приливы жара. Но она также вызвала приступ тошноты. Он перевел взгляд на маленькую попку учительницы. Черт, а как же задница Макимы? Мог ли он использовать её в качестве подушки? Он с горькой болью вспомнил, что застрял на неудобном диване, в то время как они могли бы делить ЕГО футон. В конце концов, он принадлежал ему. И она тоже принадлежала ему, разве нет? Это была цена крови, цена слёз, цена каждой частички её, которую ему пришлось переварить, чтобы добраться сюда. Боже, эта квартира сводила его с ума; почему он не мог ненавидеть её так же сильно, как вчера или даже сегодня утром, её и её взгляд, который пронзал его ужасом, даже когда она лежала к нему спиной? Было ли всё это реально? Разве он не получил удар по голове, из-за которого ему привиделась вся эта история? А что, если тот Демон Иглы впрыснул ему в жилы какой-то гадкий яд? Может быть, это…? — Тебе действительно нужно вытащить голову из канавы. Резкий звук закрывающегося пенала перед ним заставил его вздрогнуть. Денджи моргнул, с трудом выходя из тумана вожделения и паранойи. Он заметил Ёшиду, уже стоящего и застегивающего молнию на его вещах, чтобы без церемоний засунуть их в рюкзак. В классе царила странная тишина. В классе остались только они двое; даже та милашка-заместительница ушла, не дав ему закончить замену тела Макимы на её в своей голове. — В чем дело? Тебя сбила армада демонов? Поэтому ты вчера не был на уроках? — спросил Ёшида тоном, колебавшимся между вежливым любопытством и допросом. Денджи вздохнул, медленно приходя в себя, хотя его череп все еще ощущал себя зажатым в тисках. Он не мог ему ничего сказать. По крайней мере, не сейчас. Он еще не представлял себе, какой ущерб может нанести признание правды. Может, тогда поговорить с Кишибе? Если, конечно, эта старая окаменелость когда-нибудь вернется к нему, а не будет посылать счета через анонимных курьеров. Тогда он смог бы сообщить ему «хорошую» новость: больше не нужно охотиться за реинкарнацией Демона Контроля, потому что, та-дааа, она мнет простыни его собственного футона. И еще один сюрприз: все то дерьмо, которое он испражнял часами после того, как съел плоть ее тела, оказалось напрасным, поскольку она вернулась из бездны Ада. Черт, когда он думал о часах, проведенных на холодном сиденье унитаза, до такой степени, что ноги затекали, ожидая, пока «контроль» полностью не выйдет… — Ай! Резкий удар по черепу заставил его вздрогнуть и выпрямиться. Он даже не заметил, что следовал за Ёшидой по коридорам, словно ошеломленная тень, до клуба «Охотников на Демонов». Пластиковая линейка, ударившая его по голове, вернулась в рюкзак другого человека — у которого грудь была более женственной, чем у Ёшиды. Это была Аса Митака. Она смотрела на него с нескрываемым презрением. — Серьезно, зачем ты настаиваешь на том, чтобы приводить его сюда? — обратилась она к Ёшиде, даже не удостоив Денджи нормального взгляда. — Сам видишь, ему всё равно. У него такое выражение лица, будто он забыл, как дышать носом. — Эй, к твоему сведению, я стою прямо здесь, — напомнил ей Денджи, обиженно почесав макушку. — Да ну? А я-то думала, ты все еще занят тем, что играешь роль стула за жалкие десять иен, — отпарировала она с ноткой раздражения. Разговор между троицей застрял в обычных банальностях. Пока Ёшида и Аса рылись в пыльных книгах в поисках следов мелкого демона, скрывающегося вблизи промышленных зон, Денджи, скучая до смерти, свалился в кресло. Учебная тишина в комнате, нарушаемая лишь шелестом страниц, наконец-то зажгла идею в его затуманенном мозгу. Озарение. — Эй… — начал он, нарушая спокойствие. — Вы случайно не знаете о каком-нибудь мега-гига-сильном демоне? Например… Смерти? Наступила мгновенная и тяжелая тишина. Ёшида перестал делать записи, его тёмный взгляд с внезапной интенсивностью устремился на Денджи. Но именно Аса отреагировала самым странным образом. Она напряглась, её плечи застыли, как будто она только что получила удар током. Денджи, подталкиваемый интуицией, которую он сам не понимал, продолжил. — Я имею в виду… у нее есть сестры, верно? Аса подняла голову. Ее взгляд уже не был прежним. Ее глаза словно загорелись гневным пламенем, ее обычно оборонительная настороженность превратилась в агрессивную враждебность. Она резко встала, ударив руками по столу с такой силой, что книги задрожали. — Почему ты это спрашиваешь, Денджи? — ее голос стал резче, почти властным, и она больше не пыталась скрывать раздражение. — Во что ты играешь? Думаешь, эти имена — просто темы для разговора, чтобы скоротать время? Денджи отступил назад, удивленный резкостью реакции. — Успокойся, я просто спросил, что если… — Слушай меня внимательно, глупый человек, — перебила его Аса, приближаясь к нему и полностью игнорируя предупреждающий взгляд Ёшиды. — Смерть — старшая. Ее боятся все, даже демоны. Она — одна из четырех всадников Апокалипсиса. Она перечисляла имена, словно извергая яд, каждое слово было наполнено древней злобой: — Есть Завоевание… Голод… и Смерть. Она сделала паузу, хищная улыбка растянула губы Асы, а она указала пальцем на собственную грудь с… какой-то… дикой гордостью? — Но никогда не забывай, что сильнейшая из них, та, кто превратит этот мир в поле руин, где даже Смерти не останется ничего, что можно было бы пожинать… это Война! Так что перестань искать информацию о силах, превосходящих тебя, пока я не использовала твои кишки, чтобы сделать из них скакалку! Денджи онемел. Так у Макимы были сестры. Он и так был сильно удивлен возможной связью между Смертью и Макимой, но если еще две опасности рыщут по улицам Японии или всего мира, он не знал, что и думать. Он и не подозревал, что прямо перед ним, за глазами, отмеченными невидимыми шрамами его одноклассницы, стоял недостающий кусочек пазла, который Макима начала складывать в его квартире. Треугольник сестер начинал сжиматься вокруг него, и запах корицы, который он оставил дома, вдруг, как ему показалось, смешался с запахом пороха и конца света, и он даже не успел это осознать.

