Плод Мучений: Клетка из Плоти и Крови

Я его ненавижу. Рассвет еще не пробился сквозь грязь на оконных стеклах, но сознание Макимы уже пробудилось с точностью похоронного часового механизма. Она оставалась неподвижной, как статуя из плоти, заключенная в удушающей банке этой гостиной, вглядываясь в пустоту с той ледяной ясностью, которая когда-то заставляла королей подчиняться ее воле. Я его ненавижу. Эта мысль была не криком сердца, а осадком чистого презрения, аналитическим наблюдением, которое жгло ей горло сильнее, чем металлический привкус крови, появлявшийся каждый раз, когда она в последнее время слишком сильно кусала внутреннюю сторону щеки, лишь чтобы сохранить молчание. Она ненавидела асимметрию этого существования. Она ненавидела этот человеческий остов, этот несовершенный и хрупкий сосуд, который предавал её с каждым вздохом, заставляя бороться с силой тяжести и болью там, где когда-то она была ничем иным, как чистым воплощением власти. Но больше всего она ненавидела присутствие Гибрида, этого жалкого паразита, который даже в бессознательном сне окружал её своим липким теплом, уткнувшись носом в её рыжие волосы, словно пытаясь откопать прощение, которого у неё никогда не было. Она почувствовала у своего бедра сталь желания Денджи, эту утреннюю набухлость, дикую, тошнотворную, ударяющуюся о нее, словно обозначая границы ее тюрьмы. Это было окончательным напоминанием о ее падении: она, Богиня Завоевания, низведена до роли якоря для примитивных порывов пса, нуждающегося в хозяине. Она вспомнила прошлое ночь, ту пародию на борьбу на плиточном полу. Под тканью футболки, которая ей не принадлежала, ее горло все еще сдавливало призрачное воспоминание. Она могла бы оттолкнуть его; она знала каждый нерв, способный по ее воле парализовать человека одним ударом, по крайней мере, при своей обычной силе. Но она выбрала другой путь. Путь мученичества. Она позволила осквернить себя, укусить, запятнать этим контактом, который считала гнусным, практикуя форму психологического самоувечья, чтобы укрепить единственный договор, который теперь имел для нее значение: найти выход, пусть даже за милями и годами, среди руин ее империи, которая теперь была ничем иным, как Помпеями. — Хватит. Это единственное слово было ее настоящим клинком. Увидеть, как Гибрид рухнул, превратившись из зверя в период течки в опустошенного младенца, рыдающего между ее грудей, было победой, более сладкой, чем любая территориальная экспансия. Она прочитала в глазах Гибрида, когда он вернулся из школы, крушение его внешних отношений, точно так же, как она идеально заложила семя в его безмозглый ум. Ей не нужно было знать, кто такая эта Аса, хотя тема, казалось, слегка насторожила ее; одного лишь запаха отвержения и паники, исходящего от мальчика, было достаточно, чтобы подтвердить ее диагноз. Его новые «друзья» были всего лишь новыми обломками, которые она сама довершила, шепнув Денджи, что он — не что иное, как чудовище. Это было даже проще, чем в прошлый раз. И теперь она была единственной, способной вынести его унижение в его глазах, и она позаботится о том, чтобы так и оставалось. Приглушенный стон Гибрида у ее плеча заставил ее вздрогнуть от отвращения. Герой Ада был воплощением чистого хаоса, возвышенной силой уничтожения; но он… он был лишь потной пародией, скоплением плоти и слез, чья единственная сила теперь заключалась в способности раскаиваться в собственных инстинктах. Он был отрицанием там, где Почита был сущностью. — Посмотри на себя, Гибрид, — подумала она, чувствуя, как ее собственное сердце учащается от усилия ненависти. — Ты думаешь, что покорил меня, потому что я позволяю тебе делить со мной сон, но ты всего лишь собака, полирующая решетку своей собственной клетки, верящая, что защищает меня. Каждый вздох, который ты выдыхаешь на меня, — это сорняк, который я вырываю из твоей скудной человечности. Она ненавидела то, как ее тело, ослабленное лишением и соматической связью, вопреки самому себе радовалось этой скудной физической защите, этому животному теплу, которое не давало ей полностью рухнуть. Это была самая мрачная ирония ее существования: чтобы сбежать из пустоты, созданной ее сестрой, ей пришлось позволить себе быть поглощенной посредственностью этого дома, приняв унижение быть не более чем пленницей глупого старшеклассника. Она ждала, бесстрастная, наслаждаясь мыслью, что чем больше Гибрид пытался заклеймить ее своими желаниями, тем больше она становилась тем самым ядом, колонизирующим его жизнь, пока от него не останется ничего, кроме пепла. Она не была побеждена. Она проходила курс лечения. Как инфекция, ждущая, пока хозяин ослабнет настолько, что провозгласит ее своей собственной правдой. Тьма отступила, уступив место стальной серости, обнажив мрачную обстановку комнаты: кровавые пятна, все еще запекшиеся на их телах со вчерашнего дня, пустые металлические миски и густой туман, запечатывавший окна словно теплоизоляционный покров. Макима долго оставалась в таком положении, ее взгляд затерялся в волокнах стены, через которую она не могла выйти во внешний мир, анализируя через призрачный контакт своей кожи разложение своего тюремщика. Протухший запах серы и металла, пропитавший поры Денджи с момента его провальной охоты в школе, тяжело висел над футоном — дикий обонятельный отпечаток, который сталкивался с запахом ее собственного разложения, мучающего ее разум. Но именно у себя в пояснице она почувствовала все еще слишком упорную набухлость. — От тебя воняет кровавой бойней, а ты все еще стоишь перед призраком своей жертвы. Этот импульс — она им воспользуется. Не ради удовольствия, а из необходимости. Ей нужно было насытить разум Гибрида такой дозой стыда, чтобы он утратил всякую способность к суждению, став одновременно его убежищем и его смертным грехом; чем больше она предлагала своего тела, тем сильнее он чувствовал себя чудовищем, ибо ничто не было для этого мальчика более разрушительным, чем осознание того, что он желает объект своего раскаяния. Итак, с миллиметровой медлительностью Макима начала свой маневр, имитируя уязвимое расслабление глубокого сна, сначала позволяя своей ноге скользнуть между его ног, ища тот самый точный контакт, где нежность ее собственной кожи встретится с шероховатостью его нижнего белья. Она прижалась ближе, совершив незаметное, но роковое покачивающее движение, прижимая изгибы своих бедер к той эрекции, которая, казалось, кричала о своем одиночестве. Это была форма расчетливого самоуничтожения, она осознавала это, но соотношение «выгода-убытки», над которым она размышляла последние несколько дней, привело ее к такому выводу. Каждое прикосновение к этому парню, который когда-то пожирал ее, вызывало настолько сильное отвращение, что ей казалось, будто ее собственная кровь превращается в черные чернила. Нет, она не хотела вспоминать о том событии; ей нужно было сосредоточиться на нем, на том, кого она считала живым оскорблением для своего Героя. Денджи затаил дыхание. Вздох беззвучного ужаса заставил воздух вибрировать между их телами. Он проснулся. Она почувствовала это по внезапной напряженности его мышц, по тому, как участился его пульс, стуча в ее лопатку, словно хищная птица, запертая в слишком узкой для нее грудной клетке. Макима не открывала глаз. Она держала веки закрытыми, наслаждаясь мысленным образом этой агонии, в которой Гибрид, словно потерпевший кораблекрушение, боролся с нарастающей волной собственного желания. Рыжеволосая девушка прижала затылок к его плечу, притворившись уязвимой, и открыла его взору бледную линию своей шеи, покрасневшую именно там, где воспоминание об укусе прошлой ночи, должно быть, до сих пор жгло его сетчатку. — Дыши. Она почувствовала, с почти жестоким удовлетворением, что гибрид не отстранился. Напротив, он как будто застыл, окаменевший от стыда, но неспособный прервать контакт. Его дыхание стало тяжелее. В течение нескольких минут тишину нарушал лишь свист ветра о стекло. Гибрид ничего не делал, или, вернее, делал единственное, на что был способен: он оставался на месте, пожирая себя, позволяя своему возбуждению давить на нее, принимая в проклятом молчании осуждение — или приношение, — которое Макима только что наложила на него. Это была форма чудовищной преданности, и она все это время сосредоточивалась на образе своего Героя, чье сердце так быстро билось у нее на груди. Ради нее. Внезапно резкий шорох встряхнул футон. Гибрид вырвался из объятий с такой яростью, что это выдавало его ненависть к самому себе, и Макима, не глядя, уловила неровные шаги, уносящие его к входу в гостиную. Она представила его, с лицом, искаженным самоненавистью, убегающим от той близости, которой он, тем не менее, жаждал секунды назад. Дни назад. Месяцы назад. Хлопок двери ванной эхом разнесся, словно выстрел. Через несколько