Плод Мучений: Клетка из Плоти и Крови

(Иллюстрация автора) 14 мая 1955 года: Инцидент в Широгане Воздух в горах Киото не был чистым; он застоялся, отяжелел от допотопной влажности, запертый в этой долине Широгане, где время, казалось, окаменело в беззаветной преданности. За почерневшими деревянными стенами поместья Курода тишина никогда не была тишиной мира, а тишиной тайны, скрываемой как зараженная рана. До того, как ужас разорвал завесу, жизнь юного Ренджи была не чем иным, как длинной чередой теней и невысказанных вещей. Он помнил осенние дни, когда, будучи двенадцатилетним мальчиком, он наблюдал, как его младший брат играет во дворе с грубыми деревянными игрушками. Но взгляд младшего брата слишком часто блуждал к щелям в кухонных досках, откуда доносился жидкий стон, шепот перемешиваемого ила. Ренджи чувствовал, как груз атавизма давит на его плечи каждый раз, когда он помогал отцу нести тяжелые ведра с внутренностями скота к люку в погреб. Для ребенка усадьба была не домом, а храмом, построенным над ямой, где его родители совершали обряды со строгостью изгнанных священников. Никто не смеялся в доме Курода; они соблюдали контракт. Они не говорили о будущем; они питали прошлое. Затем наступила ночь разрыва, ночь, когда луну задушил туман. Свеча, которую нес Ренджи, мерцала, отбрасывая гигантские тени на скользкие ступени склепа, который его родители с непонятным благоговением называли «погребом». Зловоние ударило ему в нос еще до того, как он спустился на последнюю ступеньку: смесь гнилого ила и того сладковатого, металлического запаха, который в темноте может испускать только угасающая жизнь. В центре каменной камеры, купаясь в луже темной ихоры, лежали останки того, кем когда-то был его восьмилетний брат. Невинность была превращена там в кучу разорванных сухожилий и обнаженных маленьких костей цвета слоновой кости, словно мощи оскверненного святого. Демон, каппа с гнилостными кругами вокруг глаз, притаился в углу, его панцирь блестел свежей кровью, и он выдыхал шипение отвратительного удовлетворения. Затем Ренджи почувствовал чье-то присутствие за спиной. В дверном проеме появились его родители — силуэты, истощенные чудовищным рвением. Мать рухнула на колени, лицо ее залили душераздирающие слезы, а рыдания заглушались ладонями, сложенными в судорожной молитве. Но, несмотря на ее прерывистые вопли, в ее глазах не было видно никакого сопротивления, только полное подчинение, священный ужас, сильнее ее собственного горя. Его отец остался стоять, положив железную руку на плечо старшего сына, а в его взгляде сиял свет кощунственного экстаза. — Послушай, Ренджи, — прошептал мужчина, и его голос вибрировал от безбожной преданности, превосходящей утрату. — Кровь невинных — единственное утешение для идола. Его жертва — цена нашего спасения. Это святая необходимость, которая спасает наш род от гибели. Согласись на эту милость, ибо благословен тот алтарь, который утоляет свой голод. Мир Ренджи пошатнулся. Ужас их логики поразил его с силой похоронного колокола: в этом доме любовь была лишь топливом для невыразимого, а плоть его брата — простым приношением. Следовавший за этим поступок был продиктован не яростью, а холодной и хирургической уверенностью. Кухонный нож, это скромное железное лезвие, стал инструментом кровавой литургии. Ренджи не видел, как его отец рухнул; он просто увидел жестокое разрывание родового контракта. Крик его матери был коротким, отрезанным тем же холодным стальным лезвием, присоединившимся в смерти к сыну, которого она согласилась родить. Он отдал их тишине подвала не для того, чтобы отомстить за брата, а чтобы очистить имя Курода радикальным излиянием. В течение нескольких месяцев подросток жил в одиночестве в остове дома, превратившемся в скит ненависти. Он больше не кормил чудовище. Каждый вечер он сидел на люке, слушая, как каппа угасает среди гниющих останков своих тюремщиков. Существо визжало, пока его плоть таяла, кожа высыхала на костях, словно безбожный пергамент, а сила пожирала его самого в агонии голода. Когда, наконец, демон превратился в не более чем призрак голода, неспособный даже взмахнуть когтем, Ренджи спустился в последний раз, чтобы открыть святилище его ребер. Сердце было там. Кусок чёрной мышцы, всё ещё пульсирующий остаточной злобой. Ребёнок схватил его обеими руками. Это был первый акт его одинокого священства. Он пожирал сырую плоть, и горечь демона жгла его горло, словно очищающая сера. Поглотив эту сущность, он не опустился до уровня чудовища; он превратился в живую гробницу. Каждый кусок был отпущением грехов, каждый клочок плоти — обещанием бесконечной боли. Деревня, эта община трусов, чьи секреты просачивались сквозь поры их соломенных домов, воскликнула о богохульстве, когда обнаружила этот ужас. В бурную ночь они пришли с факелами, стремясь сжечь в огне свидетеля собственной порочности. Но двенадцатилетнего мальчика уже не было. На его месте пробудился сосуд холодной ненависти, который скрылся в глубине леса, ведомый сивиллиной интуицией. Появление людей из Общественной Безопасности было не спасением, а освящением. Они были одеты в черную военную форму той эпохи, строгую и мрачную, их сапоги стучали по земле со стальной дисциплиной. Они увидели шрам на его душе, засохшую кровь на губах и тот взгляд, который проник в самую бездну. Они поняли, что этот мальчик обрёл в страдании невыразимый ключ, с которым немногие осмелились бы обращаться. С того дня под своей безупречной униформой Ренджи идёт с уверенностью своенравного монаха: только избыток боли способен смыть осквернение бытия. Он охотится на демонов не из героизма, а чтобы вновь пережить тот первоначальный пир, чтобы наказать в каждом существе невыносимое воспоминание о своем брате и сохранить в тайне своей плоти очищающий огонь собственной вины. Для него каждая охота — это месса, а каждая смерть — новая строфа в его литургии крови. 16 ноября 1963 года — Вершины Нагано В двадцать лет Курода Ренджи носил черную форму с аскетизмом семинариста. Со времени инцидента в Широгане Бюро Общественной Безопасности стало для него монастырем, святилищем из железа и крови, где он наконец обрёл форму отпущения грехов среди своих старших, среди единственных трёх подразделений, существовавших в то время. Он был самым молодым новобранцем, «выжившим в горах», которого приняли люди с мозолистыми руками, которые не судили его по вкусу крови на губах, а по его быстроте в отнимании жизней демонов. Они стали его братьями, его новыми опорами, семьей из плоти и крови, связанной негласной клятвой. Но в тени этого зарождающегося порядка одно присутствие нарушало его преданность: Гуаньси. Аномалия. «Первая Охотница». Безбожное чудовище, чья гибридная природа оскверняла почву Общественной Безопасности. Ходят слухи, что она работала напрямую на тайные замыслы премьер-министра, поскольку была единственным членом, не принадлежащим ни к одному из трех подразделений — демоническим инструментом, терпимым исключительно из