***

Воздух в школьном коридоре, казалось, превратился в свинец. Денджи больше не видел лиц других учеников; он видел только размытые пятна, силуэты, мешающие ему двигаться к единственной вещи, которая имела значение: его входной двери. Его паранойя, подпитываемая косяком Харуки и загадочными словами Асы, пульсировала в висках. — Эй, Денджи! Ты меня слушаешь? — окликнул его Ёшида, положив ему на плечо крепкую руку. — Выглядишь так, словно у тебя инсульт. Если тебе плохо, я могу проводить тебя до дома. Последнее слово прозвучало как угроза. Ёшида знал, что Денджи нужно лишь человеческая кровь, чтобы почувствовать себя лучше, но это не имело никакого отношения к тому ужасу, который на самом деле разворачивался. Денджи резко отстранился. Он становился еще более параноидальным; может, Ёшида знал слишком много, а может, он притворялся? Что, если все вокруг него играли с ним? Что, если они знали о том мерзком ритуале, в ходе которого он принес из Ада самое опасное существо, которое он когда-либо знал? Эти черные глаза были камерами, снимающими каждое движение его кожи. Рядом с ним Аса все еще смотрела на него с той божественной надменностью, скрестив руки на своей слишком чистой форме. — Я ухожу, — наконец выпалил он. — Я… я забыл выключить газ. Вот и все. Газ. Он не стал ждать ответа. Он проигнорировал гнетущую тишину одноклассников, которые безмолвно смотрели, как он уходит. На лестнице он столкнулся с несколькими учениками — его кроссовки заскрипели по линолеуму — и выбежал на улицу. Он мчался по городу, чувствуя, как горят легкие, лавируя между машинами и пешеходами. Каждая секунда, проведённая вдали от квартиры, была секундой, когда она могла найти слабое место, способ проскользнуть через щель в стене или шепнуть соседу на ухо, чтобы тот открыл дверь. Когда он ворвался на пятый этаж, задыхаясь, с болями в ребрах, он замер перед дверью 502. Его взгляд сразу же приковывался к маленькому кусочку веточки, который он аккуратно положил на ручку тем утром. Предмет все еще был там, в идеальном равновесии. Она даже не пыталась повернуть ручку. Если только… эта мысль, ядовитая, прокралась в его голову. Если только она не вышла и не положила ее обратно точно на то же место, чтобы поиграть с ним. Она способна на все. Он резко распахнул дверь, готовый размахивать своими бензопилами. Тишина в квартире ударила его по лицу. Макима не сдвинулась ни на сантиметр. Она все еще сидела на своем футоне, укутанная в толстовку Пауэр, словно в саван. Она была настолько неподвижна, настолько бледна, что он на мгновение подумал, будто она снова превратилась в фарфоровую статуэтку. Все было на своих местах. Пульт не сдвинулся с кофейного столика; шторы висели точно так же. Она ничего не делала весь день, разве что вставала, чтобы сходить в туалет. Эта апатия пугала его даже больше, чем если бы она попыталась сбежать. Это была форма сопротивления, которую он не понимал. Он закрыл дверь, руки его все еще дрожали. Тарелка с предыдущего дня все еще стояла на месте, суп испарился, оставив липкий след на дне керамики. Денджи поднял ее с усталым отвращением и пошел вылить в раковину. Звук звенящего пластика и льющейся воды казался оглушительным. Денджи подошел к крюку у двери, на котором висели семь поводков. Металлический звон карабинов прорезал свинцовую тишину квартиры. По этому сигналу комок шерсти вокруг футона внезапно ожил. Тирамису, самый смелый, подбежал к нему, виляя хвостом, а за ним последовали остальные. Денджи опустился на колени, чтобы надеть на них ошейники. И вот, когда он застегивал изношенную кожу на шее Карамели, он почувствовал движение. Он поднял взгляд. Макима вздрогнула. Это было всего лишь слишком быстрое моргание, едва заметное сжатие челюсти, но на ее лице, похожем на лицо восковой куклы, это было землетрясением. Она уставилась на ошейники, затем на руки Денджи с интенсивностью, граничащей с отвращением. В тот момент в нем не было гордости. Не было чувства мести. Только полное непонимание, скручивающее ему кишки. Как будто вид блондина, застегивающего ошейники ее бывших слуг, задел ее так, как Денджи не мог понять. Выйдя на улицу, свежий воздух показался ему спасительной пощечиной. Он пошел в небольшой парк, где трава была достаточно высокой, чтобы собаки могли спокойно облегчиться. Он наблюдал, как они разбегаются, обнюхивают кусты, мочатся у столбов. — Какая у нее проблема с этими дворнягами? — подумал он, прислонившись к дереву, засунув руки в карманы пуховика. — Она завидовала этим тварям? Это было абсурдно. Но, если подумать, собаки были единственными здесь, у кого была хоть капля свободы. Они выходили на улицу, вдыхали запах ветра, делали свои дела, где хотели. А она была прикована к тому футону невидимой связью, которую он сам ощущал на собственной коже. Или, может, все было проще: видеть, как к ее животным с человеческой нежностью относится тот парень, который пожирал ее, когда сам еще лаял у ее ног… это, наверное, разрушило ее чувство иерархии. Он дал собакам закончить прогулку, а затем привязал их к столбу перед небольшим местным супермаркетом, чтобы сходить за покупками. — Эй, мистер Сато, — механически сказал он пожилому кассиру, дремавшему за прилавком. Мужчина хмыкнул в ответ, не отрываясь от газеты. Денджи бродил по проходам, его взгляд скользил по лоткам с мясом и овощами. Что ей понравится? Он вспомнил элитные рестораны, которые она часто посещала вместе с лучшими шеф-поварами, блюда, названия которых он даже не мог произнести. Ей нравится сладкое? Соленое? Или и то, и другое? Наверное, она — одна из