секунд квартиру наполнил шум воды, бьющейся о плитку. Это был не душ для мытья; это был жалкий экзорцизм. Она слышала его сквозь тонкую перегородку, он с такой силой теребил свою кожу, что, скорее всего, сдирал дерму. Ох. Он был занят не только таким трением. Макима наконец снова открыла глаза, и ее круглые зрачки с божественной бесстрастностью уставились в потолок. Кровать была еще теплой там, где лежал Гибрид, на ее месте, но она наслаждалась этим моментом одиночества. Пусть он обливает себя всей водой города — он никогда не сможет смыть отпечаток, который она оставила на его душе. Медленным движением она повернулась к окну, где дневной свет начинал очерчивать серый горизонт Токио. Она ждала, терпеливо, потому что знала: как только душ закончится, он вернется к ней — с дрожащими руками и опущенным взором, более покорным, чем любое животное, прирученное голодом. Пока шум воды в ванной заглушал приглушенные стоны мужского вожделения, которое он вульгарно пытался скрыть в уединении душа, Макима суетилась на кухне с регулярностью метронома. Она выложила ломтики хлеба — жест бытовой банальности, почти тошнотворный, учитывая невидимое напряжение, витавшее в комнате, — затем методично намазала их ярко-красным вареньем из баночки, чей сладкий, затяжной аромат пытался заглушить стойкий запах серы, прилипший к ее спине. Она знала, что он не станет есть, в отличие от ее других собак, которые бросились к своим полным мискам. Кофе начал подниматься в кофеварке, издавая темное бульканье, которое перекликалось с тяжелыми ударами ее собственного сердца. Стоя перед раковиной, Макима постукивала кончиком правой ноги по левой, проявляя нервное нетерпение, которое она уже не могла полностью скрыть под своей фарфоровой маской. Она открыла кран. Холодная вода стекла по ее бледным пальцам, прежде чем она поднесла их к шее, с настойчивой жестокостью растирая засохшую кровь, все еще оставлявшую пятно у основания горла. Она закрыла глаза, массируя ушибленную кожу; давление пальцев Гибрида оставило на теле новый след, наложившийся на тот, что остался четыре дня назад, — тупую боль, которая при каждом глотке напоминала ей, что она ощутила давление удушья. Впервые за всю свою жизнь. Она уставилась на свое искаженное отражение в металле кофейника, наблюдая за рыжеволосой фигурой, контуры которой расплывались в паре. Ее собственные руки все еще лежали на горле, большие пальцы с нарастающей силой давили на сонные артерии — не из желания вспомнить это ощущение, а чтобы почувствовать свою уязвимость, чтобы приручить это физическое поражение, которое Смерть наложила на нее в виде человеческого тела без договора. Раздался щелчок двери ванной, заставивший ее тело вздрогнуть Она сразу же опустила руку на деревянный край раковины, возобновив свою позу величественной статуи, даже когда почувствовала, как воздух наполнился запахом дешевого мыла. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать, как Денджи замер на пороге кухни. Молчание мальчика было плотной массой, колебанием добычи, не смеющей дышать в присутствии хищника. — Доброе утро, Денджи-кун, — произнесла она плавным голосом, обретя ту материнскую, маслянистую интонацию, которая действовала на него как обтянутый шелком хлыст. — Завтрак готов. Наконец она уловила его рывкообразные шаги. Он приблизился, колеблясь, как человеческая мышь в квартире, ключи от которой технически принадлежали ему, но в которой он теперь обитал лишь в слепых зонах. Даже вымытый, даже избавленный от запаха крови демона, его близость вызывала у нее инстинктивное отвращение, как заражение ее жилого пространства. — Не голоден, — пробормотал он, и этот звук, вырвавшийся из горла, выдал беспокойство, которое он неуклюже пытался скрыть. Макима не отреагировала на это признание слабости. Она знала, что его желудок кричал так же громко, как и его совесть, но упрямство отрицания было частью тренировки. Денджи подошел к раковине, чтобы налить себе стакан воды, выдав «извини» так тихо, что его было почти не слышно, извиняясь за то, что занимал те несколько квадратных сантиметров плитки, которые все еще принадлежали Макиме. Она не сдвинулась ни на сантиметр. Напротив, она медленно повернулась к нему — расчетливый маневр, сокративший расстояние между их телами до абсолютного минимума. Чтобы дотянуться до крана, гибрид должен был подойти так близко, что едва не коснулся ее, и эту близость он, казалось, переносил как мучение. Когда звук воды, хлещущей из крана, заполнил тишину, он громко сглотнул, словно шум металла мог заглушить бурление его собственной крови. Макима прижала одну руку к краю раковины, используя ее как опору, чтобы слегка наклониться к нему. — Тебе лучше, Денджи-кун? — прошептала она таким мягким тоном, настолько проникнутым материнской заботой, что это стало непристойным. Этот вопрос, под маской кажущейся доброжелательности, был как нож, вонзенный прямо в рану вины. Она не сказала о нападении; она не упомянула о насилии принудительного объятия на полу; но она заставила мальчика самому столкнуться с этим. Она предлагала ему прощение еще до того, как он набрался смелости просить о пощаде, гарантируя, что он будет вечно чувствовать себя обязанным ее милосердию. Вода начала переливаться через край стакана, стекая по костяшкам пальцев гибрида и брызгая на плитку в неровном ритме, но он не сразу пошевелился, как загипнотизированный ядовитой сладостью этого голоса. Наконец он резко закрыл кран — металлический щелчок, казалось, разнесся эхом по всей квартире, — а его рука дрожала так сильно, что стакан звякнул о эмаль раковины. Он поднес сосуд ко рту с поспешностью проклятого человека, пьянствуя, как человек, заблудившийся под тем же солнцем Помпеи, стремясь утопить в этой слишком холодной воде вкус собственного преступления. Он покачал головой — резким движением, чтобы подтвердить, что да, ему стало лучше, — при этом отчаянно избегая тех золотых глаз, пристально вглядывающихся в него. На губах Макимы заиграла улыбка — тонкая и жестокая кривая, которая так и не дошла до глаз. Жалкий. Она смотрела на него с отвращением, которое с трудом сдерживало даже ее тысячелетнее терпение. Каждое движение гибрида, каждый глоток, каждое дрожание его плеч напоминали ей о бездне, разделяющей его и Героя Ада. Почита был клинком; Гибрид был лишь раной. Она хотела, чтобы он почувствовал запах джема, аромат ее кожи, и ощутил тяжесть той шеи, которую он так сильно сжимал. Она хотела, чтобы он помнил: сколько бы раз он ни мылся, в её глазах он останется чудовищем, пожиравшим её, и отродьем, осквернившим её. — Хорошо, — прошептала она, наконец обратив взгляд на ломтики тоста, которые уже начинали остывать. Она была его единственной правдой. И эта правда никогда не принесёт ему покоя, лишь укрытие среди ужаса. Удовлетворенная ядом, который она только что влила под видом заботы, она наблюдала, как он уходит из кухни. Гибрид поплыл к жалкому убежищу гостиной, рухнув на диван в позе, призванной выглядеть расслабленной, но излучавшей напряжение: одна нога прижата к груди, другая брошена в сторону, тело сжато, словно пытаясь свести к минимуму площадь своего существования. Судорожное щелканье пульта сопровождало включение телевизора; Денджи переключал каналы с поспешностью выброшенного на берег, спасаясь от реальности кухни в электронный шум, способный перегрузить его мозг. Макима тщательно приготовила себе тост с хирургической точностью, разложив все на подносе, который она понесла к маленькому кофейному столику, сев на коврик, скрестив ноги, прямо напротив него. Она знала, что он наблюдает за ней. Она уловила движение его зрачков, которые краем глаза отрывались от экрана, чтобы поглотить ее малейшие жесты. Она сжала нож для масла, и в комнате раздался звук металла, скребущего по зернистой, подпаленной текстуре тоста — ритмичный визг, который, казалось, распиливал нервы Денджи надежнее, чем лезвие бензопилы. Вокруг нее стая хаски уже зашевелилась, привлеченная запахом жира и сахара. Чоу, самый молодой и нетерпеливый, подошел, скуля, с настороженными ушами, мордой, дергающейся от первобытного голода, похожего на тот, что был у гибрида ранее. Макима взяла кусочек масла на кончик указательного пальца и протянула его. Она наблюдала, как грубый язык собаки слизывает вещество с раболепной благодарностью, затем перевела внимание на других зверей, просящих еще. Всех, кроме самого крупного. Гибрид выбрал муку отказа, наказывая себя постом, который, как он верил, давал некую форму очищения. Это была типичная человеческая ошибка в суждении: верить, что лишение стирает вину. Она сделала вид, что погрузилась в шоу, прокручивающееся по экрану. Это было вульгарное аниме, какофония насыщенных цветов и пронзительных криков, предназначенная для молодежи, IQ которой, казалось, не превышал IQ насекомого. Тот