Провода

      Грейс не отличалась высоким ростом или пышной фигурой, наоборот, была аккуратно сложенной и стройной девушкой. Когда платформа в лаборатории АРК начала рушиться и все полетело вниз, Леон схватил Грейс, вместе с ней отправившись вслед за рушащейся конструкцией. Даже под влиянием вируса и ослабленного тела, удержание Эшкрофт над пропастью не было сложным делом. Может, все дело было в подскочившем адреналине, но памяти Леон верил.       Как и сейчас, когда он нес на руках озябшую и обессиленную девушку. Ее вес практически не ощущался, а она ведь даже не ребенок, чтобы на такое закрывались глаза. Взрослый человек, от которого почти ничего не осталось.       В квартире, помимо спальни, был скромных размеров зал. По дороге Леон едва не запнулся об инородный объект. Потом еще один. Сквозь плотные ночные шторы даже крохи света не проникали в помещение, отчего приходилось идти вслепую. Кеннеди аккуратно уложил Грейс на диван, поправил запавшую ей за спину руку и ненадолго замер.       Она незаметно отключилась в порыве своих рыданий. Сначала были крики, потом удары, потом тихие всхлипы и наконец молчание. Она уснула и впала в беспамятство, сродни детям после продолжительной истерики. Грейс была не в себе.       Леон подошел к окну и распахнул одну часть темной материи, впуская в царство ночи лик улиц. Но когда он обернулся, мрачная комната приобрела еще более печальные оттенки: горы нераспакованных коробок, пузатые мусорные пакеты в углах, раскиданные по полу коробочки от лапши и прочей еды быстрого приготовления. Запах в квартире был спертым, почти удушающим. Леон сделал несколько медленных шагов к центру комнаты. Еще раз глянул на Грейс: хлипкая жалкая фигурка на диване, увядшая, потерянная. Только теперь он мог в подробностях увидеть ее лицо. Но перед ним была уже не та девушка с мягкими и нежными чертами, лоснящимся блондом и бойким огоньком в цепях пугливости. Леон не узнавал этого человека. Кто угодно, но не Грейс Эшкрофт.       Под кожей проглядывался череп, а за ним — смерть. На каждой фаланге пальцев рук отчетливо виднелись костяшки; острые ключицы под серой футболкой улыбались сардонической улыбкой, насмехались над состоянием хозяйки. Ее лицо бледно и серо, а закрытые веки очертили впадины. Это была не Грейс Эшкрофт.       Леон не мог заставить себя двигаться. Недавние события все еще обескураживали, шокировали, обжигали мерзлым пламенем. Он не испытывал даже намека на облегчение, что вовремя заявился на порог дома. Лишь каша из иррациональных и беснующих ощущений. Смятение. Непонимание. Страх за будущее. Леон определенно точно не был готов к такому повороту событий. И хуже всего то, что он не знал, что делать.       Голос в голове сумел докричаться, отдать приказ. «Накрой ее пледом». Руки Грейс, да и вся она сама были до ужаса холодными. Передвигая налитые свинцом ноги, Леон подтянул край ткани. Он накрыл Эшкрофт не более теплым, чем она сама пледом; свисающие края подбил под нее, чтобы создать хоть какую-то иллюзию согревания; а сам сел на пол и протер ладонями лицо, беззвучно вздыхая. Прямо за его спиной лежал человек, что некогда спас ему жизнь, а сейчас стремился испустить дух. Своими руками он буквально выдернул ее с петли. С этих чертовых проводов. А она сопротивлялась. Сама тянулась к ним, гоня в шею препятствия.       Леон вспомнил забытое чувство. Ощущение, словно он потерянный маленький котенок в большом и ужасном городе, где в силуэтах прохожих мерещатся чудовища. Ведь темный угол всегда пугает не темнотой, а неизвестностью. А сейчас Леон в ней утопал.       Видеть насильственную смерть это одно: вид крови приедается, а сердце черствеет. Но совсем другое — быть свидетелем живого и загнанного отчаяния, концентрированной боли от осознания покинутости остальным миром. Еще месяцем ранее Грейс боролась за свою жизнь, выдирая зубами это право у смерти. Сейчас же она предлагала ей одностороннюю сделку.       В какой момент все пошло не так?       