геополитической необходимости. Для Куроды, чья ненависть к демонам была выгравирована в самой кости, Гуанси была живым кощунством, на которое он смотрел с недоверием. Он никогда не видел, чтобы человек слился с демоном, но ужас от возможного существования такого рода вернул ему вкус сердца, которое он проглотил давным-давно, прямо на кончик языка. Ему стало тошно от одной только мысли об этом. Затем наступила самая страшная миссия, которую он когда-либо знал. Ведь миссия на замерзших высотах Нагано была не простой охотой; это был грядущий катаклизм. Гнездо демонов уютно расположилось в недрах обрыва — архитектура из пульсирующих костей и мышц, которую команда готовилась очистить. Сначала ярость боя была симфонией криков и стали, но под холодным янтарным взглядом Гуанси Ренджи уловил невыразимую истину. Она поняла то, что он осознал слишком поздно, спустя годы. Она почувствовала ловушку, политическую интригу, которая забросила их туда, как скот, чтобы проверить ее собственные пределы. Затем наступил момент отступничества. Вместо того чтобы сражаться бок о бок с теми, кто поклонялся ей как оракулу войны, гибрид выбрала решение демиурга: полное уничтожение. Без единого слова, не бросив взгляда на людей, окружавших её годами, она выпустила огонь. Взрыв стал миниатюрным апокалипсисом из серы и белого света, пронзившим гнездо, демонов и бьющиеся сердца его товарищей. Курода почувствовал дыхание пустоты еще до того, как ощутил боль. Отброшенный взрывом в бездну, он увидел в последней вспышке сознания, как белый силуэт Гуанси схватил бессознательное тело Кишибе, его соратника, чтобы вытащить его из ада. А он, как лишь мешающий свидетель Широгане, был брошен в темноту ущелья. Падение длилось целую вечность среди камней и пламени. Когда он ударился о дно, тишина гор не вернулась; её сменило потрескивание его собственной плоти. Половина его лица превратилась в искореженную массу — пергамент из расплавленной кожи и оголенных нервов, оставив ожог третьей степени в качестве его нового клейма, знака позора, наложенного предательством чудовища. Умирая в морозе Нагано, единственном источнике обезболивания, он понял невыразимую жестокость бытия, ползая по снегу: он во второй раз потерял свою «семью». Те, с кем он вырос, те, кто научил его держать меч, были лишь пеплом, смешивающимся между его окровавленными пальцами, принесенным в жертву на алтаре эгоизма гибрида. Эгоизма демона. Чудесное спасение резервными подразделениями было не воскрешением, а окаменением. Когда он наконец вновь появился, его изуродованное лицо, сначала скрытое под повязками, а затем обнажившееся как маска ужаса и воли, — Курода Ренджи перестал быть человеком. Он стал статуей холодной ненависти, автоматоном Общественной Безопасности, каждый вздох которого был клятвой мести. Его шрам стал символом его новой веры: никогда больше не привязываться, говорить только по необходимости, наблюдая за миром единственным глазом того, кто узрел пустоту. Его ненависть к демонам, и без того абсолютная, превратилась в религиозную страсть к их истреблению. И в центре этого внутреннего пламени горело имя Гуанси. Она оставила его умирать, унеся с собой ту хрупкую нить, которая еще связывала его с человечеством. Отныне, как внешне, так и внутренне, Курода Ренджи был ничем иным, как монахом тени, единственной литургией которого было тщательное уничтожение всего, что хоть отдаленно напоминало демона. Офис премьер-министра, Токио — 1980 год, 20:47 В стерильных коридорах Министерства Общественной Безопасности имя Куроды Ренджи произносилось лишь с косым взглядом, с беззвучной молитвой никогда не пересекаться с его тенью. Высокопоставленные чиновники обращались к нему с презрением, окрашенным ужасом, а его подчиненные шептали его прозвище за спиной, как называют неизлечимую болезнь: «Освежёванный». Это прозвище было уже не просто отражением его расплавленной плоти в Нагано, но и его души, жестокости настолько методичной, что казавшейся выходящей за пределы человеческого. Приняв эту позорную славу как помазание, Курода превратил свою ненависть в стремительный взлет. Он понял, что истина заключается не в грубой силе, а в архитектуре боли. В тот вечер Курода шел к святая святых с окровавленной реликвией в руке. Кусочек уха, еще теплый и слизистый, скользил по ладони в перчатке. Проститутка оказалась болтливой под скальпелем; она выдала секрет Гуанси — то долгожданное предательство, которое наконец сломает кумира-гибрида. — Премьер-министр занят. Приходите завтра, — резко ответил первый охранник у внушительных двойных дверей, ведущих в личные покои. Курода позволил себе улыбнуться, что ужасно деформировало шрамы на его лице. Он поднял мясистый трофей, раскачивая его перед глазами офицера, словно адский маятник. — Скажи ему, что у Куроды есть информация о предательстве его любимого чудовища. Если ты не пустишь меня, гарантирую, что тебя найдут выпотрошенным в канаве. Выбор за тобой. Двери открылись. Кабинет премьер-министра был не просто административным помещением; это было святилище из редких пород дерева и окаменелой тишины, парящее над городом. В глубине комнаты, за столом из розового дерева, государственный деятель сидел, словно каменный идол. Огромное окно выходило во внутренний двор — дзен-сад, чей разровненный песок словно впитывал лунный свет. Мужчина курил кубинскую сигару, чей землистый, аристократический аромат наполнял ноздри Куроды. Это был запах недосягаемой роскоши, табака, скрученного на бедрах девственниц или в забытых аптеках. Министр не отрывал глаз от бумаг. Он не проявил никакой реакции, даже жестом, относясь к Куроде как к необходимой, но запылившейся мебели. Это равнодушие было как удар: Курода принес ему скальп предательницы, правду, которая должна была потрясти Империю, а он не заслуживал даже ложного проявления внимания в виде одного затяжки того табака, которым тот так дорожил. Курода швырнул ухо на полированное дерево с глухим стуком. — Одна из ваших любимых сучек заговорила, премьер-министр. Гуанси планировала бежать. С этой шлюхой. Мужчина лишь вздохнул, по-прежнему не отрываясь от своих документов. — Курода. Всегда такой… театральный. — Театральный? У меня на вашем столе лежит окровавленное ухо! — почти зарычал Курода, сжав кулаки, а от разочарования у него сдавило горло. — Ваша любимая боевая собака предала вас. А вы говорите о театре? Он достал диктофон. Душераздирающие крики женщины наполнили священное пространство кабинета — литургия страдания, которую Курода сочинил нота за нотой. Но премьер-министр оставался неподвижен, как мраморная статуя, и придавил свою драгоценную сигару в нефритовую пепельницу. — Хорошо. Я дам ей отпуск. Длинный. Очень длинный. Доволен? — Отпуск?! — взорвался Курода, его обожженные черты лица напряглись от раздражения. — Она предала вас, а вы предлагаете ей отпуск?! Премьер-министр наконец улыбнулся. Улыбкой хищника. — Курода. Ты один из моих самых верных подчиненных. Но ты слишком много лаешь. Гуанси — это