факт, что Денджи мог укрыться в такой интеллектуальной посредственности, чтобы сбежать от их связи, был для нее окончательным доказательством его упадка. Свободной рукой она погладила шелковистую шерсть Шоколадки, имитируя эту фальшивую домашнюю нормальность с терпением мясника. Эти выходные обещали быть долгим застоем, повторением пустых жестов, которые ей придется симулировать, пока ворота школы снова не откроются, отправляя Гибрида обратно к тем обломкам нормальности, которые она с удовольствием разбивала. Внезапно раздражение заставило ее дернуть за прядь своих рыжих волос. Волосы поддались, чистым срезом отломившись между ее пальцами. Она пристально уставилась на кусочек омертвевшего кератина с пугающей настойчивостью. Отсутствие здорового образа жизни, посредственное питание в этом доме и постоянная соматическая связь с Гибридом начинали подтачивать ее собственную структуру. Она решила отбросить эту мысль и откусить кусочек тоста; хруст поджаренного хлеба раздался эхом, словно трещина в тишине комнаты, а джем окрасил ее пальцы в алый цвет — визуальное эхо крови, которую она пролила, чтобы добраться сюда. Тщательно помыв посуду и умывшись, Макима накинула на себя огромный серый свитер, принадлежавший Гибриду, и надела его синие шорты, доходившие ей до колен. Этот бесформенный, посредственный наряд, как ни парадоксально, служил ей камуфляжем; она растворялась на фоне этого пространства, пока тикали часы. Стоя у окна, она наблюдала за внешним миром; эта стеклянная мембрана теперь была единственной границей ее империи пыли. Около 11:30 утра она уловила резкое движение Денджи за своей спиной. Звук его ботинок, которые он с трудом надевал, сигнализировал о его скором уходе. — Я… я пойду за продуктами, — выпалил он, и его голос резко сломался, прежде чем он прочистил горло, чтобы скрыть свое волнение. — Тебе что-нибудь нужно? — Твоя смерть, — подумала она, не выдав ни малейшего дрожания на лице, на котором даже появилась небольшая улыбка. — Чечевица, — наконец спросила она. — Мне нужна клетчатка. Он резко кивнул и схватил поводки. В тишине она наблюдала, как Гибрид выгуливает ее собак. Ее хаски. И все же они бросили ее здесь, чтобы последовать за тем, кто наполняет их миски. Даже Мявка уже исчезла через щель в окне, чтобы бродить по крышам, оставив ее одну в этой тюрьме. Макима прислушалась к двойному повороту ключа. Наступившая тишина стала для нее первым глотком кислорода. Пришло время перейти к следующему этапу ее плана, подальше от его щенячьих глаз. *** Когда он наконец переступил порог, взобравшись на пятый этаж, пакеты с продуктами врезались ему в костяшки пальцев. Он направился на кухню, громко стуча подошвами по доскам пола. Макима была там. Как только он вошел в комнату, он услышал, как она закрыла ящик, а затем отошла, чтобы освободить ему место. Она стояла неподвижно в нескольких шагах от него, укутанная в тот большой серый свитер, который делал ее еще меньше и хрупче. — Спасибо, Денджи-кун, — прошептала она тем голосом, от которого он чувствовал себя ребенком, прячущимся за маминой юбкой. — Тебе нужна помощь? Денджи не ответил сразу. Он начал распаковывать продукты с нервной поспешностью, руки у него дрожали. Он резко покачал головой, означая «нет». Он не осмеливался поднять глаза. Если бы он посмотрел выше своих рук, он знал, что увидит ее белые ноги, выглядывающие из синих шорт, и ее босые ступни на холодной плитке. И каждый сантиметр ее кожи напоминал ему запах крови и жар насильственных объятий вчерашнего дня. — Нет, все нормально. Я сам, — наконец выпалил он, сдавленно сглотнув. Он занялся делом у плиты, а стресс сдавливал ему грудь. Он провел целую вечность в круглосуточном магазине, приставая к жене старого продавца с просьбой объяснить, как готовить эту проклятую чечевицу. Он пытался вспомнить каждое слово: «промыть», «не солить воду сразу», «нарезать лук кубиками»… Он резал мясо резкими движениями, пот щипал глаза. Он знал, что у него ничего не получается. Воспоминание об утонченном вкусе Макимы, о ее ужинах в роскошных ресторанах, вызывало у него мучительное чувство стыда. Пауэр съела бы даже пластиковый пакет, если бы это означало сытый желудок, но Макима была королевой. Видеть его там, изо всех сил старающегося не сжечь овощи из-за страха разочаровать ее, было вершиной жалкого упадка. — Почему я боюсь того, что она подумает? — яростно думал он, помешивая кастрюлю. — Она моя пленница. Ей уже повезло, что я не даю ей умереть с голоду. Но это было бесполезно. Он внезапно осознал, что с тех пор, как он вернулся из Ада, весь вкус ее жизни зависел от него. Он был ее единственной защитой от пустоты. Если он испортит еду, он испортит единственную «нормальную» связь, которую он отчаянно пытался сохранить между ними. Когда он наконец протянул ей тарелку, он наблюдал за ее реакцией, как приговоренный, ожидающий своего приговора. Она сидела на ковре, совершенно прямо, поджав ноги под себя с той элегантностью, которая заставляла его чувствовать себя кучей грязи. Денджи сел рядом с ней на ковер, гораздо более неловко, сгорбившись. — Спасибо, Денджи-кун. Приятного аппетита. Она взяла палочки. Денджи наблюдал, как первый кусочек мяса коснулся её губ. Он видел, как медленно двигалась её челюсть, как она перемешивала чечевицу в слишком густом бульоне с той вежливой нерешительностью, которая резала его, словно ножом. Ей не нужно было говорить: он видел, что она заставляла себя. Она пыталась оценить его похлебку из чистого сострадания к его усилиям, а может, просто потому, что в меню её плена больше ничего не было. Черт. Ему хотелось залезть под кофейный столик и исчезнуть. Прямо здесь. Прямо сейчас. Вес его полного провала в школе вчера, казалось, материализовался в этой пересоленной тарелке. Он был неспособен что-либо исправить, неспособен быть чьим-либо героем, даже в своей собственной квартире. Он уставился на свою тарелку, не в силах проглотить ни кусочка, — его голод испарился под натиском жгучего стыда. Ему нужно было загладить вину. Ему нужно было добиться успеха в чем-то, в чем угодно, чтобы не утонуть окончательно в стыде за эти выходные. И единственный выход, который пришел ему в голову, был, как ни парадоксально, самым ужасным из всех: домашняя работа. День тянулся, тяжелый, как свинец. Макима сидела на полу у стены, уставившись в окно. Она гладила своих собак с метрономной медлительностью, словно стрелка часов, отмечающая секунды. На самом деле она их не ласкала; она просто уходила в себя, как человек цепляется за буй из-за отсутствия человеческого общества, и это немного огорчало его. Но как бы то ни было, сейчас не время. Он снова сосредоточился на своих тетрадях. Обложки были помяты, страницы помяты и местами пожелтели, потому что он бросал их в сумку без разбора. Его единственным инструментом была ручка, которую Ёшида сунул ему на уроке. Денджи сейчас использовал ее не для того, чтобы писать, а чтобы отчаянно грызть. Под его зубами хрустел пластик. Он пытался прочитать вопросы по истории и географии о «геополитических ставках в области разработки ресурсов глубоководных зон». Об этом рассказывала миссис Сато. Она была единственной учительницей, которая не потеряла надежду на него, единственной, кто все еще верил в него. Если он провалит это задание, он знал, что она больше не сможет поддерживать его на заседаниях классного совета. Он пообещал ей, что сумеет получить проходной балл. Но его мозг был как губка, пропитанная усталостью и мрачными мыслями. Прошло несколько часов. Он все еще был на первом вопросе. Его тетрадь была исписана каракулями, не похожими ни на что. Его правая нога дергалась — неконтролируемый тик, несмотря на то, что он сидел, скрестив ноги. Левую руку он зарыл в волосы, локоть упер в стол, словно пытаясь выжать ответ из собственного мозга. — …в твоей тетради. Этот голос. Денджи подскочил так резко, что ударился коленкой о край кофейного столика. — Ай! Он поднял голову, задыхаясь, с сердцем, колотящимся в груди, и вздрогнул во второй раз. Его спина жестоко ударилась о подушку дивана позади него. Макима больше не стояла у стены. Она была прямо здесь, всего в нескольких сантиметрах, наклонившись над столом. Ее лицо было так близко к его, что он мог почувствовать прохладу ее кожи. — Э-э… что? — пролепетал он, с трудом глотая слюну. Он чувствовал себя униженным, сведённым к состоянию насекомого, попавшего в паутину, неспособного сформулировать внятный протест против этой внезапной близости. — Я сказала, — тихо повторила Макима, не сдвинувшись ни на сантиметр, — что ты пишешь на учебнике. Денджи несколько раз моргнул. Он не мог отвести взгляд от ее губ. Он был полностью поглощен попыткой разгадать ее намерения по выражению лица, вместо того чтобы слушать ее слова. — Да… я пишу в тетради, — ответил он по чистой привычке, словно