Вызов

Королевство Горизен умело гулять так, что эхо праздников разносилось по всему Майншилду. Но за каждым красивым вечером, за каждой идеальной улыбкой и чистым бокалом стояли недели самого настоящего, адского, выматывающего труда. Слуги стирали руки в кровь, повара не спали сутками, а во дворе стоял такой ор, словно там собиралась армия на войну, а не караваны с едой. Моддичат, как полноправный правитель этой огромной земли, ненавидел всю эту предпраздничную суету каждой клеточкой своей души. Ему, прирожденному воину, куда привычнее и легче было держать в руках тяжелый меч, командовать полками на поле боя или подписывать строгие, сухие военные приказы. Там все было понятно: есть враг, есть приказ, есть цель. А здесь? Здесь ему часами приходилось выслушивать глупые споры придворных о том, какой оттенок гобеленов лучше подойдет для главного зала – нежно-пурпурный или глубокий бордовый. А еще хуже – часами терпеть занудное нытье казначея, который трясся над каждой монетой и плакался из-за сумасшедших цен на привозное южное вино. Каждый раз, когда на горизонте маячили такие крупные торжества, замок Горизен превращался в филиал сумасшедшего дома. Шатену в такие дни безумно хотелось сделать только одно: заколотить тяжелые дубовые двери в свои покои огромными гвоздями, запереться на все замки и вообще не выходить на улицу до глубокой осени, пока все гости не разъедутся. Но королевский статус – штука жестокая. Ты не можешь просто сбежать, когда на тебя смотрит весь мир. Обязанности короля заставляли его сидеть на месте и терпеть. Последние две недели весь замок в буквальном смысле стоял на ушах. Работа не затихала ни на минуту, она продолжалась даже глубокой ночью, когда обычные люди уже давно спали десятый сон. Королевский приказ был суров: мобилизовать сотни слуг со всех, даже самых дальних уголков королевских земель. Всех пригнали в замок, чтобы успеть к сроку. В прачечных, которые находились на самых нижних, полуподвальных ярусах замка, обстановка напоминала настоящую баню. Там стоял такой густой, плотный и горячий пар, что дышать было практически невозможно – легкие тут же наполнялись сыростью. Десятки прачек, со стертыми до крови пальцами и уставшими спинами, сутками напролет стояли у огромных чанов. Они без остановки отстирывали, вываривали в кипятке и накрахмаливали тонны ткани: тончайшие белоснежные скатерти, огромные шелковые простыни для гостевых спален, где будут спать важные лорды, и парадные ливреи для дворцовой челяди. Воздух в этом крыле насквозь пропитался резким запахом щелока, дешевого мыла и... Лаванды. Лаванду охапками, целыми мешками бросали в сушильни. Это делали специально, чтобы хоть как-то вытравить из тканей этот въедливый, застарелый запах замковой сырости и плесени. Наверху, в жилых галереях и парадных коридорах, кипела работа другого рода, но не менее грязная и тяжелая. Слуги, забравшись на высоченные, шатающиеся деревянные стремянки, потели и ругались, оттирая черную копоть от сотен настенных факелов. Вековая каменная кладка стен, которая годами впитывала дым, наконец-то увидела щетки и воду. Огромные хрустальные люстры главного зала – гордость замка – не спускали с потолка уже несколько месяцев. Теперь же их аккуратно, сантиметр за сантиметром, опустили вниз на толстых, натянутых до звона канатах. Пятеро маленьких мальчишек-подмастерьев, на коленях ползали вокруг этих гигантских конструкций. Они часами, до ломоты в суставах, протирали каждый хрустальный лепесток, каждую мелкую подвеску тряпками, смоченными в уксусной воде. Зато результат стоил того: на балу эти люстры должны были сверкать и переливаться, как чистый зимний лед под солнцем. Всю мебель из темного, тяжелого дуба слуги натирали натуральным пчелиным воском. Терли