самых сложных женщин, которым трудно угодить, хотя перед своими подчиненными она всегда старалась казаться простой, залпом выпивая пиво. Может, и это тоже было лишь фасадом? Сближаться с членами команды, создавая ощущение равенства между ней и ними; ему было трудно в это поверить, особенно от той, кто пришла спасти их от Демона Тьмы. Демон Тьмы… тот, кто напугал Пауэр до такой степени, что Денджи отказался ехать в отпуск с Макимой. Вспомнив лицо Аки в последний раз, без чертового пистолета в голове, он тут же открыл дверцу морозильной камеры в магазине, чтобы окунуть туда голову и охладиться. Он кипел, какая-то женщина прошла мимо, делая вид, что не замечает его, хотя он чувствовал на себе ее взгляд. Да, я странный, я знаю, и что с того? Наконец он взял говядину, которая была чуть дороже обычного, лук и другие продукты, чуть более изысканные, чем обычно. Проходя через кассу, он вытащил пачку купюр Кишибе. Он нервно пересчитал их. Пока что у него хватало денег, но беспокойство начинало нарастать. Между кормом для семи голодных собак, арендой, которую все еще приходилось платить под вымышленным именем, и теперь этой «гостьей», которая требовала еды, достойной ее имени… конверт Кишибе заметно таял, а он все еще не мог разблокировать все средства Аки, потому что был несовершеннолетним. — Если это будет длиться месяцами, что мне делать? — думал он, выходя из магазина с руками, загруженными пакетами. — Я не могу вернуться к охоте на демонов на полную ставку, школа начнет задавать вопросы. И я не могу оставлять ее одну слишком надолго. Он отвязал собак. Дорога обратно была тяжелой из-за этой новой домашней ответственности. Он больше не был просто Человеком-Бензопилой; он стал кормильцем для чудовищной семьи, о базовых потребностях которой он даже не знал. И каждый раз, когда он вспоминал лицо Макимы, когда он застегивал ошейники, он чувствовал, что настоящая битва будет вестись не с помощью бензопил, а в душной тишине их кухни. Когда он вернулся, она все еще не изменила позы. — Голодна? — спросил он, положив сумки на барную стойку. Ответа не последовало. Только тишина комнаты, которая, казалось, высасывала весь кислород. Денджи приступил к приготовлению еды. Он приготовил свинину с имбирем, уделяя этому больше внимания, чем обычно, словно пытаясь доказать, что он умеет быть «хорошим опекуном». Он поставил две дымящиеся тарелки на небольшой столик между диваном и телевизором. Сам он сел на коврик на полу. — Ешь, — сказал он. Ничего. Ее золотистые глаза по-прежнему были прикованы к собственным рукам. — Макима. Я приказываю тебе подойти и поесть. Тогда она встала, ее движения были плавными, но лишенными собственной воли. Она села напротив него, устроившись на пятках. Денджи попытался разглядеть ее выражение лица под челкой, чтобы понять, ненавидит ли она, когда он отдает приказы, которые не мог не отдать ради ее же блага, но увидел лишь бездонную пустоту. — Почему этот ритуал заставляет тебя так сильно мне подчиняться? — спросил он, начав жевать мясо. — Ты больше не можешь сопротивляться даже тарелке свинины? Это и есть великая Завоевание? Это слово подействовало на нее как удар током. Ее зрачки резко сузились. — Я провел исследование, — продолжил он, ободренный ее реакцией. — Я поговорил со своими друзьями… экспертами в этой области. Ну, с одним. Почему вы не единая семья? Они все тебя ненавидят, как Смерть? Он ждал ответа, ожидая сарказма, но она ничего не сказала. На этот раз он не приказал ей отвечать. Он ясно видел, что эта тема была открытой раной, возможно, даже формой тысячелетнего стыда; чем-то, что он мог понять только благодаря своим собственным отношениям с родителями, которые он так долго хоронил в подсознании. Вопреки себе, его сердце сжало какое-то извращенное сострадание. Он сразу же возненавидел себя за это. Он увеличил громкость телевизора, и смех развлекательной передачи заглушил гнетущую тишину, пытаясь прогнать голоса Аки и Пауэр, которые, казалось, преследовали его в углах потолка, когда он не создавал достаточно шума. Макима заметила его состояние. И он заметил её; она ела быстрее, чем раньше, почти с животной жадностью, которую она с трудом сдерживала, словно её новое человеческое тело мучило её первобытными потребностями. — Ты нормально питалась в Аду? — спросил он. Молчание. — Отвечай. — Нет, — прошептала она, опустив глаза. — В Аду существование — это не что иное, как череда разрывов. Там не едят. Там тебя съедают. Денджи почувствовал, как по его спине пробежал холодок. — И как ты там снова оказалась? Что это чушь с фрагментацией? — молчание. — Отвечай. — Неудачно. Скромно, — ответила она, и в её голосе вновь прозвучала нотка привычной холодности. — Ты думал, что сможешь стереть всеобщее понятие, наполнив свой желудок. Но ты не Человек-Бензопила. У Смерти есть планы, которые ты не можешь понять. Меня вернули в эту форму в Аду, чтобы наказать меня… или чтобы испытать тебя. Денджи перестал жевать. Неудачно. Скромно. Он и так это знал; в ее ответе не было ничего нового, даже если это и не совсем то, что он ожидал от нее услышать. Но она, должно быть, уже все поняла. Может, ей уже удавалось обходить его приказы, отвечая, не давая точно ожидаемых ответов… если бы это было так, он не перестал бы задавать вопросы. Он бы не перестал. Просто… просто так. Вопрос, который он сдерживал с самого начала ужина, наконец вырвался наружу, наполненный виной, которую он больше не мог сдерживать. — Макима… когда я… разрезал тебя. Когда я приготовил тебя в виде рагу, в виде стейков… твои контракты с Японией все еще