его мозг переключился на автопилот. Макима приподняла правую бровь, молча ожидая, пока он наконец осознает абсурдность своего ответа. Именно в этот момент до него дошла реальность. Его взгляд резко опустился на учебник, взятый в школе. Это была катастрофа. Уставившись в пустоту и нервно двигая рукой, он зачеркнул часть вопросов из упражнений. Чернила из ручки Ёшиды, смешавшись с его потом от стресса, образовали темное, нестираемое пятно, закрывающее подсказки. — Черт возьми! — внезапно выпалил он. Он швырнул ручку Ёшиды через всю комнату, как будто этот предмет был единственным виновником проблемы. Но бедствие с дешевой бумагой уже свершилось. Как он теперь справится с этим?! Мисс Сато подумает, что он издевается над ней…! В панике он попытался стереть пятно кончиком указательного пальца, но это только втерло чернила глубже в волокна листа, создав отвратительное синее пятно. — Нет, нет, нет! Ему оставалось буквально секунда до того, как он вырвал бы страницу; он тяжело дышал, осознавая, что даже когда он пытался поступать «правильно», в итоге всегда всё портил. Краем глаза он чувствовал на себе взгляд Макимы — смесь ледяного бесстрастия и наблюдения за провалом, которое сдавливало ему грудь. Пока он боролся с бумагой, она протянула руку и мягко схватила его за запястья. Ее пальцы были холодными, и это ощущение спокойствия пронзило лихорадку Денджи. Она заставила его убрать испачканные чернилами руки от драгоценного руководства. — Иди помой руки, Денджи-кун. — Нет, я не могу… я не могу оставить это так! — пролепетал он, горло сдавило от паники. —Если не пойдешь, будет только хуже, — ответила она тоном, не допускавшим возражений. Он посмотрел на нее глазами щенка, опустив плечи, а затем, наконец, послушался. Он пошел в ванную и так энергично оттирал кожу, что его руки стали багровыми, но синие следы под ногтями остались. Когда он вернулся в гостиную, он замер. Макима стояла на коленях на ковре, склонившись над руководством. Она аккуратно протирала бумагу кусочком влажной бумажной салфетки, с бесконечным терпением промокая самые крупные пятна. Денджи просто стоял, не в силах пошевелиться. Картина была невероятной. Она казалась ниспосланной прямо с небес, благожелательным божеством, пришедшим исправить его бедствие, обнимающим контуры его собственной нищеты, чтобы не дать ему упасть еще ниже. — Я не смогу восстановить всё, — сказала она, не поднимая глаз, — но я уверена, что мы сможем расшифровать оставшиеся темы. — Мы? Наконец она подняла на него глаза. Её голова была наклонена вбок, рыжие волосы сползали по серому свитеру, а грудь… упиралась в край кофейного столика из-за того, что она наклонилась. — Ты не хочешь моей помощи? — спросила она с такой совершенной невинностью, что он не знал, что ответить. Денджи замкнулся в себе, сердце его было переполнено тысячей противоречивых эмоций. Он молча обошел стол, чтобы достать ручку Ёшиды, которая скатилась под тумбу под телевизор, а затем вернулся и сел на свое место. Он сидел слишком близко к ней; он мог почувствовать ее аромат корицы, смешивающийся с запахом влажной бумаги. Она больше не смотрела на него; она вернулась к чтению вопросов по географии с опытным взглядом. Денджи не смел дышать слишком громко, не говоря уже о том, чтобы отвлекать ее, из страха, что она осознает абсурдность ситуации и передумает. Если Макима поможет ему… эта мысль взорвала его мозг. Он никогда не задумывался об этом, но Макима знала всё. Она знала мир, страны, людей. Для неё это задание, вероятно, было детской забавой. Это могло спасти его учёбу, его обещание мисс Сато! Сердце начало биться в груди с бешеной скоростью, адреналин, похожий на тот, что пронзал его, когда он дергал за стартер. Рядом с ней, в тусклом свете квартиры, Денджи наконец обрёл надежду, проблеск спасения посреди своего несчастного мира. — Итак, Денджи-кун, где ты остановился? — спросила она, не отрываясь от строк, которые ей удалось разобрать под каракулями. Денджи застыл как вкопанный. Его сразу же наполнило чувство стыда, даже более жгучее, чем тогда, когда он терпел поражение как Человек-Бензопила. Он притворился, что просматривает свой блокнот для заметок, нервно листая страницы с притворной сосредоточенностью, и пробормотал несколько пустых ответов — обрывки слов, которые он слышал по телевизору или на уроках, — только чтобы не признаваться, что три часа он не создал ничего, кроме стресса. Макима повернула голову в его сторону. Ее взгляд был нечитаем. Осуждала ли она его за глупость? Или ей было его жалко? Он не мог понять, и эта неопределенность заставила его опустить голову, чувствуя себя несчастным, закрывая тетрадь, как будто ожидая пощечины или резкого выговора. — Ладно, — прошептала она, не изменив интонации. — Давай начнем с самого начала, если ты не против. Это полное отсутствие осуждения, или, по крайней мере, эта способность игнорировать его плачевное состояние, вызвало странное тепло в желудке Денджи. Это было то же самое чувство, что и с мисс Сато, которая не закатывала глаза при виде его пустых страниц. Но в то время как от мисс Сато иногда веяло жалостью, Макима не проявляла ее вовсе. Она просто… была рядом. Готовая помочь. Он покачал головой, все еще немного стыдясь, но его плечи наконец расслабились. Она начала читать первый вопрос вслух, а затем, словно открывая невидимую энциклопедию, приступила к объяснению. Она говорила об исключительных экономических зонах, месторождениях редкоземельных элементов в глубоководных впадинах и военной напряженности между прибрежными державами. Ее голос звучал плавно, почти страстно, как он никогда раньше не слышал. Она вдруг показалась ему совсем другой, как только тема перестала касаться их душного замкнутого мира, а коснулась того обширного мира, который она знала так хорошо. Денджи кивал, широко раскрыв глаза. По правде говоря, он понимал лишь треть слов, которые она употребляла, и еще меньше — всю сложность ее геополитических рассуждений. — Ты понял? — спросила она, сделав паузу. — Объясни мне своими словами, что ты из этого вынес. Напряжение резко возросло. Он запнулся, подбирая слова, пытаясь обобщить то, что запомнил о «драгоценных камнях под водой, которые все хотят украсть, потому что они приносят иены». Макима, похоже, не была полностью удовлетворена — ее брови слегка сдвинулись, и Денджи затаил дыхание, ожидая ее одобрения, как будто от этого зависела его жизнь. Наконец она медленно кивнула. — В этом суть. Запиши это, Денджи-кун. Но обязательно своими словами. Он уже собирался попросить её диктовать, но она опередила его: — Если ты запишешь слово в слово то, что я скажу, твой учитель сразу заподозрит обман. Тебя обвинят в списывании, а это было бы обидно, не так ли? Облегчённый и воодушевлённый этим внезапным соучастием, Денджи нервно хихикнул. — Да, точно, если я начну говорить как словарь, она подумает, что в меня вселился Демон Библиотеки! Он попытался поймать ее взгляд, чтобы понять, вызвала ли его шутка у нее улыбку, но Макима уже снова погрузилась в руководство, с невозмутимым лицом, сосредоточившись на чтении следующего вопроса. Она снова ушла в себя, а Денджи, сердце которого билось с новым энтузиазмом, начал лихорадочно строчить, впервые преобразуя свои мысли в нечто, похожее на будущее. К четвертому вопросу, когда Денджи наконец начал обретать некоторую уверенность, тишину Макимы прервал легкий вздох, почти незаметный. Пока он писал, он чувствовал, как ее золотые глаза следят за каждым движением его пера. Он был так напряжен, что у него болели суставы пальцев, сжимая пластик, как будто от этого зависела его жизнь, а пальцы дрожали под этим абсолютным наблюдением. — Остановись на минутку, Денджи-кун. Он мгновенно замер, сердце подскочило к горлу. Макима указала пальцем на слово, которое он только что с трудом набросал. — Ты написал «Хо-сё» в значении гарантии, но, учитывая контекст экономической эксплуатации, тебе нужно использовать другое кандзи, чтобы объяснить компенсацию. Денджи промолчал, мигая и глядя на свои неаккуратно написанные кандзи. Для него это было одно и то же звучание, значит, одно и то же слово. Он даже не знал нюансов этого термина. Черт… это было больше, чем задание по истории и географии; это был жестокий урок японского языка. Он учился говорить на своем родном языке благодаря ей, осознавая, насколько его словарный запас был пустой оболочкой по сравнению с океаном знаний, которым она владела. — А… да. Простите, мисс… то есть… я не знал, что есть два способа сказать это, — пробормотал он, яростно зачеркивая свою ошибку, а стыд снова жег его щеки. Денджи уставился на чернильное пятно в тетради, ручка зависла над бумагой. Это чувство… оно вернулось, ударив его в живот, даже сильнее, чем усталость. Это было ужасно странно, но, прежде всего, знакомо. Это был не первый раз, когда