так усердно и долго, что поверхности превратились в зеркала. Лорды и графы вполне могли бы увидеть там свои испуганные лица, если бы им вдруг вздумалось залезть под стол во время пира. Королевский казначей за эти две недели превратился в ходячий труп. Он был бледный, как стена, с постоянно дергающимся от нервного тика левым глазом. На шее у него на длинном шнурке болталась вечная чернильница, а в руках – куча свитков. Он буквально преследовал Моддичата по пятам, куда бы король ни шел. Казначей семенил сзади и зачитывал бесконечные, пугающие списки трат: – Ваше Величество, кондитеры требуют еще три пуда сахара из заморских караванов! Они собираются строить карамельную башню в рост человека! А мясники... Вы представляете, сколько туш оленей они забили? Нам не хватит льда в погребах, если погода разгуляется! И эти шелковые портьеры... Моддичат остановился так резко и внезапно, что казначей чуть не врезался носом прямо в его широкую спину. Король медленно, со скрипом повернулся. В его темных глазах читалась такая глухая, тяжелая и опасная усталость, что казначею сразу захотелось провалиться сквозь землю. – Бал должен заявить о силе Горизена, а не о том, что у его короля безвкусица, – голос Моддичата прозвучал тихо, но весомо. – Что с приглашениями? Казначей сглотнул ком в горле, поспешно выпрямился и закивал: – Разосланы во все уголки Майншилда, мой лорд. Птицы улетели еще неделю назад. Самые важные гости уже подтвердили свое прибытие. Модди лишь тяжело, обреченно вздохнул и ничего не ответил. На самом-то деле, этот бал задумывался вообще не для того, чтобы потанцевать и повеселиться. Никакого веселья король не ждал. Это была чистая политика, демонстрация силы и статуса Горизена. Это была огромная, хитро расставленная сеть, в которую со всего континента должны были слететься нужные, влиятельные люди. Казначей, заметив этот тяжелый, давящий взгляд правителя, решил больше не испытывать судьбу. Он поспешно, низко поклонился и буквально испарился за ближайшим поворотом коридора, шурша своими бесконечными пергаментами и бумагами. А за высокими окнами замка Горизен тем временем продолжался самый настоящий ад. Во внутренний двор один за другим, громыхая колесами, въезжали тяжелые торговые обозы. Лошади хрипели от усталости, из их ртов шел пар. Погонщики и извозчики орали, матерились и ругались последними словами, пытаясь разъехаться на узких, крутых подъемах к замковым воротам. Прибывали телеги, доверху груженные огромными деревянными бочками с выдержанным, дорогим вином. Везли ящики с редкими заморскими специями, которые в этих краях ценились буквально на вес золота. Тут же стояли плетеные корзины, в которых плескалась живая, крупная рыба, пойманная в холодных северных озерах. На огромной королевской кухне царил хаос, который граничил с полным безумием. Шеф-повар, которого выписали из какой-то далекой южной столицы за просто баснословные, огромные деньги, вел себя как безумный генерал. Он орал на молодых поварят так громко и яростно, словно командовал штурмом неприступной вражеской крепости, а не готовкой ужина. Там без остановки кололи дрова для печей, пачкая все вокруг щепками. Повара с бешеной скоростью потрошили дичь, ощипывали фазанов, и их яркие, разноцветные перья летали по всему помещению, оседая на плечах и столах. В огромных деревянных дежах замешивали гигантские порции теста для праздничных пирогов. В воздухе стоял дикий коктейль из запахов: пахло жареным свиным салом, сладкой корицей, резкой гвоздикой, свежеиспеченным хлебом и сырой кровью. Все это бесконечно варилось, жарилось, тушилось и пеклось в огромных каменных печах. Они не остывали уже третьи сутки подряд, из-за чего кухня превратилась в какое-то подобие подземной преисподней, где было невыносимо