инструмент. Когда она износится, я ее выброшу. К тому же, ты только что уничтожил единственную причину, по которой она могла бы надолго уехать из страны, так что пока… — он обвел рукой пустое пространство между ними. — Ты свободен. Это оскорбление было как удар ножом. Он понял по загадочной улыбке старого манипулятора, затушившего свою дорогую сигару в нефритовом пепельнице, что он был всего лишь пешкой, которую отправляют обратно в свою будку, как только поручение выполнено. В ярости, с кровью, кипящей от бессильной злобы, он вышел из комнаты. Но когда он пересекал внутренний двор, направляясь к выходу из комплекса, движение возле каменной скамейки, в тени столетней сосны, заставило его застыть на месте. Ребенок. Одетая в льняную одежду мрачно-белого цвета, контрастирующую с багряными волосами, которые выглядели так, будто их окунули прямо в кишки, она сидела на корточках, отвернувшись от мира. Ренджи подошел, его боевые ботинки хрустели по безупречной гальке, нарушая тишину сада. Когда она медленно повернула голову в его сторону, он содрогнулся. Ее глаза… золотые шары, пересеченные концентрическими красными кругами. Травматическое воспоминание с силой ударило по нему, увлекая обратно в тьму Широгане: это были те же круги, что у демона в погребе его детства, хотя что-то слегка изменилось, и он не мог понять, что именно. Ребенок не вздрогнул при этом виде, нет, она медленно поднесла палец к губам, призывая к тишине. Именно в этот момент Курода, Освежёванный, человек, который больше ничего не боялся, был охвачен чистым ужасом: кожа губ девочки была стянута, сшита тугими черными нитками. Небольшая натянутая, хирургическая улыбка. Продолжая это долгое молчание, которое застыло его на месте, она медленно двинула указательный палец в его сторону, указывая им почти имперским жестом. Затем на ее лбу, прямо между глаз, появилась красная точка, словно третье око, открывающееся на его сокровенные тайны. — Что… Затем девочка медленно поднесла раненую птицу к своему лбу, прямо в центр, и под влиянием невидимого приказа черный дрозд словно овладел безумным неистовством. Он начал яростно клевать кожу девочки там, где указывала красная точка. В дзен-саду раздался резкий, естественный звук плоти, разрываемой острым клювом. По лицу девочки стекла струйка ярко-красной крови. Но она оставалась неподвижной, как мраморная статуя, ее золотистый взгляд погрузился в глаза Освежёванного — статуи из плоти, с ужасающим спокойствием переносящей собственное мученичество, пока кровь окрашивала ее белую одежду. Капля за каплей. Он услышал звук, движение чего-то металлического, шуршащего о ткань, вызывающее небольшой механический щелчок, совершенно отличный от звука поврежденной плоти. Курода поднял глаза к темным карнизам. На крышах святилища отражения линз сияли под киотской луной, словно звезды смерти. Снайперы. Когда он снова посмотрел на девочку, красная точка исчезла с ее лица, и она наконец снова отвернулась от него, погрузившись в свое зашитое молчание, возвращая птицу к ее ужасу. В тени стволы невидимых винтовок перенаправились на грудь Куроды — беззвучный приказ, дающий понять, что ему пора покинуть сад. Ренджи дрожащим шагом удалился, а черный дрозд, с клювом, липким от крови девушки, с трудом взлетел и полетел рядом с ним. Он осознал, с ужасом человека, видящего, как под его ногами открывается бездна, что его знание о гибриде было смехотворным: он знал не точную причину, а лишь источник. Он наконец понял, почему с самого начала премьер-министр с улыбкой наблюдал за двором через окно. ### Денджи сбежал по лестнице по четыре ступеньки за раз, легкие жгло от слишком сухого воздуха, пахнущего мелом и заброшенностью. Каждый шаг был попыткой подавить слова Макимы, которые эхом звучали в его голове, словно шум в ушах: «Она пытается приручить тебя… ей нужен нормальный парень, а не ты». Когда он ворвался в главный зал, остальные трое уже были там, их силуэты очерчивались бледным светом аварийных выходов. Харука, положив одну руку на бедро, а другой держа биту, встретил его широкой, глупой улыбкой. — Ну что ж, Денджи-кун? — воскликнул Харука веселым тоном. — Ты выглядишь как ходячий труп! Ты что, видел демона в южном крыле? Или, может, наткнулся на Человека-Бензопилу, прячущегося за шкафчиком? Сарказм Харуки стал последней каплей. Денджи резко остановился, сжимая пальцами ремни сумки, в которой теперь остались только дымовые шашки. — Вот, — прорычал Денджи, с всей силы замахнувшись сумкой в грудь Харуке. — Вот твой Человек-Бензопила! Харука неуклюже поймал сумку, успев прижать её к животу в последний момент. — Эй! Ты совсем с ума сошёл, чувак! Что с тобой не так? Мы не играем со снаряжением! — Да, я сумасшедший, — прорычал Денджи, продолжая идти к выходу, даже не останавливаясь. — Это точно проблема. Я здесь единственный урод, вам всем нравится наблюдать за мной, да? Ёшида, который оставался в стороне, спрятал свой электрошокер и вышел вперед, с серьезным выражением лица. Его тон снова стал высокомерным, как у невыносимого роскошного няньки. — Будь осторожен, Денджи, — сказал Йошида спокойным, но твердым голосом. — Эти дымовые гранаты могли взорваться от удара. Или, что еще хуже, кто-то мог взять… В этот момент в лестничной клетке раздался звук торопливых шагов. Появилась Аса с растрепанными волосами, бежавшая, чтобы догнать Денджи, с лицом, искаженным паникой, которую она уже не могла скрыть. Она не смотрела, куда идет, и, увлеченная своим бегом… столкнулась с Харукой, который все еще держала сумку на вытянутой руке. Удар был резким. Аса споткнулась о сумку, потеряла равновесие и растянулась во весь рост, лицом в холодный бетон холла. Наступила долгая пауза, нарушаемая лишь прерывистым дыханием подростков. Затем раздался тихий звук. Шипение. Резкий шипящий звук, доносившийся из сумки, раздавленной под весом Асы. — Черт! — закричали они. Еще до того, как Денджи успел осознать происходящее, Ёшида первым вскочил, схватил Асу за руку, чтобы оттащить её, и вырвал сумку, из которой уже сыпались искры. С жестом метателя диска он швырнул её в одно из окон, которое разлетелось на куски, как только сумка завершила свой полет во внутреннем дворе. Через секунду глухой взрыв сотряс зал. Густой, серый, удушливый дым мгновенно заполнил пространство, несмотря на расстояние. Это была не просто дымовая завеса; это было маслянистое облако, которое жгло глаза и ударяло в желудок. Дымовые гранаты действительно сработали. — Все на улицу! — крикнул Харука, прикрыв рот предплечьем. Они вышли, шатаясь и кашляя так, будто легкие разрывались, а глаза Денджи жгли как никогда. Оказавшись на асфальте улицы, в свете уличных фонарей, миссия стала лишь отдаленным воспоминанием. Все они были покрыты сажей, а по лицам текли слезы из-за химического раздражителя. Харука повернулся к Денджи, взбешенный, вытирая горящие глаза дрожащей рукой. — Ты доволен собой, Денджи? — взорвался он. — Ты все испортил! Этот демон наверняка сбежал на другой конец города! Что