он чувствовал себя глупым ребенком перед доской под ее взглядом. Безупречный кабинет в Бюро Общественной Безопасности, теплый свет солнечных лучей и тот же голос, спокойный и поучительный. Именно она держала его за руку — сначала в переносном смысле — чтобы научить его выводить свои первые кандзи несколько месяцев назад. До того, как все пошло наперекосяк, до крови и предательств, она была для него словарем, окном в этот цивилизованный мир, которого он не знал. Учиться писать с ней снова сегодня, в этой тяжелой тишине, было как пытаться восстановить дом из пепла. Он был лишь отголоском ее учений, страницей, которую сама Макима начала заполнять и которую она продолжала исправлять, как будто ничего не изменилось. — Неважно. Продолжай. Они наконец дошли до последних вопросов, тех, которые чернила испортили больше всего. Ритм изменился. Теперь Макиме приходилось прищуриваться, наклоняя голову еще ближе к бумаге, чтобы разобрать иероглифы под синеватыми пятнами. Иногда она останавливалась на середине предложения, молчала несколько секунд, а затем продолжала с пропущенного слова, выводя его с помощью чистой логики. Денджи, со своей стороны, уже даже не смотрел на книгу. Поскольку он читал очень плохо и очень медленно, он буквально не отрывал глаз от ее губ, впиваясь в каждый звук, вырывающийся из них. Он был так близко, что чувствовал дыхание Макимы на своей щеке. В этом небольшом пространстве вокруг кофейного столика остальной мир, его собственный страх, казалось, испарились. Между ними не было ничего, кроме этого учебника, превратившегося в хрупкий мост, по которому они шли вместе. Она диктовала новые понятия, он переделывал их в свои неуклюжие предложения, а она кивала головой, давая ему добро. Впервые за несколько дней Денджи не чувствовал себя ни чудовищем, ни собакой, а просто учеником… а она — учительницей, которая, казалось, на время упражнения забыла, что она его пленница и что, вероятно, ненавидит его всей душой. Денджи никогда в жизни так много не писал. Он смотрел на последний рабочий лист с смесью шока и преданности, словно эти строки голубоватой чернилами были сокровищем, которое он только что откопал на минном поле. Запястье пульсировало, тупая, пронзительная боль распространялась до локтя, она была даже острее, чем когда он работал с бензопилами в шуме крови. Но эта боль? Он наслаждался ею. Это было доказательством настоящих усилий. Макима, должно быть, часами ждала, пока он это поймет, переформулируя свои концепции, чтобы они проникли в его мозг уличного парня, но впервые Денджи почувствовал себя умным. Деконструируя форму, чтобы оставить только суть, переосмысливая ее объяснения своими собственными «тупыми» словами, все стало… понятно? Он повернул голову к ней, щеки горели, дыхание все еще было немного прерывистым. Он хотел поблагодарить ее, крикнуть, что она только что подарила ему чудо, но слова застряли у него в горле. Макима больше не смотрела на него. Она снова погрузилась в учебник истории и географии, переворачивая страницы с молчаливым любопытством. И Денджи на мгновение почувствовал укол в сердце, увидев её такой. Он внезапно осознал, что для такой женщины, как она, эта квартира, заваленная мангой и дурацкими комиксами, должна казаться серой, пустой тюремной камерой. Он никогда не сможет дать ей ничего. Ни блестящих бесед, ни искусства, ни величия. Ничего, кроме посредственного выживания в грязи Токио. Он приносил ей только страдания. Как Аки. Как Пауэр. Как всем, к кому он прикасался. Он был воплощением несчастья, чудовищем, осквернявшим всё, к чему прикасался, точно так, как она ему столько раз говорила. И всё же… И все же она все еще была здесь, сидя рядом с ним на этом коврике. Их локти иногда соприкасались, вызывая в нем такие сильные дрожь, что ему приходилось сжимать пальцы ног, чтобы не вздрогнуть. Она принимала этот контакт. Она принимала его близость, его запах, его недостойное присутствие. В горле у него образовался огромный комок. Черт… ему хотелось плакать. Прямо здесь, прямо сейчас. Он хотел, чтобы она бросила эту книгу, повернулась к нему и обняла его, как прошлой ночью, как мать или как святая. Ему отчаянно нужен был этот утешительный жест, даже если он знал, что это яд, убивающий его. Да, он предпочел бы умереть, задыхаясь у ее серого свитера, чем прожить еще одну секунду в ледяном одиночестве собственной чудовищности. Он стоял там, неподвижно, уставившись на рыжие волосы женщины, которая была его палачом и которая, благодаря школьному заданию, стала его последней привязью к социальной человечности. Его рука слегка дрожала на кофейном столике, бессознательно стремясь приблизиться к ее руке, а одинокая слеза грозила упасть на его домашнюю работу по географии. Когда он приблизил руку к ее бедру, свист паники в голове заставил его отстраниться. Он внезапно взял себя в руки, лицо его горело. — Я… я приготовлю ужин! У него не было на это права. Он не мог разрушить этот момент благодати, чтобы удовлетворить свои потребности ребенка, жаждущего ласки. Он встал и побрел в сторону кухни, каждый его шаг эхом отзывался по паркету, словно он стучал по наковальне, и он чувствовал себя таким тяжелым, как будто на него легла напряженность, от которой он не мог избавиться. Ужин прошел в тишине, словно в соборе. Ни один из них не осмелился нарушить негласное перемирие, установленное домашней работой. После этого они устроились на диване смотреть телевизор, хозяева своего вечернего расписания. Это был старый черно-белый фильм, Семь Самураев. Денджи ненавидел черно-белое; он предпочитал, когда все вокруг взрывалось насыщенными цветами, но Макима казалась очарованной. Поэтому он остался. Он смотрел на ее профиль в голубоватом свете экрана, пытаясь понять, что она нашла в тех бесконечных диалогах. Он смутно надеялся, что в конце они смогут поговорить об этом, что он сможет показать ей, что что-то понял. Но как только начались титры, Макима без слова встала. Она подошла к футону, легла и повернулась к нему спиной. Денджи остался один на диване, уставившись на имена, прокручивающиеся по экрану. Он не осмеливался выключить его. Выключить его означало положить конец дню. Это означало позволить ночи и её демонам снова взять верх. Но тишина наконец стала слишком тягостной. Он нажал кнопку на пульте. Его поглотила тьма. Как раз когда он собирался растянуться на холодной коже дивана, в мраке раздался голос. — Ты не пойдёшь спать, Денджи-кун? Он замер, выпрямившись как струна. Сердце у него замерло. — Т-ты со мной разговаривала? Ответа не последовало. Воцарилась тишина, еще более густая. Денджи задался вопросом, не галлюцинирует ли он; впрочем, он уже давно не прикасался к косякам Харуки. Из-за вчерашних дымовых шашек, недосыпа и крови Макимы, которую он все еще носил в себе, его мозг, возможно, играл с ним в игры. Но тут он услышал отчетливый звук: равномерное постукивание по ткани футона. Он прищурился, пытаясь проникнуть взглядом сквозь тьму. В свете уличных фонарей, проникавшем через окно, он увидел ее. Она нежно постукивала по пустому месту, прямо рядом с собой. Денджи вскочил, прижав подушку к груди, словно щит. Через две секунды он был у футона. Но, оказавшись там, он замер. Она лежала к нему спиной, спокойно опустив руку перед грудью, неподвижно. Почему он был так счастлив? Почему его кровь кипела от такой нелепой радости только потому, что она пригласила его разделить с ней постель из чистого прагматизма или жалости? Макима никогда не захочет его по-настоящему. Вчера она притащила его сюда, как на поводке. И все же прозвучало приглашение. Его мысли запутались. Броситься на этот футон все равно что прыгнуть с пятидесятиметровой скалы. У него закружилась голова. — Давай же, Денджи, тебе просто нужно согнуть колени, чувак. Это твое одеяло, это твоя квартира, почему ты не можешь пошевелиться? — он внутренне ругал себя. — Ложись, Денджи-кун, — тихо приказала она, приглушив голос собственной подушкой, сохраняя тот материнский тон, который разрушал его защиту. Его ноги сразу подкосились. Он упал на колени, а затем скользнул под одеяло за ее спиной. Он двигался с бесконечной медлительностью, сантиметр за сантиметром, окаменелый от страха все испортить. Он прилег к ее спине, чувствуя исходящее от нее тепло, но не прикасался к ней. Он оставался там, напряженный, едва дыша, осознавая, что рай и ад находятся в одном и том же месте: в нескольких миллиметрах от кожи Макимы. Денджи подложил подушку под голову, шея у него застыла, взгляд был прикован к волосам Макимы, которые слабо светились в тени. Он не шевельнулся ни на сантиметр, парализованный мыслью, что одно лишь вздрагивание может заставить её передумать. Он сжал свои руки, скрестив их на груди, словно приковывая себя цепями, чтобы ни одна часть его тела не предала то хрупкое доверие, которое она оказывала