Провода

Леон вставил ключ в скважину и привычно отворил дверь — после частой необходимости Грейс впускать его в квартиру самостоятельно, она добровольно передала дубликат, к чему Кеннеди привык очень скоро. — Грейс, я при… Выдрессированный паранойей и натренированный годами службы взор тотчас выцепил из всего окружения одну деталь. Даже две: бесхозно валяющийся нож и красные брызги, тянущиеся следом из кухни. Леон замер всего на секунду, а после рванул, не разуваясь, к источнику всего происходящего. Внутри билась подходящая тревога, а на лице каменела собранность и готовность к любой ситуации. — Леон? — оторопело, даже растерянно глянула на него Грейс. — Ой… П-прости, я тут знатно набордачила. Пыталась приготовить… Короче, можешь сделать вид, что не видел этого?.. А дальше он не слушал, с тяжелым выдохом припадая к боковой стенке прохода. — Леон?.. А-а-а ты чего это в обуви? — Да… так. Не важно. Тебе помочь? Только сейчас Кеннеди разглядел «полигон, где проводились боевые действия» с разбросанными продуктами и кухонной утварью. На прилегающей к гарнитуру стенке были белые брызги, скорлупа от яиц лежала около духовки, а еще эти ненавистные красные пятна, которые по-видимому кетчуп. Грейс зажестикулировала, все еще выглядя сконфуженной. — Я сама, сама! Господи, какой стыд… — она провела рукой по лицу. — Годы идут, а что-то остается прежним. Леон позволил себе ухмыльнуться, окончательно отмахиваясь от гадостных мыслей, попутно кладя тару из-под теста в раковину. — Чем тебе бедная кухня насолила? — Ха-а… Да я пыталась пиццу приготовить. Заметно, полагаю, — махнула она на одинокую дольку томата и рассыпанную по столешнице крошку сыра. — Ей еще минут пятнадцать стоять, а пока хотела прибраться, и ты пришел. Пока Грейс излагала причины и следствия, Леон оставил обувь и куртку в коридоре, присоединившись к «зачистке периметра». Первым делом, конечно же, он взялся за нож… — Я пыталась открыть банку, но она не поддавалась, поэтому я взяла нож. Думала, еще чуть-чуть, а потом крышка внезапно вылетела и вместе с ней все остальное. Кетчуп я подняла, а потом мне позвонили и пришлось отвлечься. Грейс говорила сбивчиво, даже эмоционально, к чему Леон вновь привыкал, но тем не менее был очень рад. Прошел месяц и четыре дня с момента, как они впервые сходили к психологу — Мэдисон Мартинез, его давней знакомой. Грейс продолжила посещать ее, убедившись, что это не так страшно, как ожидалось. И у терапии уже были плоды: Грейс начала лучше понимать причины своих проблем, страхов и мыслей, что непосредственно отражалось на будничном поведении. Помимо долгих бесед Мэдисон посоветовала своей пациентке разнообразить свое времяпрепровождение новыми увлечениями и активностями — тем, в чем она никогда не практиковалась или хотела бы попробовать. Во-первых, чтобы отвлечься, сменить фокус с мыслей на реальный мир, а во-вторых, просто найти хобби, дело, которым есть желание заниматься — это помогло бы разорвать «день сурка». И сейчас Леон видел очередной порыв Грейс в поисках чего-то близкого душе. — Уверена, что осилишь стряпню целиком? — По правде говоря, я расчитывала на твою помощь, — ухмыльнулась она. — Не смогу оставить тебя в этой беде… Грейс не лишилась с концами своей меланхоличной, даже больше депрессивной личности, но она чаще стала показывать миру себя светлую: не погрязшую в пучине своих дум, не омраченную тягостными воспоминаниями. Не без помощи антидепрессантов удалось добиться этого эффекта, но, по крайней мере, назначенное Мэдисон лечение работает. Леону ощущал тепло на душе, когда уличал Грейс за кроткой улыбкой, порывом наивности или поддержкой длительной беседы не о грустном. Как будто все постепенно возвращалось в прежнее русло: маленькими шажочками, но в уверенном темпе. Эшкрофт