действовали? Он уставился на нее, глаза его были красными. — Я сделал это из любви, понимаешь? Я хотел, чтобы мы стали одним целым. Чтобы ты больше никому не причинила вреда. Чтобы ты так или иначе осталась со мной. Ты… ты чувствовала все это? Макима поставила миску. Ее рука незаметно задрожала на столе. Она подняла глаза, и впервые он увидел удивление в ее глазах. Но это не было изумлением. Это было недоверие, почти жалость. — Из любви? — повторила она. Она замолчала, и беззвучный смех растянул ее губы. Может, она наконец-то впервые осознала план Денджи? Правда, она никогда не знала, как все сложится, чтобы привести ее к провалу… — Ты пытаешься убедить самого себя, Денджи, — его пронзила сильная дрожь. — Ты ищешь оправдание, чтобы не погрузиться в полное безумие. Если бы ты действительно съел меня из чистой и безусловной любви… Она наклонилась к нему, и его обволок ее запах. Корица и засохшая кровь. — Меня бы здесь уже не было. Договор между мной и премьер-министром был бы извращен самой сущностью твоего поступка. Если бы это было жертвоприношение из настоящей любви, чего не могло произойти, ведь ни в одном из существ, которых я знала, не было ничего настоящего, я бы реинкарнировалась в кого-то другого. В новую душу. Без воспоминаний. Без этих новых следов. Она с отвращением указала на свое тело. — Твоя «Завоевание» не лежала бы на твоем футоне. Я вернулась такой, какая я есть. Потому что в глубине души, Денджи, это была не любовь. Это была ярость. Это было желание обладать, столь же эгоистичное, как и мое. Ты не хотел стать единым целым со мной; ты хотел поглотить меня, чтобы подчинить себе. Денджи застыл как вкопанный. Мысль о том, что его «акт любви» был всего лишь ложью, которую он наговорил себе, чтобы выдержать ужас приготовления ее останков, ударила его, как апперкот. Он был убежден… он сделал это из любви. Разве нет?.. Почита, неужели он не способен по-настоящему любить, не будучи монстром? — Ты не ответила на мой вопрос… сделай это. — Да, — продолжила она, и ее голос стал тише, более травмированным. — Да, я чувствовала все. Все. Каждый удар ножа в бедра, разрыв связок. Жар сковороды. Вкус моих собственных конечностей в твоем рту, разжеванных твоими коренными зубами. Поскольку мои контракты перенесли мою смерть на японских граждан, я не могла умереть. Я оставалась в сознании, кусочек за кусочком, пока не была переварена последняя клетка. Пока ты убивал меня всю. В голове Денджи мелькнул образ. Он, плачущий от радости и печали перед своей тарелкой, верящий, что совершает священный ритуал, тогда как на самом деле он лишь причинял вечные мучения женщине, которую «любил». И, в довершение всего, убивая всех. Невинных людей. Умерших без всякой причины. Потому что она была там, перед его глазами, гораздо более достойной, чем они, и уж точно, чем их близкие. Его внутренности резко скрутило. Он без единого слова вскочил, чуть не опрокинув маленький столик, и бросился в ванную. Он рухнул перед унитазом, выблевав всю еду. Спазмы были мучительными, вырывая слёзы из его глаз. Он ненавидел себя. Он ненавидел свои руки, которые держали нож, свои зубы, которые жевали её плоть. Он верил, что он спаситель, тот, кто нашёл слабое место, чтобы победить непобедимого дьявола. Но он был лишь палачом. Он не был героем; он был просто заблудшим и жестоким ребёнком. — Я чудовище… — прошептал он, прижав голову к холодному фарфору, с кислотным привкусом во рту. Тишина, наступившая после спазмов Денджи в маленькой ванной, была оглушительнее, чем записанный смех из телевизора. Он долго лежал неподвижно, прижав лоб к ледяному бачку для воды, прислушиваясь к гудению неисправного неонового светильника над головой. Каждый удар его сердца стучал по ребрам, словно заключенный по решетке своей камеры. Монстр. Вот что она сказала. И самое ужасное было то, что ей даже не понадобилось повышать голос, чтобы заставить его в это поверить. Когда он наконец вышел, вытирая рот тыльной стороной рукава, он обнаружил, что она всё ещё сидит за маленьким столиком. Она доела свою миску. Её движения были медленными, с такой точностью, что казались почти напускными, словно она заново училась управлять телом, которое уже не совсем принадлежало ей. Она не смотрела на него, но он чувствовал, что её внимание приковано к каждому его неуверенному движению. Он заставил себя не встречаться взглядом с этими золотыми глазами, которые, казалось, читали его как открытую книгу. Он начал убираться, и стук палочек о керамику звучал подобно выстрелам. Его вина, отвратительная смесь жалости и ненависти, сжимала ему горло. Он схватил губку и с внезапной яростью начал тереть тарелки, мыло пенилось между его пальцами. Он думал о том, что она сказала о «любви». Месяцами он убеждал себя, что его поступок был благородным, своего рода высшим слиянием. Услышав, что она восприняла это как длительную пытку, простой акт жестокого овладения, он лишился последнего следа героизма. Затем ее голос скользнул по нему, как замерзший шелк: — Правда редко бывает приятной. Денджи перестал тереть. Он бросил губку в раковину с заглушенным проклятием. Он повернулся к ней, руки капали пеной. Он не мог победить ее словами. Она знала каждый уголок его души, каждую неуверенность, которую он пытался утопить в курении или школьной рутине. Ей больше не нужно было манипулировать им. Оставаясь там, молча, показывая ему отражение его собственного насилия, она уничтожала его гораздо вернее, чем своими прежними способностями. И он только что обрек себя на жизнь с вопящим призраком собственных преступлений.