ему этой ночью. Однако в этой тягостной тишине призраки вчерашнего дня вернулись, чтобы преследовать его с невыносимой жестокостью. Образ самого себя, разбушевавшегося на ней в ванной, заставлял его содрогаться от отвращения. Та ненасытная потребность, тот тупой гнев, превратившийся в пожирающий голод… если бы не то «хватит», произнесенное ее властным голосом, он не знал, как далеко бы зашел. Это было инстинктивно. Каждый раз, когда он впивался зубами в ее плоть, на поверхность выплывало смутное воспоминание о том, как он буквально пожирал ее, подталкиваемое почти неконтролируемым импульсом. Стоны Макимы, источник которых он не мог определить, ее прерывистое дыхание под его натиском… Черт. Он почувствовал, как ускорился пульс, как между бедрами поднялось коварное тепло. — Не сейчас, черт возьми, только не это! — проклянул он про себя. Он резко прижал руки к шортам, чтобы сжать пах, пытаясь подавить любую реакцию, но при этом внезапном движении его костяшки коснулись изгиба ее ягодиц. Паника охватила его мгновенно. Он отдернул руку, словно обжегся, сердце колотилось в груди. — Думай о чем-нибудь другом. О чем угодно, — лицо Асы на мгновение промелькнуло в его мыслях, но он отогнал эту мысль. Ей там не место; она только усугубит его беспокойство. Чтобы отвлечься, он отчаянно цеплялся за черно-белый фильм, который они только что посмотрели. Семь Самураев. Или восемь? Он заставил себя разобрать каждую сцену фильма, как раньше разбирал свои задания по географии. Перед глазами проносились образы дождя, грязи и мечей. Он искал философию, лежащую в основе всего этого. Почему Макима казалась так очарованной этими людьми, пожертвовавшими собой ради крестьян, которые никогда не полюбят их по-настоящему? Была ли это идея порядка, насаждаемого мечом? Или та фраза лидера в фильме… «Победители — крестьяне. Не мы». Эта фраза не давала ему покоя. Он не понимал, почему самураи так спокойно с этим смирились. Чёрт возьми, деревенские обманули их. Они притворялись бедными, а сами прятали сакэ и припасы. Самураи погибли ради риса, ради людей, которые, в конце концов, уже смотрели на них как на чужаков, как на инструменты, ставшие бесполезными, как только бандиты исчезли. Может, это и нравилось Макиме? Это ощущение, что она кого-то использует? Он вспомнил одну конкретную сцену — ту, где фигурировала дочь фермера. Даже несмотря на то, что самураи были уважаемыми людьми, представителями высшего сословия, отец относился к своей дочери как к «некачественному товару». Для деревенских жителей самурай был всего лишь необходимым злом, опасной вещью, которую выбрасывают, когда она больше не нужна. В прошлом они даже убивали некоторых из них, чтобы отобрать одежду и мечи. Денджи почувствовал холодок по спине. Ему казалось, что он — тот самурай, а Макима — жительница деревни. Или, может, наоборот. Кто кого использовал в их собственной истории? Он смотрел на нее сквозь тьму. Она использовала его для своих планов, для мирового господства. А теперь он удерживал ее здесь против ее воли, кусал до крови и пользовался ее помощью с домашней работой. В конце фильма товарищество исчезло, как только исчезла опасность. Они снова стали чужими. — Все это исчезнет завтра, когда мы проснемся? — подумал он, сдавленно сжимая горло. Он вспомнил о самураях, стоящих перед могилами. Они отдали все, и все, что у них осталось, — это прах. Увидела ли Макима в этих деревенских жителях свою копию: кого-то, у кого нет ни чести, ни сострадания, но кто в конце концов всегда побеждает, потому что умеет манипулировать теми, у кого это есть? Его рука, сжавшая ткань шорт, слегка расслабилась. Эти размышления убили всякое физическое желание. Остались лишь безмерная усталость и эта близость, которая теперь казалась ему еще более хрупкой. Фильм лишь напомнил ему, что инструменты всегда остаются в одиночестве, когда изнашиваются, а те, кто ими пользовался, возвращаются к своему рису и забывают даже твое имя. Твое лицо. Вот что она чувствовала? Макима потеряла всё. Свою силу, своё величие… а он, действительно ли он победил? Он закрыл глаза, молясь, чтобы, в отличие от фильма, этот маленький момент не был просто иллюзией, продиктованной необходимостью выполнить задание. *** На следующее утро Денджи вынырнул из глубин черного, безгрезового сна — того тяжелого отдыха, после которого рот остается приоткрытым, а конечности — как ватные. Он замер на мгновение, устремив взгляд на сероватый потолок, с затуманенным сознанием. Когда он попытался приподняться, его охватило легкое головокружение, сонливость от пересыпания. Он проспал всю ночь напролет — долгую и столь необходимую ночь. С тех пор как он вернулся из Ада, стресс от дежурств, от страха перед ударом ножом или манипуляциями сознания заставлял его спать с одним открытым глазом, а тело постоянно находилось в состоянии боевой готовности. Но этой ночью перемирие, которое давал ему учебник географии, и человеческое тепло общего футона взяли верх. Он медленно повернулся. Макима уже встала. Она сидела на коврике, прислонившись спиной к краю дивана, укутанная в свой большой свитер. В руках она держала чашку кофе, пар от которой ленивыми завитками поднимался в бледном свете воскресного утра. Перед ней, на коленях, лежал раскрытый учебник истории и географии. Она листала его с задумчивой медлительностью, золотистые глаза сканировали страницы, а телевизор был выключен. Тишину в квартире нарушало лишь спокойное дыхание собак, лежащих рядом. Очевидно, она не хотела будить его шумом новостей по телевизору; он даже не услышал бульканье кофейника, он, который обычно вскакивал при каждом скрипе половиц. — Хорошо спал, Денджи-кун? — прошептала она, не отрываясь от страницы. Ее голос, лишенный обычной острой иронии, звучал почти по-домашнему. Денджи просто кивнул, не находя слов из-за того липкого ощущения, прилипшего к небу. Он поднялся с преувеличенной осторожностью, словно шагая по стеклу, и направился на кухню, чтобы налить себе большой стакан воды. Каждое движение было медленным, слишком медленным, чтобы не нарушить эту хрупкую атмосферу. Это было странно, почти пугающе. Это спокойное счастье вызывало в нем недомогание, которое он не мог назвать, своего рода моральное головокружение, но оно было гораздо терпимее, чем постоянный страх, который уже несколько дней сдавливал ему грудь. Мир длился… весь день. Весь чертов день. Они оставались так, в молчаливом, но мирном сосуществовании, прерываемом лишь звуком переворачиваемых страниц или скулежом собаки, требующей погладить. Денджи даже в конце концов сел рядом с ней, возвращаясь к своим привычкам. А когда наступил вечер и тьма окутала гостиную, Макима повернулась к нему как раз в тот момент, когда он собирался направиться к холодной коже дивана. Она просто постучала по пустому месту рядом с собой на футоне. На этот раз пятидесятиметровый обрыв был всего лишь маленьким шагом. Денджи не колебался. Он взял свою подушку, положил её рядом с её подушкой и залез под одеяло. Засыпая в ту ночь, сосредоточившись исключительно на её рыжих волосах, он оставил свою подушку на футоне до следующего утра, когда ему предстояло снова долго выспаться. Денджи вышел из квартиры с ощущением нереальности. Запах корицы, казалось, прилип к его форме, но ничуть не беспокоил его, словно след того хрупкого перемирия над учебником географии. Впервые ему не казалось, что он идет в школу, чтобы «притворяться», а чтобы защитить то, что он только что восстановил в своей гостиной после того странного, умиротворяющего выходного. Однако едва он переступил порог главного корпуса после нескольких уроков, чтобы добраться до того, которого так долго ждал, как внешний мир напомнил о себе самым жестоким образом. — Семпай! Фумико появилась на углу коридора, ее обычная улыбка растянулась чуть слишком широко. Не успел он ответить, как она схватила его за запястье. Крепкий, властный захват. Наполненный бог знает чем. Без единого слова она затолкнула его в пустую классную комнату и пнула дверь, закрыв ее. Тьма в комнате, нарушаемая лишь лучами солнца, пробивающимися сквозь закрытые жалюзи, мгновенно создала душную атмосферу. — Эй? — воскликнул Денджи, сердце у него подскочило. — Я опоздаю на урок мисс Сато! Но Фумико не отступала. Наоборот, она прижалась к нему, оттеснив его назад, пока он не уперся в парту позади, а сама положила руки ему на плечи, затем лихорадочно спустилась по его груди, пальцами играя с пуговицами рубашки, как делала Макима, когда в пятницу залечила ему раны. — Мисс Сато может подождать, — прошептала она, в голосе явно слышалась провокация. — Позволь мне помочь тебе усвоить более интересный урок. Она стала прижиматься сильнее, ее тело искало соприкосновения с его. Ее губы коснулись его шеи, и Денджи замер, понимая, к чему она клонит. В его венах начало подниматься знакомое