жарко. Даже личной гвардии короля досталось по полной программе. Вместо привычных и любимых тренировок на мечах, вместо отдыха и сна, солдат заставили заниматься чисто бытовой ерундой. Их заставили начищать свои парадные железные доспехи до ослепительного, зеркального блеска. Капитан стражи – суровый мужик – лично ходил между рядами бряцающих гвардейцев и осматривал каждого. Он проверял, чтобы на нагрудниках и наплечниках не было ни единой, даже самой крошечной царапины или пятнышка. Ведь королевская гвардия – это лицо Горизена, и ломать лицо перед гостями никто не собирался. В малом репетиционном зале, подальше от чужих глаз, закрылся королевский шут по имени Жираф. Оттуда на протяжении всех этих дней периодически доносились странные и пугающие звуки: то грохот падающих предметов, то звон разбитых тарелок, то отборная ругань самого шута, то какие-то непонятные громкие хлопки. Жираф времени зря не терял. Он дрессировал маленьких ручных крыс, крутил безумные, опасные сальто через деревянные стулья и проверял свои новые огненные фокусы. От этих фокусов у начальника пожарной охраны замка, который случайно заглянул внутрь, едва не случился сердечный приступ. Но все в замке прекрасно знали: если Жираф не сможет удивить и рассмешить капризных гостей, весь вечер будет испорчен. Поэтому шут не жалел себя и изнурял тренировками до седьмого пота, отрабатывая каждое движение до автоматизма. И вот, спустя недели этого изнурительного, выматывающего марафона, когда казалось, что половина слуг просто упадет замертво от усталости прямо на ходу, наконец-то наступил тот самый час икс. Последние штрихи были сделаны: ковры на улицах вытряхнуты от пыли, длинные столы накрыты тяжелым, приятным на ощупь бархатом, а стража в начищенных латах заняла свои посты у парадных дверей. Когда на королевство опустился вечер торжества, замок Горизен полностью преобразился. От прежней грязи и копоти не осталось и следа. Тысячи свечей зажглись одновременно, и их огоньки красиво отражались в гладком, начищенном до блеска паркете гранд-зала. Музыканты, устроившись на хорах наверху, тихонько настраивали свои лютни и виолы. Из-за этого в зале стоял приятный, пока еще негромкий музыкальный гул. Тяжелый, душный запах многодневной тяжелой работы полностью испарился. Ему на смену пришли совсем другие ароматы: пахло дорогим парфюмом, хорошим воском и изысканными, горячими блюдами, которые разносили слуги. Первыми, как и требовал строгий придворный этикет, в зал начали прибывать высшие слои аристократии. И вот тут-то, среди блеска золота и шелка, и началось самое интересное. Джаст появился в зале с присущей ему уверенной грацией. Его красивый камзол из темного, дорогого сукна был аккуратно расшит тонкими серебряными нитями. Одежда подчеркивала его высокий статус, но вот во взгляде графа читалась самая откровенная, неприкрытая скука. Он терпеть не мог подобные светские сборища, они казались ему пустой тратой времени. Но статус обязывал присутствовать. Так продолжалось ровно до тех пор, пока его взгляд случайно не зацепился за знакомую фигуру, стоявшую у огромного цветного витражного окна. Там, слегка в стороне от шумной толпы, стоял Альфедов. Как и всегда, он выглядел безупречно. Антропоморфный снеговик, который казался не живым существом, а прекрасной статуей, словно выточенной из какого-то безумно дорогого белого мрамора. На нем был надет белоснежный, идеально сидящий наряд с аккуратной золотой вышивкой. Этот костюм делал его похожим на какое-то прекрасное, но холодное и совершенно недосягаемое божество. Джаст почувствовал, как внутри у него приятно кольнуло. Он улыбнулся и уже сделал уверенный шаг в его сторону, планируя сразу же перехватить первый танец, как вдруг дорогу ему бесцеремонно