действительно хотела этого. И прилагала усилия, которые могли бы показаться тяжелыми людям схожего состояния. Ее внутренний стержень, позволивший пережить события в Раккун-сити и смерть матери, даже сейчас держал Грейс на ногах, упрямо наставляя вперед, к решению проблемы. Леон… Наверное, восхищался этим инстинктивным упрямством. Эта черта всегда вызывала в нем уважение к человеку. А когда Кеннеди вживую, буквально на глазах наблюдал за метаморфозами и преображением подопечной, еще больше убеждался в ее способности быть самостоятельной и дальше. Без его помощи. — Кажется, все. — О, и пицца как раз подошла. Чур, первый кусок мой — не хотелось бы попасть под статью о непреднамеренном убийстве. — Ты себя накручиваешь, — отмахнулся Леон. — Попробуем-ка… — Эй! Ну я же… Грейс сконфуженно следила за реакцией агента. Наверное, не возьми он кусок раньше нее, то в случае гадостного вкуса запретила бы даже смотреть в сторону кулинарного «творения». — М-м, неплохо. — Брови Кеннеди метнулись вверх, когда он в полной раскусил пиццу. — Попробуй. Грейс потянулась за порцией, скептически поразглядывала пепперони и наконец откусила с краю. — Тесто недосолила. Еще муки многовато положила, — сыпались замечания с каждым прожовованием. — Дело практики. Я тоже не с первого раза все хэдшоты в тире выбивал. — Теперь мне интересно, как ты выглядел раньше. — Крашенной седины на висках меньше было… Ворчал поменьше, — но это уже не мои слова. Грейс хохотнула. — А фотографии? Леон призадумался. — Я-я… не большой любитель селфи. Может, конечно, что-то и затерялось в недрах галереи… но я с собой чаще кнопочный ношу — ломаются реже. — А в городе ты ездишь — боишься внезапного нападения? — Затем добавила с ехидной улыбкой: — Или на лестнице споткнуться по пути сюда? Леон демонстративно схватился за сердце, страдальчески протянув: — Как вы жестока мисс Эшкрофт. Пощадите слабое сердце старика. На что Грейс добродушно закатила глаза. Ей нравилось это времяпрепровождение. Такое спокойное, гармоничное и правильное. Когда смутные мысли отступали, на смену им приходили другие: более насущные, приземленные, живые. И иногда Грейс было за них так стыдно, что хотелось себя треснуть от подобных непотребств. Ей по-прежнему могло начать казаться, что все это какая-то сладостная нереальность, иллюзия, где она до сих пор болтается в петле. Но его учтивый взгляд. Внимание к душевным переменам. Хрипловатый бас в фирменной усмешке… «Ты дура, Грейс Эшкрофт…» — Я у себя дома попробую найти на телефоне фотографии. — А-а, да не обязательно так… — Мне не сложно. И она смущенно кивнула. За один присест, даже вдвоем пиццу они не осилили, посему Леон увез пару кусочков с собой.

***

Грейс стояла посреди кладбища. Напротив маминой могилы и маленького неказистого камушка рядом. День был самым обыкновенным без приключений, только холодать стало стремительно — пришлось укутаться в плащ. Здесь стояла гробовая тишина, и даже птицы не щебетали, отдавая почести убиенным и от старости почившим. На сгибе локтя лежал небольшой букетик с четным количеством цветов. Грейс перехватила его в ладони и выудила из общей кучи один цветочек, легонько покрутив в пальцах. А затем положила его перед камушком. Следом лег букет уже на саму могилу. Она стояла напротив них некоторое время, предаваясь воспоминаниям, иногда чувству вины, а иногда просто пустоте. Вряд ли Грейс когда-нибудь избавится от своих терзаний, по крайней мере, ужиться с ними будет легче. Однажды. Подходило время. — Мне пора. Нужно было возвращаться в жизнь. К своему привычному укладу, в частности — на работу, которую та без предупреждений и ответов покинула. У Демпси будут сто-пятьсот причин не восстанавливать ее в должности… Бросив прощальный взгляд на плиту, Грейс пошла к выходу.