тепло — автоматическая реакция его тела на любую сенсорную агрессию со стороны женского пола. Пока она небрежно целовала его с почти пожирающей настойчивостью вдоль яремной вены, и пока он, не обращая особого внимания, наклонил подбородок, чтобы дать ей больше доступа, он мог чувствовать, как ее пальцы скользят по его спине в течение долгого мгновения, сдерживаемые рюкзаком блондина, прежде чем вернуться к его теперь обнаженному торсу. Он чувствовал, как его вены пульсируют так сильно, одна из них особенно сдавливается в этих джинсах, на которые навалилось колено женщины — женщины, которая не была той святой, что помогала ему с домашней работой. Это была не та, с кем он делил футон в священной тишине, а та, кто хотел запачкать матрас их семенем. Руки Денджи были совсем рядом с её обнажёнными бёдрами, но так и не дотянулись до них. Оцепеневшие. Только слегка дрожащие от трения. Мысль о своих собственных посягательствах на Макиму в ванной ударила его по лицу. Стыд, едкий и жгучий, мгновенно задушил его возбуждение. Удовольствие здесь, с Фумико, которая, несомненно, видела в нем лишь игрушку для Бюро Общественной Безопасности, в то время как он осквернил ту, кто приняла его таким, каким он был, заставило его почувствовать себя абсолютным отбросом. Он резко отстранился, оттолкнув Фумико с силой, которую не мог полностью контролировать последние несколько недель. Она споткнулась, ее каблуки зазвенели по плиточному полу, и ее спина с металлическим грохотом ударилась о ряд сложенных стульев. Казалось, она на мгновение ошеломилась, прядь черных волос упала ей на лицо. Ее улыбка исчезла, сменившись искренним потрясением. Она снова завела руки за спину. — Что с тобой, семпай? — спросила она, и в ее голосе не было прежней уверенности. — Обычно ты не из тех, кто отказывается от небольшой компании. Денджи тяжело дышал, лицо его покраснело, одна рука сжалась на груди. Ему казалось, что он горит. Жар, который он чувствовал мгновение назад, превратился в комок чистого отвращения. Если он позволит ей продолжить, если примет то, что она предлагает, даже если он этого горячо желает, он снова станет тем хищником, той голодной собакой, которая умеет только кусать и пожирать. А после выходных, которые он только что провел с Макимой, мысль о том, чтобы снова стать тем монстром, была невыносимой. — Оставь меня в покое, — прорычал он, без особого авторитета. — Просто… уходи. Я сейчас не в настроении. Пожалуйста… Фумико медленно встала, с притворной небрежностью поправляя свой короткий топ. Она странно посмотрела на него. — О, понятно. Это что-то новенькое, — насмешливо сказала она, снова приближаясь, но на этот раз без видимого сексуального намерения, просто чтобы внимательно его рассмотреть. — Ты выглядишь… виноватым. Да что это за взгляд щенка? Она замолчала, и в ее темных глазах вновь заискрилась злоба. — Не говори мне, что тебя кто-то ждет дома? Маленькая домохозяйка, которая будет читать тебе нотации вместо меня? Денджи напрягся, имя Макимы жгло его губы, но он промолчал. Однако это молчание только воодушевило Фумико. — Это та маленькая Аса, да? — продолжила она, пронзительно рассмеявшись. — Ты скучаешь по ней? Я слышала, она от тебя отстранилась, потому что вы оба чуть не погибли в школе? Денджи отвернулся, чувствуя тяжесть на сердце. Упоминание об Асе словно открыло старую рану. Он вспомнил ее полный ненависти взгляд среди руин, ее желание изменить его, чтобы он вписался в рамки, вместо того, чтобы принять его таким, каким он был. Мог ли он действительно винить ее? В конце концов, разве он не думал бы так же, будь на ее месте? Но правда была более запутанной, более мрачной: не ради Асы он чувствовал эту потребность оставаться «чистым». Это было ради той, кто, как ни парадоксально, принимала его таким грязным, каким он и был. — Мы с Асой не вместе. Она меня ненавидит, — наконец пробормотал он, чувствуя сухость в горле. Фумико остановилась прямо перед ним, следя за его взглядом. Ее тон внезапно изменился, став тише, почти опасным. — Если это не маленькая Митака заставляет тебя быть таким… добродетельным, то что же тогда? Раз ты отвергаешь такую девушку, как я, значит, что у тебя в квартире должен быть кто-то чертовски особенный. Она на мгновение перевела взгляд через плечо Денджи, прежде чем отвернуться и направиться к двери, ее каблуки раздавались эхом в тишине класса, словно приговор. Но перед уходом она обернулась, удерживаясь за дверной косяк лишь кончиками пальцев, и подмигнула ему в последний раз. Жест, в котором, как ни странно, не было ничего соблазнительного. — Будь осторожен, Денджи-кун. Секреты всегда рано или поздно всплывают на поверхность. Она ушла, оставив его одного в полумраке. Денджи стоял неподвижно, дрожащими руками сжимая ремешок рюкзака, из которого грозила выпасть бумага, так как молния была расстегнута. Он поспешил в класс, пробираясь сквозь толпу учеников, скопившихся у шкафчиков. Дойдя до двери кабинета мисс Сато, он встал в очередь, формирующуюся перед учительским столом. Ученики сдавали свои работы один за другим: кто-то с небрежностью, кто-то с тревогой последней минуты. Денджи думал, что он последний в очереди, и пристально смотрел на плитку на полу, стараясь не показать своего волнения, когда теплое дыхание у его уха заставило его подпрыгнуть на десять сантиметров. — Ты выглядишь странно счастливым для парня, который собирается сдать чистый лист, Денджи-кун. Он резко обернулся и чуть не столкнулся с Ёшидой. Тот, как обычно, улыбался своей нечитаемой улыбкой, небрежно засунув руки в карманы. — Черт, ты не можешь перестать появляться за спинами людей, как какой-то ниндзя-демон?! — прорычал Денджи, покраснев. Атмосфера между ними была наполнена напряжением, которого остальные ученики не замечали. Денджи не забыл ощущение свободного падения, когда осьминог Ёшиды сбросил его с крыльца школы после того, как тот испортил его признание Асе. Он злился на него. За падение, за презрение, но в основном потому, что эта неудача помешала ему объяснить ситуацию остальным после фиаско с дымовой шашкой. Находясь там, он по-прежнему чувствовал себя мертвым грузом, монстром на поводке. — Тем не менее, я не использую какую-то магию — просто хорошую быструю прогулку, чтобы набрать свои десять тысяч шагов за день, — ответил Ёшида, двигаясь вместе с ним, как пингвины в колонне, оглядывая комнату с тихим цинизмом. Черт, как бы он хотел увидеть настоящих пингвинов. — Похоже, мисс Сато приготовила платочек для твоей оценки. Денджи не ответил, ограничившись гримасой, словно проколотый спасательный жилет. У него не было никакого желания болтать со своей «роскошной нянькой». Очередь двигалась быстро. Когда наконец настала его очередь, он подошел к столу. Мисс Сато подняла на него глаза. Как и предсказывал Ёшида, на ее лице отразилась усталая печаль. Она любила Денджи, но, казалось, смирилась с тем, что он никогда не приложит необходимых усилий. Она, безусловно, ожидала увидеть лист, исписанный рисунками бензопил, или, что еще хуже, пустую страниу. Денджи засунул руку в сумку, с трудом сдерживая улыбку, и вытащил задание. Когда он положил его на стол, бумага с громким шлепком приземлилась, оказавшись гораздо тяжелее, чем обычно. Мисс Сато посмотрела вниз, и ее брови взлетели вверх. Она не увидела ни пустой страницы, ни неаккуратной копии. Она увидела плотные строки, некрасиво написанные, но старательно выведенные иероглифы, и, прежде всего, три полных листа сложных геополитических размышлений. Там даже были каракули поверх синих чернильных пятен — доказательство почти отчаянной упорности. Ошеломленная, она снова посмотрела на Денджи. На мгновение воцарилась полная тишина. В ее глазах зажегся отблеск гордости, чистой надежды. Она выглядела так, будто вот-вот заплачет, или поцелует его, или и то, и другое. Денджи, чувствуя, как неловкость поднимается, словно прилив, начал яростно чесать затылок, а взгляд его блуждал в сторону доски. — Большое тебе спасибо, Денджи-кун… искренне, — прошептала она, и ее голос дрожал от благодарности. Она не хотела устраивать сцену на глазах у всего класса, но в этом «спасибо» заключался весь смысл обещания, которое он ей дал. Он старался. По-настоящему. Но в основном ему это удалось благодаря той, кто ждала его дома. Не в силах сформулировать связный ответ под тяжестью смущения, Денджи просто показал ей большой палец вверх — слегка глупый, резкий жест — прежде чем развернуться и вернуться на свое место. Как только он сел за парту, его наполнило странное тепло. Это не была лихорадка вины или жгучее желание. Это было что-то более спокойное, более… нормальное? Он уставился в окно, наблюдая, как облака плывут над Токио, и постукивал ручкой по деревянному столу. Внутри он кипел. Ему не терпелось домой. Не для того, чтобы укусить, не для того, чтобы