***

Следующие дни пролетели как в временной петле. Денджи был не более чем автоматоном. Каждое утро — один и тот же ритуал: проверить веточку на двери, дать корм и избегать взгляда рыжеволосой фигуры. Но его разум начинал играть с ним в игры. Это был уже не просто голод или ненависть. Это был вязкий пульс, животная жара, которая, казалось, укоренилась в его бедрах с той проклятой ночи в Аду. Он чувствовал себя «грязным», чудовищем, которое больше не могло сдерживать свою собственную природу. День 5. Школьный коридор был переполнен, но Денджи чувствовал себя, как будто он находится в стеклянном пузыре. Он смотрел на спину Асы, которая разговаривала с другой девушкой. Он мог бы подойти и заговорить с ней, но его взгляд был странным, более настойчивым, чем обычно, скользящим к затылку брюнетки, к изгибу ее поясницы под школьной формой. У него была эта потребность пожирать ее глазами, которая не была похожа на него — или, вернее, которая напоминала то, что Макима… то, что Макима пробуждала в нем через их вынужденное сосуществование. Он даже не осознал этого, пока рука не легла ему на плечо. — Ты в конце концов прожжешь дыру в ее спине, если будешь так пялиться, мой Спаситель. Фумико. На ее лице была привычная хищная улыбка, а в темных глазах блеснула притворная ревность. Она подкралась к нему, сложив руки за спиной. Глядя на нее, можно было бы по-настоящему поверить, что она обычная школьница; если бы только она не действовала под ложным именем. — Мне больно. Я приложила столько усилий, чтобы тебе понравиться, а ты зациклился на этой тихой затворнице? Что у нее есть такого, чего нет у меня? — Ничего, забудь об этом, — пробурчал Денджи, его руки слегка дрожали в карманах. Фумико подошла ближе, вторгшись в его личное пространство. Она заметила его напряженные черты лица, его покрасневшие глаза. — Ты выглядишь так, будто мысли твои где-то далеко, Денджи-кун, — прошептала она, прижавшись к нему чуть слишком близко в школьном коридоре; ее непринужденность заставила его содрогнуться. Денджи не ответил сразу. Фумико вздохнула, в ее голосе прозвучала нотка притворного разочарования. — О, понимаю… твое желание — закон для меня, мой Спаситель. Я не буду дразнить тебя, если ты этого не хочешь. Поскольку, судя по всему, твои желания склоняются к более сдержанным девушкам. Знаешь, я могла бы обидеться, — она коснулась его руки, и ее ладонь с вычитанной дерзостью опустилась к его бедру. Денджи вздрогнул, услышав слово «закон». — Закон… — повторил он, и его голос прозвучал пусто. — Как думаешь, есть люди, которые просто созданы для этого? Чтобы приказывать… и чтобы подчиняться? Фумико перестала хихикать, и ее взгляд стал еще более провокационным. Она наклонилась к его уху, и ее теплое дыхание заставило его содрогнуться от смеси отвращения и возбуждения. — Конечно. Но знаешь, как говорят? Часто именно люди с самой большой властью, самые авторитетные, скрывают в себе самые сильные фрустрации. В постели они любят подчиняться. Они умоляют, чтобы им давали приказы. Я могу тебе это пообещать. Денджи с трудом сглотнул, преследуемый воспоминанием о Макиме в своей квартире. Он ненавидел себя за это влечение; он чувствовал себя отвратительным хищником. Он даже не смел делать это в туалете квартиры, боясь, что она услышит, как его тело не находит покоя. Он вспомнил её губы на еде, когда заставлял её есть, ощущение её кожи… он вспомнил ощущение её соска под своей рукой несколько месяцев назад, когда она заставила его прикоснуться к её груди. Это было единственное «чистое» плотское воспоминание, которое у него осталось. Остальное — то, что произошло в Аду во время заключения договора, — было лишь смутным смешением стонов, пота и разрывов, которое он почти бессознательно подавил, чтобы не сойти с ума. Была ли Макима… нет, это было невозможно. Королева Контроля. Та, кто поставила мир на колени. Находила ли она… скрытое удовольствие в его приказах? Ему стало противно от этой мысли, но темная часть его разума наслаждалась ею. Она должна была это ненавидеть. Он тоже, но… он признался в виноватом удовольствии, в чувстве превосходства, которое его пугало. Пока он держал Фумико за запястье, чтобы оттолкнуть её, она прижала руку к его промежности через ткань, едва шевеля пальцами, но достаточно, чтобы парализовать его. Денджи не сдвинулся. Он был дезориентирован, его мозг не мог различить агрессию, которой он подвергался, и хищное желание, которое он проецировал на женщину, ждущую его дома. — Ты думаешь, это неправильно… — прошептал он отрешенно, — наказывать того, кто причинил нам боль, прося его доставить нам удовольствие? Фумико улыбнулась хищно, прикусив губу — это вызывающее движение заставило кровь прильнуть к его лицу. — Непослушные девочки обожают это, Денджи. Даже застенчивые. Они подталкивают тебя давать им приказы только для того, чтобы ты поверил, что заставляешь их… тогда как на самом деле они просто ждут этого. Денджи резко оттолкнул её, сердце его колотилось, осознавая, что он был на грани оргазма просто от этого поверхностного соприкосновения. Он выбежал, не сказав ни слова, убегая от Фумико, убегая из школы, убегая от собственных мыслей.

***

Когда он переступил порог квартиры, он проигнорировал Макиму. Он не мог на нее смотреть. Один только ее силуэт, сидящий на футоне в той футболке «Человека-бензопилы», которая была ей явно велика, вызвал у него болезненную эрекцию, которую он больше не мог сдерживать. Казалось, она заметила напряжение, и ее золотистый взгляд последовал за ним в ванную. Он заперся. Сел на унитаз. Он ненавидел себя. Он чувствовал себя грязным, как монстр, как хищник. Но он не мог остановиться. Он начал мастурбировать с какой-то отчаянной яростью, пытаясь заглушить звуки собственного возбуждения, но в тишине квартиры было слышно каждое скольжение, каждый влажный хлопок по его коже. Внезапно когти заскребли по двери. Собаки скулили, требуя прогулки. Денджи закрыл глаза, молясь, чтобы они заткнулись, когда прямо за тонкой деревянной перегородкой раздался голос Макимы. — Собаки больше не могут терпеть, Денджи. Им нужно выйти. Паника. Стыд. И все же один лишь звук этого голоса, такого спокойного, такого властного, действовавший как павловский рефлекс, заставил его взорваться. Он кончил бурно, выброс был настолько интенсивным, что он не смог сдержать спазм в груди. Сперма запачкала его черную футболку, белые брызги оскорбительно выделялись на темной ткани. Он остался неподвижен, задыхаясь, молясь, чтобы она ушла. Он поспешно убрал, что смог, лицо его покраснело. Когда он вышел, ее уже не было у двери; она вернулась на свое место, но ее взгляд был другим. Странным. Как будто он оказался обнаженным. Она слышала? Он умирал от стыда. Он накинул куртку, чтобы скрыть пятна, пристегнул поводки и остался в парке гораздо дольше, чем обычно, не в силах встретиться с ней взглядом.