***

Ее цокот слышали все. Грейс ни с кем из коллег не пересекалась взглядом, молча проходя вдоль рядов к кабинету начальника. Постучать по двери удалось только на седьмой выдох, когда силы затекли в ноги, а воля подтолкнула вглубь. — Грейс?.. — опешил Нейтан, замерев в кресле. И тут ее понесло. — Я могу все объяснить! Понимаю, вы очень рассержены моим безответственным поступком, но, по правде говоря, я и подумать не могла, что мне пригодится вас уведомлять… В-в общем, не об этом! Э-э-э… У меня был неприятный период в жизни, н-но я сейчас прохожу курс лечения у проверенного психолога! Вот, справка. — Грейс спешно подошла к столу, оставив листок с подписью и печатью. — По состоянию здоровья я абсолютно здоровый человек, не подумайте лишнего! Я приношу вам свои наиглубочайшие извинения за доставленные проблемы… После пылкой речи она еще долго приводила дыхание в порядок, попутно ожидая разгневанный тон. Ее поступок и впрямь был по-детски безответственным… — Как себя чувствуешь? «А?» — Мистер… — растерянно открыла глаза Грейс. — Я осведомлен о твоем вынужденном осутствии, — Нейтан сказал это так спокойно и обыденно, что Эшкрофт оставалось только непонимающе хлопать ресницами. — Что?.. В-вернее, откуда? Я вам ничего не писала. — А, ко мне еще месяц назад заглянул представитель ООБ. Мы с ним немного поговорили, он объяснил, что после инцидента в Раккун-сити твое психологическое состояние подкосилось и тебе требовался отдых. А еще работа с соответствующим специалистом, чтобы вернуться в строй. «Леон?!» — Те звонки, на которые я… — Можешь не утруждать себя объяснениями, Грейс. Я понимаю. Если ты хочешь узнать об увольнении, то для меня ты слишком ценный кадр, чтобы расставаться из-за этого. — Он слабо хохотнул: — Тем более, когда у тебя еще и неоплачиваемый отпуск. — Что? Разве не соц. пакет покрывает расходы на… — Страховка? Нет, не она. Грейс, а-а… Она тут же спохватилась, замахав руками. — Ох, моя ошибка! Я неправильно вас поняла просто. Да, неоплачиваемый. «Да прекрати так лыбиться, дура!» Нейтан пару секунд обрабатывал ее ответ, пока не прокашлялся. — Кхм-кхм… В общем и целом: ты готова вернуться к обязательствам? Сомнений в голосе Грейс не было. — Да.