доминировать. Просто чтобы быть там. Рядом с ней. Ёшида подошел и сел за соседний стол, с вычисляемой медлительностью положив свой блокнот. Он посмотрел на Денджи сбоку, а затем на копию, которую мисс Сато все еще сжимала, как трофей. — Знаешь, Денджи-кун… — начал он тихим голосом, — в этом мире много вещей, которые наконец перестали меня шокировать. Он сделал паузу, и в его темных глазах мелькнула тень раздумий. — Но это… это, безусловно, одно из исключений. Денджи не обернулся, но на его губах промелькнула едва заметная ухмылка. Наконец прозвенел звонок, выпустив на свободу рой спешащих учеников, но Денджи еще несколько секунд оставался у своей парты, погруженный в мечты. Он нервно и поспешно собрал свои вещи, мыслями уже находясь на полпути домой, представляя себе квартиру и, может быть, если повезет, еще один спокойный вечер. — Пойдешь в клуб, Денджи-кун? Харука принес новые прототипы ловушек. Ёшида стоял у двери, ожидая его. Денджи покачал головой, даже не глядя на него. — Нет, не могу. — Есть что-то важнее, чем твоя единственная социальная жизнь? — спросил Ёшида с оттенком иронии. — Мы тебя весь день не видели, даже на обеде. Остальные задают вопросы. Денджи попытался пройти мимо него, но Ёшида с раздражающей ловкостью переместился, перегородив выход. Денджи попытался свернуть вправо, но рука в перчатке крепко схватила ремень его рюкзака, который соскользнул с плеча прямо в ладони брюнета. — Отдай, Ёшида. Я же сказал, что у меня нет времени, — проворчал Денджи, повышая голос. — Две минуты, Денджи. Всего две минуты. Темнота в взгляде Ёшиды словно прощупывала мысли Денджи. Ученик из Общественной Безопасности стоял неподвижно, удерживая рюкзак, когда Денджи пытался его отнять, заставляя его остаться в теперь уже пустом классе, чтобы поговорить с ним. — Почему ты закрываешься в себе? Думаешь, они ненавидят тебя из-за какой-то дымовой шашки? — Да! — взорвался Денджи, начав шагать по узкому пространству между рядами парт в погоне за брюнетом, поскольку ему не позволяли забрать сумку. — Я все испортил! Харука называет меня обузой, Юко смотрит на меня, как на опасность, а Аса… Он замер за партой, разделявшей их, сжимая ее так, что на руках проступили вены, имя Асы жгло ему горло. Он вспомнил осколок меча, ненависть в ее глазах. Класс вдруг показался ему крошечным, стены сжимались, как в его худших кошмарах о тюремной камере. — Я просто кусок дерьма в их глазах — монстр, который не умеет планировать и который все портит. Зачем мне возвращаться к ним, чтобы на меня выливали дерьмо? Он возобновил свое беспорядочное хождение, подошвы скрипели по линолеуму. Глубоко внутри бунтарская и настойчивая мысль стучала ему в виски. — Если Макима может разговаривать со мной нормально… если она согласилась, чтобы я спал рядом с ней, хотя я обращался с ней как… почему они не могли бы хоть немного полюбить меня, даже если я сломан? — Они не ненавидят тебя, Денджи-кун. Они просто… люди. У них есть эмоции, они приходят и уходят, — мягко сказал Ёшида, наконец отпустив сумку, когда Денджи схватил ее. — В этом-то и проблема! — Денджи остановился перед ним, покраснев. — Я ничего об этом не знаю; я ничего не понимаю в этом всем. Я не вписываюсь в эту схему. Он взглянул на окно. Дома не было никаких рамок. Были только она и он, два обломка, пытающихся не пойти ко дну вместе. — Ма… — начал он, но резко оборвался. — К черту. Мне плевать, что они думают. У меня уже есть… есть человек, который примет меня таким, какой я есть, даже когда я отвратителен. Ёшида долго молчал, наблюдая за смятением на лице Денджи. — Это очень… пристрастный взгляд на реальность, — наконец ответил он. — Но если ты так уверен в себе, почему выглядишь как труп, которому наносят грим перед тем, как открыть гроб? Денджи сжал кулаки, сердце его сжимало желание поверить в свои слова, поверить, что он может иметь и то, и другое: уединенный покой своей квартиры и шумную дружбу в старшей школе. Но этот баланс казался столь же хрупким, как карточный домик во время тайфуна. — Уходи, Ёшида. Урок географии — это все, на что я сегодня способен. Может быть, я приду завтра. Может быть. На этот раз Ёшида отошел в сторону, но его взгляд остался прикованным к спине Денджи, когда тот чуть ли не сбежал в коридор. *** — Должен признать, я в это не верил, Фумико-чан. Голос Барема поднялся, протяжный и медовый, когда он повернулся на офисном кресле, чтобы посмотреть на нее. На его губах играла привычная легкая улыбка, та ухмылка, которая всегда казалась насмешкой над шуткой, понятной только ему. Он открывал и закрывал крышку зажигалки большим пальцем. Фумико с привычной легкостью поправила маску лицемерия. Она скрестила руки, на лице у нее застыло выражение притворного триумфа. — Я же говорила, что поймаю его, — резко ответила она. — Мне просто нужно было время. Но никто не застрахован от небольшого внимания. Посреди круглого стола, в этой комнате, погруженной в темноту, пронизанную голубоватым светом мониторов видеонаблюдения, стояла небольшая радиостанция. Из нее доносились слабые фоновые шумы: шелест ткани, короткое дыхание мальчика. Микрофон был на месте, спрятанный на дне рюкзака Денджи. Фумико знала, что среди беспорядка в его вещах — между старыми чеками из магазинов и пустыми тетрадями — он никогда не станет обыскивать подкладку, которую она частично разрезала. — Мы потеряли многое, прежде чем добрались сюда, — вздохнул Тагаки, поправляя повязку на глазу, не отрывая взгляда от цифровых журналов. — Слишком много простоев. Слишком много тишины. — Тагаки, не будь таким пессимистом… Голос, раздавшийся с задней части комнаты, поразил их, словно электрический разряд. Фумико и Тагаки вздрогнули, стулья заскрипели по полу. В дверном проеме, все еще наполовину погруженном в тень коридора, вырисовывался массивный, слишком хорошо узнаваемый силуэт. Когда он сделал шаг вперед, половина его лица, с кусками кожи, сшитыми вместе, чтобы скрыть ожоги, оказалась под светом неоновых ламп. Фумико затаила дыхание, в животе у нее завязался холодный узел. Начальник первого отдела. Освежёванный. — Господин Ренджи-сан, — сказал Барем голосом, который, хотя и был коварно веселым, выдавал новую нотку осторожности. — Я не знал, что дело о Гибриде Бензопилы так вас заинтересовало. Ренджи даже не удостоил его взглядом. Его взгляд был прикован к Фумико. Его глаза были тревожными: один зрачок казался светлее, почти выцветшим, словно взгляд слепого человека, который, тем не менее, видит насквозь твою душу, в то время как другой оставался темным и непроницаемым. — Ты знаешь, что я думаю о демонах, Огнемет, — сказал он, и его голос тек, как остывшая лава. Он продолжал пристально смотреть на Фумико, и она почувствовала, как ее конечности немеют под невыносимым давлением. — Они как проститутки, мне нравится слышать их хныканье, — холодно бросил он. Фумико мгновенно опустила глаза на свои туфли, лицо ее загорелось. Должна ли была она почувствовать себя целью этой аналогии? Она почувствовала, как растет раздражение от того, что приходится держать рот на замке, но страх оказался сильнее. Рядом с ней Барем выдал странный, почти натянутый смешок. Быть оскорбленным Освежёванным — это цена, которую он, похоже, был готов заплатить за то, чтобы остаться в комнате. Фумико, со своей стороны, не знала, кого из этих двух мужчин она в тот момент ненавидела больше. Ренджи повернулся к мужчине с повязкой на глазу, не изменяя выражения лица. — Тагаки. — Да, шеф? — Я поручаю тебе следить за этой прослушкой. Записывай все. Каждое слово. Каждый вздох. Я вернусь. Очень скоро. — Да, шеф. Будет сделано. Курода развернулся на каблуках, не сказав ни слова, и покинул комнату, которую даже не удосужился пересечь до конца. Его аура смерти, казалось, витала в воздухе еще несколько секунд после его ухода. Фумико наконец выдохнула, почувствовав, как опустились ее плечи. Как будто воздух снова стал пригодным для дыхания. Она медленно перевела взгляд обратно на радио, которое продолжало передавать звуки из сумки Денджи, а затем ее взгляд остановился на руке Барема. По ту сторону стола его кулак был сжат так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он дрожал. Дрожь чистой, тупой ярости, которая резко контрастировала с его лицом. Потому что, когда она снова посмотрела на него, Барем по-прежнему демонстрировал ту странную, невозмутимую улыбку, а глаза его были прищурены от притворной веселости. Фумико почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Она знала, что лучше не задерживаться здесь. Она выполнила свою работу; она снова заключила Денджи в тюрьму. Но надолго ли? Между садистскими требованиями Освежёванного и извращенными планами Барема она задавалась вопросом, как долго ей удастся избежать того, чтобы самой стать побочной жертвой того, что заваривается вокруг ее героя с бензопилой.