с тобой не иак в последнее время? Ты стал обузой! Денджи стоял, сжав кулаки. Он не видел Харуку. Он видел Ёшиду, лицо Асы, уткнувшееся в его руки, и его взгляд, напоминавший ему Аки, от которого он чувствовал себя как собака, которую ругают за то, что она опрокинула вазу. Неуправляемый элемент, которого держат рядом только потому, что у него есть зубы. — Я не специально, — прошептал он, но в его голосе не было убедительности. — Ты должен был быть осторожнее! — добавила Юко, хотя в основном она была занята тем, что помогала Асе встать. Он хотел спросить, как она себя чувствует, но блондинка опередила его. — Но нет, ты сбиваешься с курса, Денджи. Мы здесь пытаемся заниматься серьезными делами. Аса молчала. Она пристально смотрела на Денджи с пугающей интенсивностью. Она казалась взволнованной, у нее были ссадины на коленях, но она ничего не говорила. Она не помогла ему. Даже после того, что сказала ему. — А, я сбиваюсь с курса? — крикнул Денджи, и в его голосе слышалась острая горечь. — Ну, если я сбиваюсь с курса, то я убираюсь к черту! Увидимся! Он развернулся и исчез в ночи, игнорируя крики Харуки. Денджи шел длинными шагами по темной улице, его кроссовки стучали по асфальту с метрономной регулярностью. Каждый шаг уносил его дальше от школы, но каждый шаг казался еще одним гвоздем, вбиваемым ему в грудь. В кармане его рука сжимала кусок известняка, который дала ему Аса. Он был холодным. Твердым. Бесполезным. Внутри он взрывался. Каждое слово его «друзей» было еще одним доказательством. Макима была права. Все это было лишь инсценировкой. Школа, клуб, дружба… просто еще один способ положить веточку на его дверь, чтобы проверить, остался ли он на своем месте. — Она хочет исправить тебя, Денджи-кун. Потому что в тебе не осталось ничего приемлемого. Голос Макимы не давал ему покоя. Он витал в холодном воздухе. Он подумал о Харуке, который только что назвал его обузой. О Ёшиде, который смотрел на него, как на потенциально опасное животное из зоопарка. О Юко, которая смотрела на него с раздражённой жалостью. Обуза. Монстр. Насильник. Собака. Эти ярлыки толпились в его голове, образуя поводок, гораздо туже того, который он надел на Макиму в квартире. — Они меня ненавидят, — прошептал он себе под нос, и его голос затерялся в порыве ветра. Все, что Аса любила в нем, — это проект по его изменению. Ей не нужен был Денджи, парень, который ест остатки и превращается в бензопилу. Она хотела засунуть его в зеленые папки, синие папки или папки любого другого цвета, с списками покупок и бюджетом. Он чувствовал себя как насекомое посреди школы, пытающееся притвориться, что мир не полон демонов, что он не один из них. Денджи остановился, запыхавшись, на углу улицы, уставившись на мерцающий фонарный столб. Ему хотелось бросить этот камень в силуэт Смерти, которую он вообразил прямо под ним. Ему хотелось вернуться в квартиру, рухнуть на футон и позволить тьме поглотить его целиком. Если весь мир считал его мусором, зачем продолжать притворяться? Внезапно земля заскрипела. Это был не звук двигателя и не проходящий поезд. Это был крик металла и бетона, тупая вибрация, которая прошла от его подошв до зубов. Денджи резко обернулся. Вдали, в сторону огромного силуэта заброшенной школы, которую он только что покинул, в ночное небо поднимался столб пыли, освещенный оранжевым сиянием. Звук взрыва долетел через полсекунды — это был мощный взрыв, от которого задрожали окна ближайших домов. — Черт… Митака… — прошептал он. Его сердце, сердце Почиты, забилось сильнее. Чувство вины, этот свинцовый груз, давивший на него, мгновенно превратилось в прилив чистого адреналина. — Они все еще там. Харука. Ёшида. Юко… и Аса. Образ Макимы исчез из его сознания, сменившись единственной, жестокой, инстинктивной мыслью: если они умрут, последними словами, которые он им сказал, будут оскорбления. — Какая разница, что я монстр, — прорычал он, прижав руку к груди. Он стиснул зубы, и его пальцы нащупали шнур под школьной формой. — Если я кусок дерьма, то по крайней мере я кусок дерьма, который умеет кусаться. Он дернул. ВРУУУУМ Пронзительный визг бензопилы разорвал тишину пустынной улицы. Кровь не просто брызнула с его лба; казалось, она вымыла всю ту меланхолию, которая грызла его последние две недели. Денджи уже не шел. Он бежал, лезвия на его руках сверкали в лунном свете, устремляясь навстречу тому хаосу, от которого он пытался сбежать. Это было чертовски приятно, Почита. Двигатели в его руках гудели на холостом ходу, издавая глухое и угрожающее мурлыканье, которое, казалось, вибрировало сквозь все еще дымящиеся обломки, когда он пересекал покореженные ворота старой средней школы. Атмосфера была насыщена удушающей смесью пыли из обугленного бетона и того густого, желтого, едкого дыма, который он сам помог создать своими самодельными гранатами; это была едкая ирония, которая прилипала к его металлическому горлу и делала каждый вздох болезненным. Видимость была практически нулевой, лунный свет с трудом пробивался сквозь химический туман, застоявшийся между выпотрошенными опорными колоннами, но его дьявольские глаза лихорадочно сканировали тени в поисках каких-либо признаков жизни. Тишина, последовавшая за первоначальным взрывом, была почти страшнее самого шума, нарушаемая лишь спорадическим хрустом стекла под его кроссовками и тяжелым стоном металлических конструкций, грозивших обрушиться в любой момент под тяжестью обрушившихся полов. Внезапно более плотная тень среди груды искореженных шкафчиков заставила его металлическое сердце вздрогнуть, и он бросился к ней, а лезвия на его руках рассекали дым. Это был Харука, прислонившийся к разбитой стене, лицо которого было покрыто слоем сажи настолько толстым, что он выглядел как брошенная угольная статуя. Денджи грубо опустился на колени, его металлические руки поглаживали плечо мальчика, пока он звал его, но тот отвечал лишь свинцовым молчанием, от которого у Денджи в животе поднималась паника. Только когда он увидел, как грудь мальчика поднялась в тяжелом, рывком движении, выдыхая струйку пыли между приоткрытыми губами, он выдохнул с облегчением: Харука был жив, без сознания, но все еще дышал, паря где-то между шоком и безвестием. Но передышка была недолгой: пронзительный крик девушки, находящейся в крайнем отчаянии, прорезал окружающую тяжелую тишину и донесся с верхних этажей, заставив вибрировать нейлоновые тросы, которые сам Денджи ранее натянул над руинами. Это был крик чистого ужаса, который он ни за что не хотел бы слышать, и представление о том, как Аса истекает кровью в темноте или оказывается раздавлена падающей колонной, привело Денджи в ярость, побудив его к защите. Он прыгнул на груду обломков, используя силу ног, чтобы перепрыгивать с одной бетонной плиты на другую, поднимаясь по остаткам лестницы, которая уже никуда не вела, прежде чем нырнуть в зияющую пасть оторванного потолка. Ему нужно было добраться до источника того крика; он должен был убедиться, что девочка, подарившая