***

— …Хорошего вам дня, мисс Эшкрофт, — любезно попрощалась Мэдисон после очередного сеанса. Грейс остановилась у самого выхода с ответной улыбкой. — И вам тоже. — Дверь кабинета закрылась с глухим, окончательным щелчком. Она шла по коридору, и звук шагов больше не казался ей стыдливым, точно уличенным за чем-то неправильным. Будто ушла вся та боязнь кому-то испортить день своей поступью. Миновав стойку регистрации, Грейс случайно взглянула на фикус в углу, чье существование обычно игнорировала. «Тебя наконец поливать стали?» Нет, это бедное растение определенно прибавило в размерах и сочности цвета… Перед самыми дверьми на улицу, Эшкрофт поправила вишневый шарф, который специально купила на эту зиму. Едва она толкнула тяжелую дверь, в лицо ударил резкий, колючий воздух. Раньше этот холод заставлял сжиматься, костерить непогоду, искать спасения в теплом коконе куртки, стараясь стать как можно незаметнее. Но сейчас… сейчас этот мороз казался кристально чистым, бодрящим, словно глоток ледяной воды. Она замерла на ступеньках, щурясь от слепящего блеска. Ладонь скользнула по перилам, сбрасывая налетевший снежок. Забравшийся в самые кости лед внезапно поднял из глубин разума воспоминания, навевающие о смехе, колком снеге и холодном металле. Грейс позволила себе остановиться лишь на несколько секунд, а после зашагала по некогда протоптанной и теперь едва занесенной тропинке к парковочному месту, где ее уже ждали. — Как все прошло? — Мэдисон поняла, что уже промыла все мои кости нижнего ряда, и двинулась к следующему. Пусть твердости характера ей не занимать, она остается все такой же учтивой, доброй и хорошей как в первую нашу встречу. Хриплый голос усмехнулся. — А со мной она не церемонилась уже через несколько месяцев. И по ощущениям кости не промывала, а топила. В керосине. — Она? — насмешливо удивилась Грейс. — Ты, видно, людей спутал. — Хмфп, женская солидарность… — Мотор авто зарычал с поворотом ключа. — А я бы сказала, тонкий профессионализм. Она находит с пациентом тот язык, который будет ему понятен больше всего. И который наиболее плодотворно повлияет на терапию. Это что-то вроде «вытащить сквозь стены масок настоящую личность и установить с ней контакт». Леон с нескрываемым удивлением повернул голову к собеседнице. — Ого-о, а ты точно к ней ходишь за лечением, а не на занятия? — Интернет, мой дорогой, творит чудеса, — еще немного и нараспев бы произнесла она. Леон вел машину уверенно, почти бесшумно. Грейс откинулась на кожаное сиденье, чувствуя, как тепло салона мягко обволакивает ее, противопоставляясь холоду, который она только что оставила за стеклом. — В дивный век мы живем, однако… — скромно улыбнулся Кеннеди. — Все знания мира в одном месте. Грейс не смотрела в телефон. Не пыталась занять себя делами. Она просто смотрела вперед, сквозь лобовое стекло, в это бесконечное, сумеречное пространство. В свете фар мелькали придорожные указатели, обрывки рекламных щитов и тени от бетонных эстакад. Капли талого снега на стекле собирались в крошечные линзы, искажая огни встречных машин и превращая их в размытые мазки оранжевого и красного. Огни города впереди становились гуще, сливаясь в единое мерцающее марево. Грейс вспомнила о тех развеянных по ветру и так не проигранных мыслях на лестнице. Она повернула голову к Леону, расслабленно ведущему машину. — Ты не хотел бы сходить на каток? Скорого ответа не последовало. Грейс понимала, как звучит ее предложение. И что их… времяпрепровождения уже давно не вписываются в концепцию социальных ролей: спасателях, жертвах и прочих. Одно время Эшкрофт терзали мысли, что Леон просто ведом чувством иррациональной вины. Но когда после ее открытого предложения о об освобождении от всех «обязательств», он отмахнулся и разъяснил, что не имеет к такому чувству какое-либо отношение, Грейс оставила домыслы. По правде говоря, предложила разбежаться она чисто из вежливости, для приличия, скажем. Может, ей тоже нравилась его компания… — Каток? — как-то неуверенно протянул Леон. «Может, я поторопилась?» — тотчас засуетился внутренний голос. — Ага. Я давно на коньках не каталась. Раньше этим каждую зиму занималась. — Ясно… — Ну-у, если не хочешь, я не заставляю, конечно… Леон скривил лицо — его явно терзали изнутри сомнения, вот только какие? — Нет, порядок. Давай сходим. — Правда? Спасибо! Он дежурно улыбнулся, но Грейс этой подмены уже не заметила, увлеченная предвкушением.

