Провода

      Грейс не выходила на связь уже свыше трех недель. По началу Леон не придавал этому большое значение, ссылаясь на занятость некогда напарницы. В один из вечеров он хотел снова позвонить — невзначай, узнать, как складывается жизнь, не сильно ли на работе нагружают после пережитого — она, как-никак, его спасительница. Но каждый раз ему отвечали протяжные гудки и механический голос автоответчика.       Леону не хотелось вмешиваться в жизнь Эшкрофт. На ее долю и так слишком много гадкого и безрадостного выпало, чтобы туда еще вписывалось сочленение всего выше описанного. Леон — буквально магнит, притягивающий неприятности. Но, хей. Они, вроде как, даже ладили…       Человеческий укол обиды был в оппозиции здравых мыслей. С одной стороны ее порыв оградить себя от «вестника смерти» в лице Леона и прожить на годы больше, чем отмерено его влиянием, вполне понятен. Но с другой… Можно было бы сообщить — завуалированно, двузначно, и он бы понял — взрослые люди все-таки. Грейс ведь не из тех, кто вот так внезапно и без объяснений обрывает связи? Или все же из тех: они знакомы меньше суток, нельзя судить так однобоко только по характеру.       Когда Грейс Эшкрофт не появилась в сети и сегодня, Леон решил наведаться к ее коллегам по работе. Не без помощи Шерри выведал адрес и уже шел по коридору в нужный отдел.       — Ничем не можем вам помочь, мы сами ее не видели уже как полторы недели. Она взяла себе отпуск, но он уже давно подошел к концу, — пожимал плечами темнокожий мужчина.       — Может, дадите ее адрес?       — Извините, но мы не разглашаем личную информацию о сотрудниках.       Леон давить не стал.       — Шерри, найди мне… — уже начал он, однако его остановила какая-то девушка и передала свернутую бумажку. Лицо ее было обеспокоенным.       — Пожалуйста, проверьте ее. Я переживаю. — Под слоями бумаги был адрес.       Кеннеди кивнул и без слов вышел из офиса.       Значит, Грейс оборвала связь не только с ним, но и со своим миром. Одна его часть — эгоистично-человеческая — вздохнула от облегчения: не он один являлся бельмом на ее глазу и был удостоен чести быть так радикально вычеркнутым из жизни. Но другая сторона была обеспокоена: игнорирование одного человека как правило не влекло за собой чего-то более серьезного, но вся эта картина отчаянно походила на изоляцию. Леону хотелось ошибаться в обоих вариантах и верить, что Грейс действительно устроила себе пышный отпуск и даже потеряла счет времени. В таком случае, можно было бы даже поддержать хорошее расположение духа гостинцем — ажурным тортиком.       Бликующая от дождя краска черного авто поймала в своем отражении кирпичную кладку четырехэтажного дома — место, все согласно адресу. Леон вышел из машины, окидывая первым взглядом место проживания Эшкрофт: может, это влияние погоды, а может, улицы и здания и впрямь унылы как кажутся сейчас. С виду район не блещет престижем, много чего реставрировать надо, а что-то и вовсе сносить. В прочем, не ему судить, где жить.       Заблокировав двери Порше, Леон прошел по мокрому асфальту до дверей в подъезд — в зданиях старого образца не было даже домофона. Добрался до нужной квартиры он по лестнице на четвертый этаж, последний. Стояла тишина, разбавляемая почти не различимым стучанием дождя по крыше. Все было так спокойно, почти умиротворенно, но в груди накатывало малыми волнами неприятное ощущение. Леон бы назвал это шестым чувством, профессиональной чуйкой, но пусть лесом идет это все — можно подумать, в жизни печалей мало. И все же занесенная ладонь не решалась сжаться в кулак и постучать. Что он скажет ей? «Я беспокоился, ты закрылась ото всех, решил удостовериться». А почему нет? Зато у Грейс будут развязаны руки, чтобы спровадить его в случае чего — Леону главное убедиться в состоятельности бывшей напарницы. А в крайнем случае всегда можно прикрыться любезной просьбой ее коллеги. И все-таки надо было взять гостинец…       Со вздохом откинув несвойственно расплодившиеся мысли, агент постучал. Подождал немного, окликнул:       — Грейс, это Леон.       Но его голос был услышан лишь стенами и разнесен по этажам одиноким эхо. Пол минуты. Минута. Ответа нет. Тогда Леон потянулся к звонку, но через толщу двери не услышал даже вялого писка приблуды. «Нерабочий», — констатировал голос в голове. Брови едва сошлись к переносице, когда костяшки вновь оттарабанили четыре, но уже более увесистых раза. По-прежнему молчание.       Шерри, вроде как, упоминала, что крупных трат на счету Грейс не было, что исключало переезд в другую квартиру или штат. А если подробнее: у нее в принципе не было каких-либо трат за последнюю неделю точно.       Но где она тогда?       Леон не знал: был ли это своеобразный отчаянный порыв без ожидания и смысла или что-то внутри него подтолкнуло к действию, но он дернул за ручку. Дверь открылась. И из квартиры, что подобна бездонному омуту, не видящего света, донесся голос. Нездоровый, хриплый, сдавленный.       Леон рванул внутрь. Его чуйка кричала, осуждая: «Я говорила! Я твердила! Ты не верил!» А он бежал дальше, минуя поворот и идя на свет.       Ее силуэт безвольной марионеткой болтался под потолком, извивался, содрогался, не то молил о спасении, не то сердечно просил облегчить муки. Последний крик о помощи — немой и незримый никем.       Леон тотчас оказался рядом, тянувшись к упавшему табурету, но его грубо толкнули в грудь ногой. До смерти ироничная картина: руки хватались за шею, а ноги искали опору, все тело умоляло прекратить истязания над самим собой, но по-прежнему смиренно исполняло волю разума. Тогда Леон плотно обхватил руками голени, чутка приподнимая их, пока вторая рука стремилась к ножнам.       Под предсмертные хрипы и посвистывания Грейс, аккомпанемент из беспорядочных и пугающе неощутимых ударов по плечам и голове, неподатливый провод наконец рвется, отрезая единственную дорогу к «свету». Леон пытается сохранить равновесие, но табурет за спиной ставит точку в вопросе. Он падает назад, прижимая к себе слабое тельце как можно сильнее. Морщится, чувствуя звон в затылке, но хват не расслабляет. А Грейс ревет и мечет. Плачет навзрыд; бьет по груди; что-то бессвязное кричит и лепечет, когда сил не остается. Ее голос иссушен, хрип, слез хватит на горький аквариум. А глаза… В них обида, смешанная со злостью, и разочарование, и погасшая искра надежды. И Леон это видит. Все-все. Как встреча со старыми знакомыми. Но не может что-либо сказать. Да и не надо. Просто прижимает ее к себе ближе, позволяя рубашке намокать, намокать, намокать.       А сам смотрит в потолок, с которого свисали белесые как кожа мертвеца провода.