ему тот нелепый камень, не стала просто еще одной жертвой на пути его собственных травм, которые он тащил за собой, словно цепи. Когда он наконец ворвался на первый этаж, пыль на мгновение осела, открыв ужас, словно сошедший с самых мрачных кошмаров сироты: центр коридора исчез, уступив место монументальному и гротескному существу, гордо царствующему посреди разрушений. Этот демон громко провозгласил себя Демоном Школьной Травли — гигантской органической и механической массой высотой четыре метра, чье тело представляло собой отвратительную смесь сотен школьных стульев и деревянных парт, с черной плотью, блестящей и пульсирующей от ненависти. Из этого туловища вырывались десятки рук из скомканной бумаги и ножки столов, заканчивающиеся ржавыми лезвиями перочинных ножей, в то время как его многочисленные рты, спрятанные под грудами выпотрошенных рюкзаков, в унисон шептали оскорбления, которые резонировали, словно невыносимый звон в ушах, в тесноте руин. Существо, казалось, питалось окружающей изоляцией, а его выпуклые глаза, похожие на грязные ластики, пристально смотрели на Человека-Бензопилу, словно он был всего лишь еще одним изгоем, которого предстояло сломить под тяжестью общественного презрения. Денджи на мгновение застыл на краю пролома, его взгляд был прикован к хрупкому силуэту Асы, которая, находясь в нескольких метрах от грозного существа, теперь представляла собой лишь сгусток отчаяния, сжавшегося в серой пыли, с руками, прижатыми к ушам, словно пытаясь заглушить невидимый яд. Демон Травли наклонился над ней с садистским наслаждением, из его многочисленных пастей раздалось едкое шипение, когда он изрыгал ядовитые слова о некоем «трусливом демоне», которого она якобы убила; слова, которые не имели смысла для Денджи, но разрушительное воздействие которых он ощутил по тому, как плечи молодой девушки сотрясались от неконтролируемых рыданий. Вид этой девушки — той самой, которая, несмотря на свое желание преобразить его и свою суровость, заботилась о нем настолько, что предложила ему кусок камня для «защиты», — превращенной в беззащитную добычу чудовищем из старого дерева, заставил кровь Денджи закипеть в жилах, и прилив чистой ярости мгновенно затмил воспоминания об отвержении и списках покупок. Рев двигателей Человека-Бензопилы усилился, пока не превратился в пронзительный крик, звуковую ударную волну, которая разнесла в щепки последние оставшиеся стекла в коридоре, когда он бросился на массу дерева и плоти чудовища, его лезвия рассекали насыщенный пылью воздух, чтобы жестоко впиться в смесь столов и атрофированных конечностей Демона Травли. Сражение началось с грохота металла о дерево, каждый удар Человека-Бензопилы разбрасывал осколки лака, в то время как дьявол отвечал залпами гигантских стрелок циркуля, пытаясь пронзить его о гниющие стены. Пока они запутались в мрачном танце над лежащим телом Асы, демон наклонился к голове Денджи, его многочисленные рты раскрылись, выпуская зловонное дыхание, пахнущее плесенью и засохшими чернилами, изливая поток ядовитых шепотов, пытавшихся проникнуть под его маску: — Какая ничтожность, ты и твоё полное невежество. Ты — легкая добыча, идиот, которого вся школа использовала как коврик у двери, — существо хихикнуло, а ножки его стола застучали по полу, словно пытаясь раздавить Человека-Бензопилу под тяжестью общественного презрения. — Даже если ты носишь бензопилы, ты остаёшься ребенком, который не умеет читать и никогда не будет ничего стоить сам по себе, — прошептало оно своим гнилостным дыханием. Но Денджи, не только не дрогнув под натиском этих психологических атак, почувствовал, как в его металлическом горле задрожал хриплый, гортанный смех — звук чистой насмешки, который на роковую секунду застал чудовище врасплох. Пока черная кровь демона окрашивала его грудь, а лезвия на руках ускоряли обороты, он с силой ударил лбом по лицу чудовища, похожему на папье-маше, оттолкнув его назад, прежде чем выплюнуть свой ответ с едкой иронией: — Слишком много болтаешь, ты, уродливая куча стульев! Поверь мне, чтобы задеть меня своими детскими оскорблениями, тебе придется постараться гораздо лучше… потому что у меня дома каждую ночь ждет гораздо более устрашающее существо, и она не просто бросается шепотками! Это жестокое воспоминание о Макиме и домашней тюрьме, в которой он поглощал себя, казалось, придало ему дополнительную силу ненависти, и он снова набросился на демона с новой яростью, а его бензопилы вопили о своей жажде разрушения. Он начал методично отрубать «руки» монстра, и при каждом взмахе лезвия в воздух взлетали брызги смолистой крови и обломки дерева. Денджи больше нечего было доказывать этой школе или её администрации; он был Человеком-Бензопилой. Когда холодная сталь с хирургической точностью вонзилась в его плоть, разрывая школьную форму, Денджи почувствовал, как прилив кипящей крови нахлынул на его горло, когда острие клинка пронзило его живот с отвратительным хлюпаньем. Он застыл на месте, двигатели в его голове задыхались в мучительном металлическом скрежете, а его собственная дьявольская кровь стекала по лезвию, уже испачканному алой лужей, заливающей пол. Полное непонимание раздавило его сердце еще сильнее, чем металл, и медленным, почти сновидческим движением он повернул голову, чтобы посмотреть, кто только что пронзил его сзади, когда он собирался покончить с деревянным чудовищем, угрожавшим им всем. — Так вот ты где, наконец-то… Человек-Бензопила. Денджи затаил дыхание. Это была Аса. Но это уже не была его Аса, та, которая заикалась, составляя списки покупок. Девушка, стоящая перед ним, была овеяна ледяной ненавистью, которую он никогда не знал в ней, а в ее глазах, под слоем пыли руин, светился воинский огонь. Слова Макимы, то едкое пророчество, гласившее, что Аса никогда не сможет принять его таким, какой он есть, эхом раздавались в его голове, словно звон похоронного колокола: она верила, что он — чудовище, верила, что он — воплощение зла, которое необходимо изгнать из этой школы. Его охватила инстинктивная паника, отчаянное желание растопить эту металлическую маску, чтобы показать ей парня, скрывающегося под ней, доказать ей, что он не враг. — Подожди… Митака, это… это я… — начал он хриплым голосом, но слова заглушил огромный бетонный блок, брошенный Демоном Травли, который, воспользовавшись отвлечением внимания, ударил Человека-Бензопилу с силой землетрясения. Его отбросило к задней стене, рана на животе извергала искры боли, когда он рухнул среди груды погнутых шкафчиков и обломков столов. — Я ещё не закончил свой бой, я тоже всё ещё здесь! — казалось, кричала бесформенная масса стульев и столов, но когда Денджи попытался отодвинуть камень, давивший ему на ноги, задыхаясь и видя всё в тумане из-за кровоизлияния, он с ужасом увидел, как к нему снова приближается силуэт Асы. Она двигалась с пугающим военным мастерством, уклоняясь от града обломков с животной ловкостью, ее меч разрезал препятствия, словно бумагу, а глаза были прикованы