***

Прокат встретил их гулом голосов, резким запахом ладанных сосен и размороженного металла. Грейс, сияя, вовсю изучала вешалки, пока Леон неподвижно замер у стойки, глядя на ряды коньков так, будто перед ним выставили орудия пыток. Но на глаза Эшкрофт с таким отношением к будущей обуви он не попадался. — Мне, наверное, эти подойдут… — потянулась Грейс к белоснежной паре. — Можешь с того конца посмотреть, размерная линейка обычно упорядочена. Процесс облачения превратился для необоримого агента в затяжное сражение. Он долго возился с лесами, то и дело натягивая шнурки слишком туго, то срываясь и перевязывая их заново. Как если бы у него с каждым выполненным этапом струны нервов натягивались все сильнее. Пальцы едва слушались, а сосредоточенное, почти болезненное выражение лица выдавало в нем крайнюю степень напряжения. Грейс обычно чутко относилась к людям в силу своей натуры и привычек, но поведение Леона объяснениям не поддавалось. Когда дело дошло до выхода на бортик, Леон замешкался. Он стоял на краю искусственного льда, зажатый между Грейс и прозрачным ограждением, и сверлил взглядом белую гладь. Его плечи были приподняты, а пальцы железно вцепились в поручень. Грейс же тем временем легко скользнула вперед, едва коснувшись лезвиями поверхности. В груди с накатывающей торжественностью застучало сердце; этот момент поставился на паузу только для нее. «Вот так… Да! Елочкой, Грейс, елочкой. Молодец!» — Эй, Леон! — окликнула она приятеля с нескрываемой радостью. Но он лишь сделал осторожный, нерешительный — оказывается, он способен и на такое! — шаг, тут же перенося вес на другую ногу, словно боясь, что лед под ним мгновенно треснет. Кеннеди замер в нелепой, скованной позе, медленно и крайне осторожно пробуя опору, пока окружающий мир вокруг превращался в размытое пятно из звуков и движения. Грейс сделала малый кружок на льду и вернулась ко входу на лед. — Леон? — А? Он окликнулся с такой неожиданностью, словно его с корнями выдрали из собственной головы. — Возьмись за руку, — спокойно произнесла она, протягивая порозовевшую ладонь. Леон замер. В его голове на мгновение воцарилась звенящая пустота, вытеснив нерешительность перед скользкой поверхностью. Он медленно, с некой сконфуженностью протянул руку в ответ. Хватка была крепкой — уже ее, а не его. — Это весело, вот увидишь, — едва слышно добавила она, разряжая атмосферу и делая крошечный шаг назад, чтобы создать между ними пространство для маневра. — Просто чувствуй опору. Его взгляд метнулся от ее лица к лезвиям коньков — это давало мнимое ощущение контроля своих действий. — А я так надеялся побыть консервативным стариком, — выдохнул он страдальчески. — Успеешь еще. Он сделал следующий смазанный шаг. На этот раз не просто прощупывая лед, а доверяя ведущей руке. Коньки предательски заскользили, заставляя корпус опасно наклониться вперед, но уверенность Грейс была слишком заразительна. Кто его за язык тянул-то, а… — Вот так, — приободрила она, мягко потянув Леона за собой вглубь катка, к толпе. — Просто иди за мной. — Есть, мэм. Да даже жесткое мочилово амбрелловских тварей и покатушки на моцике через весь Раккун-сити не казались сложностью!.. «Твою ж… Колено щас треснет…» Но конечно, на лице не было и намека на внутренние дебаты. Морда камнем. Зато Грейс определенно нравилось главенствовать в этой процессии. Ну и пусть. — Ты слишком напряжен, Леон. Расслабься, — бросила она через плечо, обернувшись лишь на мгновение, чтобы проверить, не остался ли он на месте. — Иначе ты не едешь, а борешься со льдом. А лед всегда побеждает. — Да как-то не готовила жизнь