Леон решительно направился в спальню, где висели те самые провода — посредники смерти. Несколько веревочек от удлинителей, неаккуратно сплетенные воедино, были перекинуты через потолочное кольцо, куда, как правило, вешали грушу. На полу все еще валялся тот табурет. Кеннеди злостно сорвал их всех. И еще с минуту просто смотрел на медные изломанные жилки. «Надо выбросить». В идеале еще и остальной мусор, но Леон обошелся лишь тройкой крупных мешков. Это квартира Грейс, а не его.       Уборка заняла всего ничего, и руки снова лишились какой-либо деятельности. Что теперь? Куда податься, за что взяться? Леон просто не знал, что делать в подобных ситуациях. Ему еще ни разу не доводилось вытаскивать людей с того света таким образом. Ах, если бы только было достаточно пристрелить парочку мертвецов… Единственный вопрос, терзающий нутро, — в какой момент он не заметил ее душевных метаморфоз? Ведь раньше Грейс спокойно брала трубку, с неловкой улыбкой отвечала на вопросы, даже порой сама встречно интересовалась жизнью его и Шерри. И ни в один из разговоров не было даже намека на… это.       Леон тяжело смотрел на отощавшую девушку. Оставлять ее одну в таком состоянии сейчас было нельзя, — и логика, и чуйка твердили в один голос. Толку от его спасения, если результатов не будет. Лишь оттянет очередную попытку порешить собственную жизнь. Тогда он сел на пол, облокотившись на диван, и просто смотрел вдаль. На пустующий стеллаж. На коробки. На отслаивающиеся обои под потолком. Слушал мерное дыхание позади. Ловил взглядом парящие пылинки под лучом соседствующих фонарей. А что он сделает, когда Грейс проснется? Какими будут первые действия? Что обычно делают в таких случаях? Наверное… стоит обезопасить человека? Но Леону захотелось только усмехнуться с этих профдеформированных мыслей: «Еще запри ее в комнате с подушками, чтоб не разбила голову. Или перекрой воду, чтоб наверняка не вздумала утопиться. Может, попросить прогуляться?». До этого Леон открыл пару окон в квартире Эшкрофт, чтобы внести толику свежести в чахлые помещения. Но насколько удачная идея вести несостоявшегося висельника в свет, от которого он так бежал? Ответ пришел сам собой, когда за окном раздался галдеж мимо проходящей толпы ребят. Это определенно дохлый номер.       Кеннеди не тяготили личные дела и обязанности — со всем остальным он разобрался еще неделей ранее. Поэтому агент так и остался сидеть подле Грейс, даже не снимая куртки. До той поры, пока хрупкая мелодия ее дыхания не стихла. Тишина оказалась слишком контрастной для закаленного слуха, посему Леон спешно повернулся к спящей и первым делом взялся за тонкое запястье. Только тогда он облегченно выдохнул. Пульс был. Просто Грейс дышала слишком бесшумно. Будто даже сейчас не желала мешать окружению.

***

      Пробуждение далось тяжело. Словно из-под ног выбили всякую опору и теперь приходилось барахтаться в зияющей бездне, тягучей. Тело по-прежнему было чем-то инородным, чужим. Словно его полностью облепила странная пелена и замедляла каждое движение. В прочем, как такового желания что-либо делать и не появлялось.       Лицо ощущалось опухшим, держать подолгу веки открытыми было неприятно. Грейс вновь утыкалась взглядом в приевшийся потолок, каждый раз его поверхность изобиловала наскучившим однообразием. Вставать не хотелось. Она двинула рукой, желая подобрать под себя поудобнее, но встретилась с препятствием. Вяло двинув головой, на секунды опешила.       «Что?..»       Быть может она в конец тронулась умом, погрязнув в четырех стенах. Ведь откуда, в самом деле, у ее дивана взяться Леону С. Кеннеди? Проекция поехавшего сознания дорисовала до смешного четкие черты взволнованного лица: все те же морщинки на окраине глаз, холодный цвет сероватых радужек, еле заметные ресницы под наседающими веками. Галлюцинация что-то говорила, спрашивала, а затем просто ушла, растворилась. Все было слишком ясным, что даже пугало. Грейс хотела, чтобы его призрак не возвращался и чтобы это была лишь «разовая акция», подкинутая душевным состоянием. Но она вернулась. Со стаканом воды. И впервые за проведенное подле время коснулась самой Грейс. И тогда ее словно выбило из транса.       — Леон? — неверящим тоном вопросила она, пока шершавые руки вкладывали в ее стекло.       Но теперь уже он молчал, помогая выпить и давая понять, на что сейчас стоит направить акцент.       Руки Грейс были до смешного податливыми, не способными «дать отпор». Вообразить ситуацию, в которой она сумела бы шмальнуть Реквиемом по толпе нежити, не представлялось возможным, — Леон удерживал стакан от свободного падения из подрагивающих пальцев.       Вода была безвкусной. Почти граничащей меж «терпимо» и «меня сейчас стошнит». Но она все же отпила три мелких глотка, хотя бы потому, что надо было смочить сухое горло.       Стакан остался на полу.       — Свет, — произнес Леон. — Не сильно бьет по глазам?       И вправду: шторы были наполовину открыты.       Грейс отрицательно покачала головой, ложась обратно на бархатную подушку.       Несмотря на ухудшение памяти, дрянные мысли с поразительной точностью воспроизводились каждое утро. Грейс знала на зубок каждую, пролистывая одну за другой кинолентой у себя в голове. Она открывала глаза — начиналось продолжение вчера. И оно забирало у нее завтра.       Провалы в памяти становились все глубже. Она забывала вещи, произошедшие вчера, но даже так помнила наизусть все то, что тянуло ее безвозвратно вниз. Собственный рассудок медленно подтачивал незащищенную сторону ее самой, пока попытки что-либо исправить шли в противоположную. Грейс не успела предотвратить разложение самой себя. Опомнилась, когда гниль вышла наружу, но было уже поздно. Теперь она «зараженная», а этот эффект необратим.       Переключатель в голове вновь заработал, показывая старую свежую порцию картинок. Сонная дымка улетучилась, и она снова помнила все. Леон Кеннеди был реален, как и прерванная им попытка Грейс удавить себя проводами. Почему она здесь на диване, почему он сидит рядом — все разом встало на места. Но Эшкрофт говорить об этом не стала. Не видела смысла. Надо просто подождать, потерпеть, он уйдет, а она снова останется наедине со своей квартирой, в которой еще так много способов прервать этот мучительно бесконечный цикл. «Уходи», — вертелось на языке гонение, но ее рациональная часть знала, что это лишь подтвердит намерение непрошибаемого Кеннеди остаться подольше. Для пущего эффекта можно было бы обыграть все порывом высшей степени отчаяния и что на самом деле она не хотела закончить все так, и больше не будет. Тогда бы Леон дал какое-нибудь мудрое напутствие и вернулся к своим делам. Прекрасный план, но у Грейс не было на него сил. Вместо исполнения она просто лежала на диване, не желая пересекаться взглядами со своим гостем. «Точно… Я же дверь не закрывала уже сколько времени. Надо будет запереть, когда уйдет».       Возможно, в обычное время, не омраченное сегодняшним вчера, ей стало бы стыдно за украденные ценные часы агента, за то, что допустила у него даже возможность тревожиться за нее, за причинение неудобств и прочее. Но… Сейчас ей было поразительно легко. Так легко и все равно. Ничего уже не имело значение, она решила все еще вчера. А сегодня находилась просто в «отложенном состоянии». Грейс положение дел не сильно расстраивало — столько времени мучительных истязаний, пару дней может подождать. Не горе.       — Не хочешь… поговорить? — с несвойственной закаленному бойцу интонацией донесся вопрос. Однако почти сразу Леон отмахнулся от фразы, потирая лицо ладонью. — Ладно. Забудь…       «Я не хочу сейчас говорить в принципе и ни о чем».       — Ты голодна? — вернулась ему собранность. — Пока ты спала, я заказал доставку. У тебя из съедобного ничего, кроме бич-пакетов не было. Могу сделать омлет.       Грейс дежурно кивнула, не придавая значения. Леон ушел на кухню.       