к нему с решимостью хищника, выслеживающего раненую добычу. Она хотела добить его. Она действительно считала его злодеем этой истории. В порыве инстинкта самосохранения Денджи лихорадочно дернул за шнур в груди, чтобы вернуть силу в онемевшие конечности, почувствовав, как рев бензопил вибрирует сквозь его разорванные внутренности, как раз вовремя, чтобы отразить — в вспышке ослепительных искр — сокрушительный удар, который только что нанесла девушка. Но вместо того, чтобы контратаковать, Человек-Бензопила использовал инерцию удара, чтобы с силой оттолкнуть ее назад, ибо он заметил в темноте огромный металлический циркуль, брошенный демоном, который вот-вот должен был пронзить ее насквозь. Он принял снаряд на себя, почувствовав, как острие поцарапало ему плечо, и побежал обратно к деревянному чудовищу, пытаясь отвлечь внимание. Затем его ногу внезапно сбило с ног массивной железной трубой. Он растянулся во весь рост на холодном бетоне и, обернувшись, увидел, как Аса приближается к нему с трубой в руке, словно воин, готовый сражаться до последнего вздоха. Денджи не мог понять, как неуклюжая девчонка из библиотеки могла владеть таким куском металла, и в жалком жесте сдачи он поднял обе руки перед лицом, отказываясь активировать лезвия, молча умоляя о мгновении покоя. В тот же миг массивный дубовый стол едва не размозжил девушке голову, но она в последнюю секунду увернулась, выполнив поразительный пируэт, при этом не отрывая своего горящего взгляда от Человека-Бензопилы ни на секунду. Это был мрачный и абсурдный танец, в котором все трое сражались в полном хаосе, но где Денджи, казалось, был единственным, кто хотел кого-то спасти, едва уклоняясь от атак девушки, которая ему нравилась, и прикрывая её спину от ударов демона. Наконец, с криком чистой ярости, потрясшим основания школы, он бросился в самое сердце существа, его визжащие лезвия прорезали конструкцию стула, пока он не смог отрубить монументальную голову демона одним резким ударом. Жестокая тишина вновь опустилась на опустошенный коридор, нарушаемая лишь стоном остывающего металла. Человек-Бензопила стоял над дымящимся трупом монстра, с разорванным животом и медленно уходящими силами, когда услышал металлический звук лезвия, скользящего по полу. Он медленно повернулся, задыхаясь, глазами устремив взгляд на Асу, приближавшуюся к нему с мечом в руке. Настал момент. Он больше не мог бежать, он больше не мог притворяться. Если он хотел, чтобы она перестала бояться, если он хотел, чтобы она наконец увидела человека за чудовищем, он должен был сказать ей правду. Его дрожащие пальцы поднялись к маске, готовые растаять и открыть лицо Денджи среди руин. Но, как только его пальцы коснулись металла маски, его внезапно охватила смолистая тьма, вырвавшая его из бледного света зала и бросившая в губчатую пустоту. Денджи почувствовал, как его буквально поглотило, прежде чем он тяжело рухнул на колени. Под ладонями он ощущал не разорванную плоть демона, а холодный, зернистый деготь вполне реального пола. Он открыл глаза, моргнув — зрение все еще было затуманено кровопотерей — и обнаружил перед собой пару начищенных туфель, безупречных посреди хаоса. Он поднял голову, чтобы встретиться взглядом с Ёшидой, а темное, блестящее щупальце медленно отходило от тела Денджи, убираясь в тень, отбрасываемую его униформой. — Ты безнадежен, Денджи, — начал Ёшида голосом, лишенным каких-либо эмоций, а его лицо оставалось мраморной маской под мерцающим неоном двора. — Я предупреждал тебя, что остановил бы тебя силой, если бы пришлось. — Но я должен был, черт возьми! — крикнул Денджи, пытаясь встать. Его школьный облик вернулся, но его униформа представляла собой лишь кучу окровавленных лохмотьев. Рана на животе, хотя и затягивалась, причиняла ему тупую, пульсирующую боль, вызывавшую у него гримасы. Регенерация шла медленно, его тело было уже истощено бессонными ночами и домашними трениями с Макимой. — Я сделал это, чтобы спасти вас, ребята! — выпалил он, с капелькой крови на подбородке. — Ты нам был не нужен; я прекрасно справлялся сам, — ответил Ёшида с ледяным безразличием. — Да ну? А где ты был, когда я прибыл, мистер Защитник? — Денджи кипел от ярости. Он рисковал разоблачением, получил удар ножом в живот от своей подруги, и все это для того, чтобы получить выговор от парня, которому, казалось, было все равно. — Я разговаривал, — ответил Ёшида с раздражающим спокойствием. —Но я следил за ними. В любом случае, спектакль закончился. Иди домой, Денджи, и постарайся быть более осторожным. В будущем притворись, что Человек-Бензопила никогда не бывал здесь. — Ты не можешь просить меня об этом! — закричал Денджи, схватившись за ребра. — Митака… что она подумает? Она только что проткнула меня насквозь! Она думает, что я злодей, что Человек-Бензопила — монстр, который не желает ей добра! — И мне абсолютно все равно, — перебил его Ёшида, его взгляд стал острее. — Не заставляй меня просить Осьминога проводить тебя домой, ладно? Это было бы… назойливо. Денджи с трудом сглотнул, почувствовав привкус желчи, смешанной с кровью. Сама мысль о том, что эта масса слизистых щупалец или этот Ёшида войдут в его квартиру площадью тридцать квадратных метров, была для него немыслимой. Не при Макиме. Он должен был любой ценой удержать Ёшиду подальше от своей двери. — С каких это пор у тебя вырос второй хвост? — язвительно спросил Денджи между двумя приступами болезненного кашля, пытаясь скрыть свою панику за глупой провокацией. На лице Ёшиды появилась его странная улыбка, та самая, которая всегда заставляла Денджи сомневаться: действительно ли его развлекали его жалкие шутки, или он просто вот-вот потеряет терпение? В следующую секунду воздух вырвался из легких Денджи. Из земли выскочило щупальце, с жестокой силой обхватившее его лодыжку, и подняло его, как марионетку. В мгновение ока Денджи оказался висящим за ногу вниз головой под полуразрушенным школьным двором. Кровь мгновенно прилила к голове, усилив болезненную пульсацию в черепе. Он скрутился калачиком, напрягая мышцы живота, чтобы защитить свои все еще хрупкие внутренности, и, обхватив лицо руками, ждал падения, которое так и не наступило. Наконец он приоткрыл один глаз, слегка покачиваясь на конце своей черной мышечной веревки, чтобы посмотреть на сочлененную «руку», держащую его на высоте. — Ты меня отпустишь или как? — прорычал он, и голос его исказился от напряжения. Осьминог даже не удостоил его ответом. Он подчинился. Хватка ослабла внезапно, без предупреждения, и Денджи, не успевший подготовиться к приземлению, с головой врезался в бетон, усыпанный осколками стекла и пылью. Удар пронзил его позвоночник, и он лежал там, лицом вниз в серой пыли, чувствуя, как на лбу уже пульсирует огромная шишка. — Черт… — стонал он, прижав лоб к холодному полу. — Как больно… — над ним молчание Ёшиды было тихим напоминанием о том, что Денджи — всего лишь собака, которую дрессируют через боль. И пока голова пульсировала, он не мог не видеть за