к ходьбе на двух железяках, — проворчал он, хотя в голосе уже промелькнула тень той самой ироничной усмешки, которая обычно появлялась у него в самые патовые ситуации. Он старался держать спину прямо, имитируя невозмутимость, хотя внутри все кричало о том, что центр тяжести сместился куда-то к внутренней стороне стоп, и любое неосторожное движение превратит его в груду беспомощных конечностей. Взгляд Леона был прикован к затылку Грейс и ритмичным движениям ее плеч. Она двигалась плавно, даже гипнотически, и этот ритм постепенно — очень медленно — начал диктовать свой темп и ему, передаваясь через сцепленные руки. — Смотри вперед, а не на свои ноги, — скомандовала она, заметив, как он снова начал сверлить взглядом лезвия. — Смотри на меня или на то, что впереди. Леон поднял глаза, пытаясь внушить себе привычную обстановку: штаб, город, тротуар, полигон, квартира — что угодно, где земля не такая шаткая. На секунду мир перестал вращаться. Впереди, среди огней катка и смеха людей, развернулось обычное, мирное движение. Это так нелепо контрастировало с его привычной реальностью, что на мгновение у него действительно перехватило дыхание. Не от опасением от падения, а от странного, почти забытого чувства абсолютной, кристально чистой нормальности. И тут Грейс внезапно ускорилась, оборвав всю идиллию и огревшее по затылку «прозрение». — Эй! Полегче, кавалерия! — Давай-давай! Ускорение Грейс сработало как детонатор. Вместо того чтобы впасть в панику, Леон почувствовал, как внутри него щелкает какой-то предохранитель. Адреналин, который обычно требовал стрельбы или бега, нашел неожиданный выход в этом нелепом, почти безумном стремлении догнать ее. Он перестал «прощупывать» лед. Леон заставил себя сместить вес, оттолкнуться чуть сильнее, чем следовало, и… поехал. Сначала это было похоже на попытку удержаться на крыле самолета, но через три-четыре неуклюжих, широких шага он поймал ритм. Скорость росла. Ветер начал холодить лицо, выбивая слезы из глаз, и этот свист в ушах был чертовски похож на звук пролетающей мимо пули, только без привкуса смерти. — Смотри-ка, а ты не так уж безнадежен! — Грейс обернулась, сияя в свете прожекторов, и ее смех перекрыл гул катка. — А ты меня уже со счетов списать успела? — отозвался он, полноценно вошедший в этот красочный такт. Они неслись сквозь толпу, как два неуправляемых снаряда. Мир вокруг превратился в смазанные полосы света и тени. Леон чувствовал себя живым — по-настоящему, до окутавшего напряжения икры, до жжения в легких. Это было почти физическое наслаждение: скорость, контроль, близость Грейс и это ощущение абсолютной, пугающей свободы. Он поймал ее взгляд, и на долю секунды им показалось, что они управляют этим миром — нахлынувшая эйфория от нового ощущения Но физика — дама капризная и крайне ироничная. Когда они вылетели из зоны основного освещения к самому краю катка, где лед плавно переходил в заснеженную боковую дорожку, Леон попытался притормозить, понимая, что в поворот не впишется. Но к собственному невезению, лезвие его конька предательски зацепилось за неровность покрытия, а инерция, накопленная за эти безумные полминуты, решила, что пора завершить заезд. Мир резко накренился. Секунда невесомости. Грейс взвизгнула. Хрусть. Они не просто упали. Они буквально впечатались в сугроб, который насыпали вдоль борта. Снег, мягкий и колючий, мгновенно хлестнул по неприкрытым лицам обоих. Прошли первые секунды осознания ситуации, и Леон обнаружил, что лежит на спине, глядя в темное небо, с сыпавшимися оттуда крупными хлопьями снега. Сердце все еще резво долбило по ребрам, а легкие