***

По возвращении ужин превратился в мучение. Тишина была настолько густой, что, казалось, заглушала звук телевизора. Денджи не отрывал глаз от своей тарелки, уставившись на экран, но ничего не видя. Но он чувствовал ее взгляд. Она не смотрела ему в лицо. Она смотрела на его футболку. Когда он наконец встретился с ней взглядом, она отвернулась к телевизору, как будто ничего не произошло. Денджи посмотрел на свою грудь. В полумраке он увидел, что пятна на его черной хлопковой футболке высохли, оставив несомненные белесые круги. Это была не зубная паста. Черт возьми. У Денджи мгновенно пропал аппетит. Палочки больше не скользили по керамике. Остались только мучительные глотки парня, пойманного с поличным, как ребенка матерью. Слова Фумико крутились в его голове: — Она одна из них? Одна из тех непослушных девочек? Именно тогда он заметил движение, несущее в себе тяжелый смысл. Макима прижала ноги к груди, обхватив их руками, словно создавая барьер между собой и ним. Этот инстинктивный жест защиты разрушил иллюзию ее привычного превосходства. Денджи, который бессознательно уставился на ее грудь, где темные тени сосков едва проступали сквозь белую ткань футболки «Человек-бензопила», которую он ей одолжил, замер. Их взгляды столкнулись. Она смотрела ему прямо в глаза, и в глубине её зрачков мелькнули презрение и что-то более глубокое, более ранимое. Денджи так резко вздрогнул, что ударился коленями о край стола. Пойманный, с покрасневшим от стыда лицом, он тут же вскочил, чтобы убрать ее тарелку, чуть не опрокинув при этом свою собственную, и бросился в угол кухни. Он мыл посуду гораздо дольше, чем было необходимо, вода текла густыми струями, чтобы заглушить тишину. Воздух был наэлектризован, почти невыносим. Он услышал, как она встала. Она открыла ящик, взяла одежду. Она собиралась принять душ. Чувство вины грызло его, смешиваясь с тупым гневом, которого он не понимал. Денджи отошел от раковины, руки у него капали пеной, а сердце билось так, будто хотело разорвать грудную клетку. Он окликнул ее как раз в тот момент, когда она дошла до двери ванной. Она замерла, рука ее зависла в нескольких сантиметрах от ручки. Она стояла к нему спиной, но Денджи мог догадаться о ее выражении лица: это олимпийское спокойствие, скрывающее бездонное презрение. — Я… прости за… за то, что было раньше, — пролепетал он, не отрывая глаз от своих кроссовок. — Это был несчастный случай. Стресс, все такое… Наступила тишина, затем Макима тихонько хмыкнула. Сухой звук, лишенный всякой теплоты, который обрушился на комнату, словно лезвие гильотины. Она слегка повернулась к нему в профиль. — Случайность, Денджи-кун? Какое очаровательное слово для твоей натуры. Она полностью повернулась к нему лицом, прислонившись к дверному косяку. Ее золотистые глаза сияли аналитическим, почти жестоким светом. — Говорят, собаки не могут удержаться от мечения своей территории, — прошептала она. — Ты чувствуешь себя грязным? Чувствуешь запах спермы и позора, прилипший к твоей коже даже после того, как ты помылся? Но не жидкость на твоей футболке делает тебя отвратительным. Это то, что ты скрываешь за этими щенячьими глазами. Ты придаешь себе вид защитника, доброжелательного опекуна, предлагающего футон и теплую еду… но в глубине души ты все еще тот голодный хищник, который вытащил меня из пустоты. — Я сделал то, что нужно было сделать! — вспылил Денджи, повысив голос. — Я вернул тебя! — Ты похитил меня, — перебила она его с ядовитой сладостью. — Ты не спас меня, Денджи. Ты удовлетворил свой импульс. Думаешь, я забыла, как ты овладел моим телом в Аду, чтобы заключить этот договор? Ты был как дикий зверь; ты осквернил меня так, что это невозможно описать словами, а теперь извиняешься за пятно спермы? Денджи стоял как вкопанный. Его разум затуманился. Овладел ее телом? Он помнил кровь, жар, объятия… он не осознавал той жестокости, о которой она говорила. Ему казалось, что он не сделал ничего столь серьезного по сравнению с тем, что она сделала с ним в прошлом. И все же ее слова резонировали с интуитивной правдой, которая заставила его пошатнуться. — Я никогда… не брал тебя с этой целью, — прошептал он, задыхаясь. — Ты такой лицемер, — продолжила она, шагнув вперед, вторгшись в его личное пространство, указывая на него пальцем. — Твое тело помнит это. Почему, по-твоему, ты не можешь смотреть на меня, не возбуждаясь, как животное? Почему, по-твоему, ты хочешь выломать эту дверь каждый раз, когда я включаю воду? Тебе нравилось слышать, как я стону от боли, пока ты метишь свою территорию. Ты чудовище, Денджи, притворяющееся старшеклассником. Это было слишком. Каждая фраза Макимы была как укус. Она впивалась в трещину его действий, заставляя его поверить, что он — худший из мужчин. Денджи кипел от ярости. Он хотел сорвать с ее лица эту насмешливую улыбку, крикнуть, что она сама довела его до этого, что она не дает ему покоя ни на секунду, но слова застряли в горле. — Заткнись… — прорычал он, сжимая кулаки. — Иди прими душ, — приказал он, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Почему? Правда мешает тебе спокойно ходить в туалет? — она провела рукой по ручке, на губах у нее играла гримаса отвращения. — Иди помой посуду, Денджи-кун. Попробуй смыть кровь и все остальное. Но знай, что ты обречен оставаться тем зверем, которым всегда был. Ты однажды осквернил меня, Денджи… но в отличие от твоей подруги Пауэр, я не люблю оставаться грязной. Она открыла дверь ванной. Упоминание о Пауэр, это обвинение в том, что он «осквернил» ее, когда действовал ради блага мира, привело к тому, что последние заслоны его разума рухнули. Его сексуальная фрустрация, стыд и отчаянная потребность вернуть контроль кристаллизовались в один-единственный, жестокий и безжалостный приказ. — Оставь дверь открытой. Макима замерла. Время как будто остановилось. Она стояла, повернувшись спиной, сжав ручку двери так, что костяшки пальцев побелели. Наступила полная тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника. Она ждала; возможно, надеялась, что он отменит свой приказ. — Разве я не просил тебя принять душ? — продолжил Денджи, его голос дрожал, но был наполнен нездоровой властностью, которая вызывала у него столько же отвращения, сколько и возбуждения. — Это приказ. Ты принимаешь душ и оставляешь дверь широко открытой. Воцарилась мертвая тишина. По её лицу пробежало едва уловимое нервное подергивание, челюсть на мгновение сжалась, но затем она вновь надела маску бесстрастия. Затем, медленно, не произнеся ни слова, она отпустила ручку. Она не закрыла дверь. Без единого слова она вошла в маленькую, душную комнату. Она начала раздеваться на глазах у Денджи, её движения были медленными, почти ритуальными, и она упорно стояла к нему спиной. Денджи, стоя у раковины, не отрывал взгляда от ее спины. Он видел, как ее плечи слегка дрожат — от холода или ярости, он не знал. Он созерцал ее выступающие лопатки, изгиб талии с яростью, смешанной с ошеломляющим желанием. Он хотел доказать ей, что может быть тем монстром, которого она описывала, если это был единственный способ заставить ее замолчать. Он посмотрел на ее задницу, которая преследовала его каждый день во снах… Но когда она вошла под струю воды и занавеска приоткрылась, вид этой вынужденной уязвимости ударил его, как кувалдой. Ненависть к себе вернулась, сильнее, чем когда-либо. Он резко отвернулся и бросился на диван, заставляя себя смотреть на дурацкий мультфильм по телевизору, но его уши улавливали только звук ткани, скользящей по коже, а затем звук текущей воды. Он перешел черту. Он больше не был тем добрым Денджи, который хотел семью. Он стал тем тюремщиком, тем хищником, которого она описала. И где-то глубоко внутри ужасающий голос шептал ему, что она права: ему это начинало нравиться. Тем не менее, сквозь завесу воды ему показалось, что он услышал приглушенный звук. Рыдание? Нет. Макима не плакала. Она рассчитывала. Она точно знала, что это новое унижение окончательно сломает его, сделав его таким же зависимым от нее, как она от него. Он оставался напряженным, сжав руки на коленях, чувствуя, как боль собственного желания мучает его под джинсами. Как ей удавалось превращать каждый момент в поле битвы? Это она сделала его таким, или он всегда был зверем, одетым в слишком чистую одежду?