закрытыми веками взгляд ненависти, которым Аса одарила его. *** Путь обратно в квартиру был мучением. Каждое движение бедра при ходьбе вновь разжигало в его животе жжение от удара клинком Асы, а шишка на лбу пульсировала в такт его сердцебиению. Денджи волочился, прижав одну руку к животу, чтобы сохранить видимость нормального состояния, а другой сжимая ключи. Когда он наконец распахнул дверь квартиры 502, тишина в прихожей встретила его как пощечина. Ему не нужна была эта тишина. Он не хотел, чтобы она его увидела. Он оставил Макиму свободной в этой клетке, уверенный, что кровная связь будет служить решетками, но именно в этот момент он предпочел бы, чтобы она была прикована к радиатору. Он пошатываясь направился к ванной, игнорируя растерянные визги собак, уловивших запах на нем. Он не смотрел в сторону гостиной. Особенно туда. Он вошел в маленькую выложенную плиткой комнату, задыхаясь, но ноги подвели его. Он рухнул на пол, тупо ударившись о перегородку. — Денджи-кун? Голос раздался прямо за дверью. Денджи стиснул зубы, прижав лоб к холодной плитке. Ощущение прохлады едва помогало рассеять лихорадку, начинавшую овладевать им. Он пытался снять кроссовки, шнурки которых были склеены кровью, но руки слишком сильно дрожали. — Уходи… — прокричал он, и его голос сорвался в мучительное хрипение. — Оставайся там! Но дверь повернулась. Там стояла Макима. На ней не было и следа вчерашнего опустошения; она снова превратилась в того фарфорового призрака, закутанного в его белую футболку большого размера. Он отказался поднять глаза. Если бы он посмотрел на нее, то потерял бы ту малость гордости, что у него осталась. Он не хотел быть раненой добычей под взглядом хищника. Внезапно он почувствовал легкое прикосновение к плечу. Рука, тонкая и прохладная, медленно поднялась к его шее и уютно устроилась в его грязных волосах. Денджи резко вздрогнул. Это была не рука палача. Это было ласковое прикосновение, жест такой неожиданной нежности, что он мгновенно растаял. — Ш-ш-ш… всё будет хорошо, — прошептал тот материнский голос… тот, который так хорошо умел заживлять раны, лишь для того, чтобы позже вновь их вскрыть. Она опустилась на колени позади него и мягко притянула его к себе. Денджи, однако, не сопротивлялся, будучи слишком измотанным. Его голова прижалась к плечу молодой женщины. Он закрыл глаза, полностью отдавшись этому ощущению защищающего тепла, пока она проводила свободной рукой по его лбу, откидывая в сторону светлые пряди волос, склеенные кровью и боевым потом. Это было слишком хорошо. Это было все, чего он всегда хотел. Чтобы кто-то желал его, даже в таком убогом состоянии. Один за другим она начала расстегивать оставшиеся пуговицы его школьной рубашки. С каждой расстегнутой пуговицей Денджи чувствовал, как по его телу пробегает дрожь — смесь облегчения и муки, — и когда ткань наконец раздвинулась, обнажив едва зажившую рану на животе, боль пронзила его, словно электрический разряд, но он оставался загипнотизированным лицом Макимы. Она внимательно осматривала его раны с хирургической сосредоточенностью, и казалось, что ее золотистый взгляд анализирует каждое разорванное мышечное волокно. Она что-то обдумывала, он ясно это видел. Она что-то замышляла, но он был слишком измотан, чтобы понять. — Денджи-кун… моя кровь. Блондин моргнул, приоткрыв рот. Усталость затуманивала все. Ему просто хотелось уснуть прямо здесь, в этом аромате свежевыстиранного белья и застоявшейся корицы, исходящем от нее. — Ч-что? — заикался он, думая, что ослышался. — Поторопись. Тебе это нужно. Не успел он сформулировать протест, как почувствовал, как пальцы Макимы с абсолютной властью сжались на его челюсти. Она притянула его голову к себе, прижимая его лицо к своей шее. Аромат ее кожи, дикий и опьяняющий, нахлынул на него с силой приливной волны, пронзив волокна. — Пей. Это был приказ. Но это было и предложение. Мозг Денджи отключился. Взял верх инстинкт, тот звериный голод, над которым Демон Травли пытался насмехаться всего несколько часов назад. Его губы коснулись горячей кожи на её шее. Он не смог устоять. Он вонзил зубы в плоть Макимы. Кровь забурлила… горячая, с привкусом меди. Божественная. Денджи услышал, как из уст девушки вырвался приглушенный стон — вздох боли, который она пыталась сдержать, но от которого все её тело задрожало, прижавшись к нему. Этот звук стал последней искрой. Денджи не только не остановился, но и погрузился ещё глубже, вцепившись в бедра женщины, которую он когда-то съел, и с новой яростью впиваясь в её жизнь. Каждый глоток, казалось, сшивал его внутренности, успокаивал лихорадку и превращал его изнеможение в темную, разрушительную похоть. Он больше не был защитником; он больше не был учеником. Он был паразитом, и ему нравился вкус его хозяйки. Денджи перенес весь свой вес вперед — эту массу мышц и боли, которая в итоге прижала Макиму к холодной плитке ванной. Он устроился между ее ног, физически заключив ее в плен, но ничто не могло остановить его жажду, пока божественная кровь текла в его горло. Эффект был мгновенным: восстанавливающее тепло быстрее распространилось по его конечностям, соединяя его разорванную плоть точно так же, как это было в ту проклятую ночь их ритуала. Макима ничего не сказала. Она просто гладила его волосы медленным, ровным движением, как успокаивают собаку. Но Денджи не дался обмануть. Под своей грудью он чувствовал, как она дрожит. Она изо всех сил старалась не показать свою боль, но это непрерывное дрожание у него на груди, эта вибрация жизни, пытающейся вырваться наружу, действовали как катализатор. Его школьные брюки вдруг стали слишком тесными, и сталь его желания ударялась о нее при каждом движении. — Денджи-к… — попыталась произнести она, задыхаясь. Он не дал ей закончить. Ему не нужны были слова; ему не нужны были уроки. Он не просто хотел исцелиться; он хотел овладеть ею, отметить ее раскаленным железом своих зубов, чтобы очистить ее от всех тех прошлых поступков. Он оторвался от источника тепла на ее шее и скользнул к основанию ее груди, одной рукой жестоко схватив воротник ее футболки, чтобы оттянуть его. Он укусил ее там, безжалостно, чувствуя, как Макима выгибается под ним в спазме, который он знал слишком хорошо. Почему этот вкус плоти и ужаса был ему так знаком? Почему его тело жаждало поглотить ее снова, сантиметр за сантиметром? Она впилась ногтями в его спину — царапина, которая должна была заставить его отстраниться, но вместо этого лишь подтолкнула его еще сильнее прижаться к ее бедрам. Он поднял взгляд. Его глаза встретились с ее: они были холодны, холодны, как вечный ледник, но ее круглые зрачки казались расширенными от чего-то другого, от неразборчивого сияния. Медленно Денджи переместил руку с ее щеки на подбородок. Он провел указательным пальцем по ее губам, а затем, с властным давлением, вонзил его, когда наткнулся на барьер ее зубов. Он потянул внутреннюю часть ее рта пальцем, пробиваясь сквозь преграду, и вставил большой палец, скользя