Впервые за долгое время она почувствовала запах свежей еды, приготовленной на плите собственной кухни. Отравляющий чахлый воздух в комнате почти стал обыденностью, но теперь контраст был особенно заметен. Грейс не горела желанием есть. Вероятнее всего ее где-то через пол часика стошнит, потому как любая еда кроме приевшейся пластмассовой лапши уже попросту не переносилась ею, отторгалась. Она пересилит себя, только чтобы Леон не давил своими попытками «вытащить» ее в жизнь       Возможно, прожженному агенту ООБ бросить пыль в лицо будет сложнее, но всегда существует человеческий фактор: никто не железный и никому не хочется тащить мертвый груз.       А пока… Пусть пробует, пытается, заглушает свой синдром спасателя. Он отстанет.       Леон положил на стол ложку.       — Надеюсь на понимание.       Ну конечно, ложка. Конечно, она. Это было слишком очевидно.       Грейс взяла прибор в руку, одарив равнодушным взглядом, а после метнулась глазами к гарнитуру, справа от раковины.       — Снотворное тоже запрятал?       — Мгм.       Она мелко кивнула несколько раз, словно для самой себя констатировала этот факт, и вернулась к мученической трапезе.       Леон старался не давить своим присутствием. То ли хотел уменьшиться в маленькой площади кухни, прижавшись к стене спиной, то ли бог знает, что еще. Себе он ничего не приготовил, так что раз в пол минутки припадал к стакану с водой и послеживал за поеданием яичницы. Сама же Грейс бы с радостью зажала себе нос пальцами, чтобы каждый отправленный в рот кусок не казался таким тошнотворным.       «Просто потерпеть…»       Когда с последней трапезой было покончено, Грейс собиралась отнести посуду в раковину, но ее перехватили на пол пути.       — Не нужно.       Сдавшись, она таки передала Леону тарелку с ложкой. Делать на кухне было нечего и Грейс направилась в спальню, по дороге заметив, что что-то в коридоре переменилось: дорога до комнаты стала свободнее.       Ожидаемо, проводов не оказалось. Даже удивительно, что Кеннеди не выкрутил железное кольцо, — в его компетенции.       — Я их выбросил, — появился голос в проходе. Грейс обернулась и внимательно — в меру своей возможности концентрироваться — всмотрелась в его сутулую фигуру.       — Зачем ты пришел?       — Беспокоился.       Глупость, только и всего.       — У тебя есть работа поважнее.       — Моей работой всегда было спасение людей.       Грейс не спускала с слегка загоревшего лица свои потускневшие глаза. А ведь она и заикаться перестала, мысли сходят с языка так гладко…       — Не ищи во мне искупления.       Леон не переменился в лице, держа свою непроницаемость вжитой маской, но на ткани темной рубашки собрались складки под его кулаком.       Грейс понимала, как грязно и подло поступает, говоря это все ветерану, прожившему ее возраст в нескончаемых сражениях с несправедливой судьбой. Но была и другая вещь: солдаты не принимают просьб, их заточенные под нужды других умы воспринимают только хлесткие приказы.       — Ты не можешь себя простить. Тебя до сих пор изъедает вина изнутри, которую невозможно остановить. А по счастливому стечению обстоятельств рядом так во время появилась я — идеальный повод пригладить свое эго спасителя. — Это — был ее удар.       Грейс ждала чего угодно: разочарования, ответного гнева, уведенных в пол глаз, тяжелого вздоха. Но не его легкой, даже миловидной ухмылки. Он смотрел на нее так, словно она определенно точно не ударила поддых мгновениями ранее, — по-прежнему тепло, почти по-отечески.       — Я знаю, — прыснул Кеннеди. — Я в принципе тот еще образец мечтаний психиатра.       Грейс конфуза показывать не пожелала, лишь слегка сведя брови к переносице: «Продолжай», — без слов сказала она ему.       — Но если от моего эгоизма есть польза… Если он может кого-то спасти, то почему нет?       Они стояли по разные стороны помещения, разделяемые лишь дверным проемом, на порог которого Кеннеди уже ступил. Голые стены тянули Грейс к себе, желая растворить в себе, в своих тусклых серых оттенках, в ежедневной рутине, запахах, отпечатавшихся в обоях. И Эшкрофт сама тянулась к ним, но уже в который раз ее ловила рука Леона.       Она висела над пропастью, темным омутом, безмолвно ища свет в глазах цвета бледного василька. С языка срывались гневные «Уйди!», но в глазах слезилось лишь «Прости…»

«Спаси меня, Леон. Верни к жизни…»