вздымали грудь. Рядом, едва высунув нос из снега, тяжело дышала Грейс. Музыка с катка теперь стала глухим фоновым шумом. Леон сплюнул немного снега и повернул голову к ней, чувствуя, как лицо горит от холода и недавнего восторга. А после он разразился смехом. Громким и искренним, который подхватила Грейс. И теперь они смеялись уже вдвоем, по-прежнему валяясь в снегу. — Все еще нравится быть консервативным стариком? — Разве что таким, который катается на коньках. Прокряхтев от переваливания на колени и дальнейшего подъема, Леон принялся отряхивать спину куртки и штаны. — У тебя тут еще, — подметила Грейс, разобравшись со своей шапкой. Кеннеди завертел головой, переглядываясь с одного плеча на другое. — Да нет, погоди. — Она подошла ближе и пальцами вытряхнула холодную материю, забившуюся в слепую зону между воротниками куртки и кофты. Когда Грейс подошла, мир вокруг окончательно перестал существовать. Исчезли огни катка, затих гул толпы, даже холодный зимний воздух перестал обжигать легкие. Осталось только тепло, исходящее от ее тела, — не физическое, оно шло куда глубже. Грейс стояла слишком близко. Настолько, что Леон практически ощущал ритм дыхания. Он замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент, который казался до смерти хрупким. Кеннеди смотрел на нее сверху-вниз, и в голове билась лишь одна мысль: «Только не разрушай это. Пожалуйста, не надо». Но Грейс, казалось, прочитала его страх. Ее холодная рука медленно отнялась от воротника и двинулась чуть выше… Кончики пальцев коснулись ребра его подбородка, затем щеки — осторожно, невесомо, словно она проверяла, не рассеется ли он. Леон невольно затаил дыхание. Движение было плавным, оно прочертило еще более морозную линию по его замерзшей коже. А затем она подалась вперед и коснулась его колкой щеки губами. Кроткий, аккуратный поцелуй, который по своей силе ударил его сильнее любого падения на лед. — Грейс… — выдохнул он. Его голос прозвучал глухо, почти с надрывом. — Я знаю, — тихо, но уверенно отозвалась Грейс, не отстраняясь, но и не навязываясь. Ее взгляд был серьезным, проницательным, даже смиренно печальным. — Просто… захотелось. Я все понимаю, Леон. Ей нечего было не требовать. Леон закрыл глаза на секунду, позволяя себе просто быть. А когда открыл их, его рука сама потянулась к ней. Он осторожно, почти благоговейно, коснулся застывшего фарфорового лица. Его большой палец медленно, с затаенной грустью и проснувшейся нежностью, провел по щеке, стирая след или что-то еще; просто чтобы почувствовать ее щеку под своими пальцами. На аккуратном бледном лице была застывшая полуулыбка. Запыленная месяцами текстура фотографии цепляла кожу. За окном сгущались тучи. В комнате становилось по-синему темно и пусто, тишину разбавляло лишь мерное покачивание занавесок. Время в этом помещении застыло и не сдвигалось уже целый сезон. В голове до сих пор крутилась та краткая вольность фантазии, в которой солнце грело, а стены дома казались теплее. Леон отложил фотографию, медленно поворачиваясь к коробкам, усыпавших все углы квартиры. Хозяйка дала срок на вынос всех вещей, сегодня был край. Он взял одну, постоял с грузом чужого существования на руках, сморгнул. Затем направился к входной двери. По дороге остановил взгляд на вешалке с кожаной курткой. И подумал:

А если бы он тогда успел?

Раздумья много не отняли. Леон отвернулся и начал спускаться по лестнице старой четырехэтажки, чтобы погрузить вещи к себе в машину и увезти домой. Близится вечер. Скоро квартиру посетит хозяйка — нужно поторопиться. А он и так простоял у стеллажа порядка двадцати минут.