преградили. – О, граф Джаст! Неужели вы соизволили спуститься к нам, смертным? – раздался насмешливый, громкий и до боли знакомый голос, от которого у Джаста сразу испортилось настроение. Пугод. Это был герцог Пугод во всем своем привычном великолепии. Его костюм балансировал на грани между высокой модой и откровенной, наглой безвкусицей – слишком яркие элементы, вызывающие цвета и, конечно же, шляпа с перьями. Эту шляпу Пугод, вопреки всем правилам приличия и этикета, наотрез отказался сдавать слугам на входе. Он вообще никогда ее не снимал. И, конечно же, на его лице играла эта вечная, хитрая лисья ухмылка. – Пугод, – сквозь зубы процедил Джаст, изо всех сил натягивая на лицо вежливую, холодную маску аристократа. – Не знал, что тебя интересуют такие... Примитивные развлечения. – Меня интересует исключительно хорошая компания, – Пугод даже не подумал обидеться. Вместо этого он демонстративно, плавно повернулся в сторону стоявшего у окна Альфедова и поймал его взгляд. Герцог отвесил изящный, красивый, но при этом почти издевательский поклон. – И прекрасные виды. Альфедов, дорогой, ты сегодня превзошел сам себя. Этот белый цвет... подчёркивает твою белоснежную красоту. Альфедов на эти слова лишь слегка, едва заметно повел плечом. Его бледные губы тронула вежливая, спокойная улыбка: – Рад видеть вас обоих. Надеюсь, вы не устроите дуэль прямо на ковре Его Величества? Джаст недовольно сузил глаза. Он четко заметил, как Пугод, продолжая улыбаться, как бы невзначай сделал шаг ближе к Альфедову, нагло нарушая его личные границы. А еще Джаст увидел, как рука герцога на какую-то короткую долю секунды коснулась локтя снежного аристократа. В груди Джаста в ту же секунду вспыхнуло глухое, горячее и жутко раздражающее чувство. Ревность. Глупая, совершенно неуместная на этом королевском балу ревность, которую сложно было спрятать. – Дуэль? Ну что ты, – хмыкнул Джаст. Он сделал уверенный шаг вперед и буквально вклинился своим телом между ними, разрывая их контакт. – Мы ведь цивилизованные люди. Хотя некоторые манеры, кажется, оставили за пределами замка. Пугод на этот выпад лишь весело, громко рассмеялся. В его глазах блеснул опасный, задорный огонёк азарта. Было понятно: игра началась, и уступать никто не собирается.

...

В самый разгар празднества зал затих, готовый узреть королевское величие. Тяжелые медные литавры загремели на весь замок, объявляя официальный выход правителя. Моддичат величаво вошел в зал. Праздная толпа тут же, словно по команде, расступилась в стороны, и люди начали склоняться в глубоких, уважительных поклонах. На плечах короля покоилась тяжелая, расшитая мантия, а золотая корона Горизена ярко отливала в свете сотен горящих свечей. Он выглядел действительно величественно и мощно – как само государство, несокрушимое и грозное. Его холодный взгляд медленно скользил по залу. Король оценивал обстановку, подмечая расположение каждого важного игрока на этой большой политической шахматной доске. Король не спеша занял свой высокий трон и подал знак рукой, показывая, что бал официально открыт. Тут же заиграла громкая, торжественная музыка, и первые пары плавно закружились в быстром танце, заполняя центр зала. Чтобы гости окончательно не заскучали от чопорных разговоров, на середину зала внезапно выскочил королевский шут – Жираф. Его яркое появление сразу же разрядило эту строгую, официальную атмосферу. Жираф был настоящим мастером своего дела, профессионалом. Облаченный в пестрый, разноцветный шутовской наряд, он с ходу начал крутить невероятные, опасные сальто. Он жонглировал горящими факелами прямо над головами пугливых, визжащих дам и то и дело отпускал колкие, дерзкие шуточки на грани фола в адрес зажравшихся, богатых графов. – Посмотрите на этот