по нёбу, ощущая жгучую влажность интимности ее рта. Она укусила его. Сильно. Боль пронзила его большой палец, словно жгучее напоминание об их самой первой физической встрече в ее офисе, о том молчаливом обещании, которое она дала ему давным-давно. Денджи выпустил звериный рык, отстранился, чтобы сжать ее горло рукой, и крепко прижал ее к полу. Она не умоляла; она больше не шевелилась, но ее взгляд оставался прикованным к нему, говоря на языке, который он все еще не мог перевести. Он прижал свой смоченный слюной большой палец прямо к ране, которую только что нанес ей на шее. Он прижал ее сильно. Слишком сильно. Его пальцы погрузились в нежную плоть ее горла, стремясь почувствовать биение ее крови, той крови, которая теперь текла и в нем, той крови, которая капала вокруг его большого пальца. Этот мокрый большой палец внезапно напомнил ему о жесте Фумико у автомата, о том пальце, который она окунула в его кофе после того, как осквернила его жидкостью, собранной из впадины того источника… блондин подправил положение бедер, ища идеальный угол, чтобы его бугорок точно скользнул вдоль той скрытой щели под слоями одежды. Слишком много ткани. Слишком много преград между собакой и ее добычей. Он наблюдал за ее реакцией, затаив дыхание, не отрывая от нее глаз, ожидая, когда она сдастся, закричит или, наконец, снова станет хозяйкой этой клетки, которую он называл своим телом. Щеки Макимы приобрели алый оттенок — человеческое тепло, которое контрастировало с ее обычным фарфорово-холодным цветом лица, — когда она резко откинула голову назад, напрягая горло, отчаянно пытаясь вдыхать воздух, который его рука блокировала с неосознанной силой. Кровь от укуса, запертая под его большим пальцем, скопилась в толстую каплю, прежде чем оставить длинный багровый след, теряющийся в массе ее рыжих волос. Она пыталась потянуть его за запястье своими слабыми силами, чтобы он отстранился, но Денджи был где-то в другом месте. Да, Денджи не видел ничего, кроме этого напряжённого лица. Другой рукой он лихорадочно провел пальцами по её ребрам, скользя по груди, почти сплющённой под толчками её тяжёлого дыхания, что ещё больше выделялось по бокам. Он спустился по её бедрам, пока не дотянулся до своих штанов, которые с трудом расстегнул между их двумя испачканными телами. Его пальцы поскользнулись, слипшиеся от смеси пота и крови демона, которую он все еще носил на себе с того дня. Он даже не смотрел на то, что делал, полностью поглощенный лицом Макимы, которое меняло цвет, окрашиваясь выражением, которое он отчаянно хотел приписать чему-то другому, кроме чистой боли. Ее глаза были полузакрыты; казалось, что она вот-вот потеряет сознание, в то время как рука Денджи сжимала то самое место на шее, которое она представляла себе перерезанным тремя днями ранее… после того, как она сама перерезала ему горло, не испытывая ни капли раскаяния. Пуговица наконец отскочила, и ширинка расстегнулась неровным рывком. Он не знал, было ли это из-за трения о шорты, которые она носила, но там было жарко… почти, как будто… влажно? Он посмотрел вниз, чтобы посмотреть, невольно выпустив хриплое мычание, когда другой звук смешался с его собственным, более женственный… приглушенный звук. Вибрация, поднявшаяся к его ушам. Он немедленно поднял глаза к источнику. Внезапно Макима снова открыла глаза. Ее круглые зрачки, хотя и затуманенные, вновь обрели частичку той ледяной властности, которая столько раз ломала его. — Хватит. Это слово обрушилось на него, как топор. Оно обладало даром мгновенно напомнить ему о том властном тоне, которым она всегда владела над ним, даже когда была близка к обмороку, даже когда ей не хватало дыхания. Это был рефлекс: Денджи тут же ослабил свои длинные пальцы на ее тонкой шее. Он стоял, застыв, задыхаясь, весь мокрый от пота, и смотрел, как Макима жадно вдыхает воздух полной грудью, словно пытаясь глотать воздух, как воду. Денджи оставался парализованным, внезапно пробудившись от транса, в котором он находился, сам не до конца понимая. Ему было жарко, он потел, сердце колотилось у висков. Он не мог отвести от нее взгляд, осознавая ее крайнее состояние слабости и то превосходство, которое он насильно отвоевал, учитывая их обычные отношения. Тогда реальность обрушилась на него со всей силой — как пощечина сознания, которая внезапно погасила жар его порывов. — Я-я… я не хотел тебя ранить… — залепетал он, голос дрожал от того чувства вины, которым она так хорошо умела манипулировать. Муки совести охватили его, когда он увидел, как она с трудом восстанавливает дыхание. Ее ногти все еще впивались ему в спину, и он почувствовал, как силы покидают руку, на которую он опирался. Он почувствовал себя тяжелым, жалким и чуть не упал на нее, его руки скользнули под ее талию, чтобы поддержать ее на плитке, которая, казалось, впитала в себя жар их борьбы. — Прости, прости… прости меня, я умоляю тебя, Макима, — прошептал он, уткнувшись лицом между ее грудей, поднимающихся в такт ее прерывистому дыханию. А она хранила свинцовое молчание. Он начал плакать. Слезы чудовища, которые ужасали своей собственной природой. Его извинения терялись в хлопке ее белой футболки. — Ты права, я просто монстр, чертов монстр… все меня ненавидят. Все. После молчания, которое казалось вечностью, он почувствовал знакомое давление. Рука Макимы легла на его светлые волосы, ее пальцы скользнули между растрепанными прядями, лаская его почти… нежно. — Ш-ш-ш… всё будет хорошо, — повторила она тем же материнским голосом, что и раньше. — Просто засыпай. Механически, ведомый этим побуждением, которое стоило всех приказов в мире, он встал, потянув её за собой. Слезы затуманили ему зрение, и он не смог разобрать выражение ее взгляда. Она взяла его за руку и мягко потянула к футону — искаженное эхо той ночи, когда она вела его к двери перед тем, как разыгралась судьба Пауэр… нет. Он был слишком измотан, чтобы об этом думать, слишком жаждал той ласки, которой никогда не знал. Футон прогнулся под его коленями, подушка впала под головой, а простыня поднялась над его обнаженным торсом, но Макима тут же отвернулась к нему спиной. Таково было ее негласное правило: он мог делить с ней постель, но не имел права на ее взгляд, не имел права прочитать, что она на самом деле чувствовала в той пустоте, которой была их связь. И все же она пригласила его. Денджи прижался головой к ее затылку, уткнувшись носом в ароматную копну рыжих волос, пахнувших теплым и слегка прогорклым корицей. Она не шевелилась. Она не отталкивала его. В отчаянии, испытывая инстинктивную потребность в тепле, он жаждал лишь одного: обхватить рукой ее тонкую талию и прижать ее к себе со всей силой. Несмотря на эрекцию, все еще болезненно ударявшуюся о его бедра, он не сделал ни одного движения. Она запретила ему это, и он, как и прежде, был ее самым верным псом. Ему было достаточно просто чувствовать ее дыхание. И впервые в жизни, среди ужаса и крови, Макима позволила ему погрузиться в глубокую бездну сна, рядом с ней.