***

В течение следующих двух дней они не сказали ни слова, не обменялись ни взглядом. Денджи был опустошен собственным поступком, напуган тем, на что он был способен. Денджи ставил тарелку на стол; она приходила есть одна, как только он уходил. Ни один из них не мог доесть свою порцию. Атмосфера была насыщена такой густой обидой, что ее можно было почти потрогать. Денджи ненавидел себя. Это была цена власти? Это чувство, когда становишься именно тем, чего боялся? Он страдал от ироничной кармы тюремщика, который из-за стыда приковывает себя к своему пленнику. В школе он был призраком. Он даже не прикоснулся к косяку, который предложил ему Харука, боясь, что курение еще больше высвободит его темные порывы. Он не попробовал и бенто, которое предложил Ёшида, хотя был голоден. На самом деле, он был настолько голоден, что уже ничего не чувствовал. Это был едкий голод, не имевший ничего общего с желудком, но полностью связанный с тем недостатком любви, который он уже не мог отличить от одержимости. Он бродил по коридорам, преследуемый образом Макимы, в то время как Смерть так и не проявила инициативу, чтобы вернуться в их жизни. Он был на грани срыва. Пока не наступил седьмой день, напомнивший ему, что даже в самый низкий момент Макима всегда могла утащить его еще ниже.

***

Время растянулось, как застывшая жевательная резинка на асфальте. Семь дней. Целую неделю Денджи прожил в этом липком лимбо. Каждое утро один и тот же ритуал: он проверял, есть ли у собак вода, бросал подозрительный взгляд на неподвижную фигуру на футоне, а затем, прямо перед тем, как переступить порог, ставил крошечную веточку между рамой и ручкой. Секрет между ним и этой самой веточкой. Денджи уже почти начал убаюкиваться этой ложной безопасностью, регулярным звоном тарелок и молчанием Макимы, все еще лежащей на футоне. В тот день он вернулся из школы с тяжелыми конечностями, его разум все еще был затуманен слухами о демонах и пристальными взглядами Ёшиды; коридор квартиры казался длиннее, чем обычно. Запах сырости от бетонных стен ударил ему в нос. Денджи шел к двери 502, ключи уже в руке, взгляд прикованный к щели в двери. Он потянул рукой к ручке… и сердце у него замерло. Веточка исчезла. Он замер на месте. Кровь, казалось, превратилась в колотый лед. Ничего. Ручка была голая. Кусочек дерева лежал на полу. Ее не было. Эта мысль ударила его с силой кулака. Его руки задрожали так сильно, что ключи зазвенели у замка. Он вставил их, повернул засов с металлическим скрежетом и толкнул дверь со всей силы. Дверь сопротивлялась. Не как запертая, а как будто за ней лежал мертвый груз, инертная масса. — Макима? Его голос был лишь хриплым вздохом. Затем он услышал звук. Стон. Но не человеческий. Хриплый звук, исходящий от раненого зверя. Собаки. Это было не лай и не радостное тявканье. Это были приглушенные звуки, словно звери пытались вырваться из оков невидимой боли. — Макима! — закричал он. Денджи уперся плечом в дерево и толкнул. Его мышцы напряглись, кроссовки заскрипели на открытом балконе. С громким треском препятствие сдвинулось. Он ворвался внутрь, чуть не споткнувшись о что-то. Это была не одна из собак, а тело Макимы. Она лежала на полу, скрутившись на боку, всего в нескольких сантиметрах от входа. Денджи застыл как вкопанный. Он никогда не видел её такой. Даже изрешеченная пулями, даже изрезанная, она сохраняла ту мраморную ауру. А сейчас она была ничем иным, как человеческим обломком, охваченным беззвучной судорогой. Её кожа была цвета мела, испещрённая голубоватыми венами, которые, казалось, пульсировали на поверхности. Глаза были закатились, показывая только белки, а челюсть сжалась с такой силой, что он слышал, как скрежещут зубы. Она находилась в агонии. Ее тело, казалось, разваливалось изнутри; мышцы сжимались так сильно, что кости издавали глухой хруст. — О, черт… Макима! Он схватил ее за плечи. Она была горячей и ледяной одновременно. Из ее уст вырвался булькающий звук, и розоватая пена забилась жемчужинами в уголках губ. В панике он поднял её. Она так мало весила. Он потащил её к футону, опрокинув по пути стул. Из её синеватых губ вырывались только хриплые хрипы, душераздирающие звуки из горла. Собаки лежали, прижавшись к углам комнаты, некоторые скулили, другие дрожали всем телом, словно чувствуя каждую волну страданий своей хозяйки. — Посмотри на меня! Что с тобой происходит?! Ничего. Только тело, выгибающееся дугой, пальцы, впивающиеся в ткань шорт, которые он ей дал, затянутые шнурком, потому что они были слишком широки. Денджи, в панике, принял инстинктивное решение: он укусил себя за запястье и прижал рану ко рту Макимы. Эффект был мгновенным и жестоким. Глаза Макимы снова открылись, но в них не было ни капли разума. Она бросилась на его руку, впиваясь зубами в его плоть с жестокостью голодного волка. Денджи застонал от боли, чувствуя, как его сухожилия напрягаются под укусом, но он не отдернул руку. Он позволил ей пить, закачивая свою кровь в то сжатое горло. Когда она наконец ослабила хватку, она не успокоилась, несмотря на то, что была облита холодным потом. Наоборот. Казалось, её одушевлял первобытный ужас. — Успокойся. Макима, я приказываю тебе успокоиться! — крикнул он дрожащим голосом, надеясь, что связь подействует. Ничего. Ни единой реакции. Приказ соскользнул с нее, как вода с перьев. Она начала сопротивляться, размахивая конечностями во все стороны, а ее ногти искали лицо Денджи. — Что ты со мной сделал? — закричала она — голосом, которого он не знал, голосом испуганной и разъяренной девушки. — Что ты позволил ей со мной сделать?! Она бросилась на него, глаза ее были красными от налившейся крови. Денджи не оставалось ничего другого, как удержать её. Он прижал её к стене, скользнув за её спину. Он скрестил руки на её груди, зажав её запястья железным захватом, в то время как его собственная спина сдерживала натиск её рывков, ударяющихся о бетон. Они пробыли так. Час. Может, два. Денджи чувствовал, как сердце Макимы колотится, словно запертая птица. Раны на его руке кровоточили, окрашивая толстовку, но он не отпускал её. Он ждал, пока уляжется буря внутри неё. — Ты пыталась сбежать? — наконец прошептал он, положив подбородок на её пропитанное потом плечо. Ответа не последовало. Только шипение её дыхания. — Я приказываю тебе ответить. Ты пыталась уйти? Она молчала, устремив взгляд в пустоту, зрачки расширились до предела.