стол! – весело восклицал Жираф, ловко балансируя на одном огромном деревянном шаре и одновременно умудряясь удерживать на кончике носа кубок с красным вином. – Вина здесь больше, чем крови в жилах наших врагов! А наши господа аристократы так усердно смотрят друг на друга, словно выбирают, кого прирезать ночью, а кого... Поцеловать! Весь зал тут же разразился громким хохотом. Даже Моддичат, сидя на своем троне, лишь слегка улыбнулся самыми углами губ. Он знал, что Жираф – не просто дурак. Шут прекрасно понимал, кому, что и когда можно говорить. Его шутки всегда были частью тонкой, умной политической игры, помогающей снимать напряжение между лордами. Тем временем у каменных стен зала обстановка становилась все более натянутой. Танцы сменяли друг друга один за другим. Джаст, улучив момент, наконец-то смог перехватить Альфедова и пригласить его на медленный танец. – Ты кажешься отстраненным сегодня, – тихо, почти шепотом сказал Джаст. Он плавно вел Альфедова в такте тихой музыки. Его ладонь лежала на талии Альфедова уверенно и, пожалуй, чуть плотнее и ближе, чем того требовал строгий этикет. – Слишком много глаз, Джаст... – так же тихо, едва слышно ответил Альфедов. Он смотрел прямо в глаза аристократа, не отводя взгляда. – И Пугод... Он наблюдает. Джаст мельком, осторожно глянул через плечо. И правда: Пугод стоял неподалеку у высокой каменной колонны. Он лениво крутил в пальцах стеклянный бокал с багровым вином, а его взгляд в этот момент буквально прожигал в танцующей паре дыру. В этом взгляде герцога не было и капли привычного веселья – там читалась чистая, тяжелая, собственническая злость, которую он лишь с трудом прятал за фальшивой улыбкой. Как только музыка закончилась и танец подошел к концу, Пугод тут же, словно из-под земли, вырос прямо перед ними. Он бесцеремонно перехватил руку Альфедова для следующего музыкального тура. – Моя очередь, граф, – с тяжелым нажимом в голосе произнес Пугод. Он резко увлек Альфедова за собой, уводя его в самую гущу танцующей толпы. Джаст остался стоять на месте в одиночестве. Он провожал их взглядом, сжимая кулаки в карманах так сильно, что у него побелели костяшки пальцев. Эта придворная игра в кошки-мышки явно начинала выходить из-под контроля, и добром это кончиться не могло. Бал тем временем постепенно близился к своей главной кульминации. Дорогой алкоголь лился самой настоящей рекой, разговоры гостей становились все громче и развязнее, а Жираф на радость подвыпившей публике уже выделывал совсем безумные, каскадерские трюки, прыгая прямо по столам между тарелками. Моддичат на своем троне на мгновение расслабился, спокойно переговариваясь со своими ближними советниками. Все шло просто идеально, именно так, как он и планировал. Ровно до этого самого момента. Громкая музыка внезапно, на полуслове, оборвалась. Пронзительный, резкий скрип струн прозвучал как удар ножа по ушам всех присутствующих. В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Тяжелые дубовые двери главного зала, которые снаружи так бдительно охраняла королевская стража, с диким, оглушительным грохотом распахнулись настежь. В проеме дверей, тяжело опираясь на косяк, стоял человек. На нем был разорванный в клочья, грязный и весь покрытый свежей, бурой кровью дорожный плащ. Все гости испуганно, в один голос ахнули. Знатные дамы в панике отшатнулись назад, прячась за спины мужчин. А Джаст и Пугод в ту же секунду, совершенно не сговариваясь и забыв про свою вражду, одновременно шагнули вперед, закрывая собой Альфедова от возможной опасности. Раненый стражник, шатаясь, сделал шаг внутрь. Он без сил упал на колени прямо у самого порога, тяжело, со свистом дыша и оставляя на чистом, начищенном до блеска дорогом паркете темные, круглые капли свежей крови.