***

Вечер был кошмаром тишины. Атмосфера в квартире стала напряженной, наполненной запахом железа и озона. Денджи не спускал с нее глаз. Он снова дал ей кровь: на этот раз силой, придержав ей челюсть, чтобы жидкость стекала в горло, пока она не проглотит. Она сделала это, но ее движения были резкими, а взгляд постоянно блуждал по темным углам комнаты. Он отдавал ей другие приказы: «Умойся», «Иди выпей воды»; и она в конце концов подчинялась, но с нерешительностью, с какой-то растерянностью, словно нити марионетки ослабли, и ее движения стали менее инстинктивными. Прошла полночь. Час ночи. Два часа ночи. В 3:30 ночи тишина была настолько густой, что казалось, её можно было бы разрезать бензопилой. Денджи, сидя на краю дивана, не спал. Он смотрел на силуэт Макимы, лежащей на футоне. Казалось, она спала, измученная, но её тело всё ещё время от времени дергалось. Он встал. Его шаги были неслышны на ковре. Он присел рядом с ней и встряхнул её за плечо. — Эй. Проснись. Даже собаки не проснулись, ошеломлённые напряжённой обстановкой. Она открыла глаза, взгляд её был рассеянный, блуждая между сном и бодрствованием. Бледный свет уличных фонарей отбрасывал на её лицо скелетные тени. Она казалась растерянной, лишённой своей обычной властности. Денджи не хотел ждать, пока она придет в себя. — Отвечай, это приказ: ты пыталась сбежать? Наступила бесконечная тишина, пока она моргала, ошеломленная. Слышались только гул холодильника и тяжелое дыхание одной из собак. Денджи уже собирался повторить вопрос, но ее голос прозвучал первым, словно скомканная бумага: — Да… но мне не удалось. Денджи почувствовал, как у него волосы встали дыбом. — Почему не удалось? — Твой приказ… — прошептала она, все еще не в себе. — Я не смогла… повернуть ручку. Денджи замер. У него стыла кровь в жилах. Холодная ярость, смешанная с полным отвращением, скрутила ему кишки. Он схватил Макиму за волосы. Резким, жестоким движением он стащил ее с футона. Она издала приглушенный крик, отчаянно вцепившись руками в свои собственные волосы, пока Денджи тащил ее по полу. Мявка стояла в углу, взъерошив шерсть, наблюдая за этой сценой тупого насилия. Он швырнул ее на входную дверь. Ее голова ударилась о дерево с глухим стуком. — Открой эту гребаную дверь, Макима. Открой ее. Она посмотрела на него, и впервые он увидел трещину. Полное непонимание, ужас, направленный не на него, а на реальность, которая рушилась из-за того, что скрывалось за его приказами. — Я… — СЕЙЧАС ЖЕ! — закричал Денджи, сжимая ладонь на своей груди, где билось сердце Почиты. Рука Макимы поднялась, дрожа, словно сам воздух в прихожей превратился в кислоту. Она положила пальцы на железную ручку. Казалось, будто она тянется к раскаленному железу. Денджи почувствовал, как у него пересохло во рту. Она повернула ручку. Щелчок. Дверь приоткрылась. Лучик бледного света с уличного коридора скользнул по лицу Макимы. Она застыла на месте, окаменевшая, сжав руку на металле, все тело дрожало — но дверь была открыта. Она не переступила порог. Она стояла там, уставившись в пустоту, не в силах двигаться дальше. — Выходи, — приказал Денджи. Его голос был скорее отчаянной мольбой, чем настоящим приказом. — Выходи. Это приказ. Макима, убирайся! Но она не шевелилась. Денджи, наклонившись над ней, проследил за направлением ее взгляда. Там, прямо под порогом, лежала обломок веточки. Он понял. Он понял, что она поняла, что он понял. — Я не могу… — наконец выдохнула она, и ее голос был не более чем шипением от боли. Денджи посмотрел на нее, и в этой вспышке ясности он понял всю глубину бездны. Она не смотрела на него. Она больше не могла встретиться с ним взглядом. Признавая это, она признавалась в гораздо большем, чем просто желании сбежать: она признавалась, что манипулировала им с самого начала. Ее никогда не заставляли ему подчиняться. Она манипулировала им целую неделю, притворяясь покорной, чтобы он поверил в свою власть как хозяина. Правда была гораздо ужаснее. Если Макима и была пленницей, то не у Денджи. Денджи отпустил ее волосы и отступил в тень гостиной. Он посмотрел на свои руки. Он посмотрел на открытую дверь. Мир больше не кружился. Он не был тюремщиком. Он вернул её, став соучастником её собственного ада, в мир, где даже его приказы были не более чем иллюзией, устроенной тем, кого он считал побеждённой. В конце концов, правда редко бывает приятной.