Цветы, рожденные в пепле

Се Лянь не сразу понял, что битва началась. Еще мгновение назад перед ним были лица и знамена, а в следующий миг на него двинулась темная стена щитов. За спиной с глухим ревом рванулись вперед воины Сяньлэ. Пространство, в котором он стоял, исчезло. — Стойте! — закричал он снова. Но его голос утонул в всеобщем хаосе, состоявшем из топота, звонах мечей и копьев и криков солдат. Первый всадник пронесся мимо так близко, что край плаща хлестнул Се Ляня по лицу. Он отшатнулся. Кто-то ударил его плечом. Чей-то щит врезался в бок. Воздух вылетел из легких, и несколько мгновений он не мог ни вдохнуть, ни закричать. Кто-то упал рядом. Се Лянь не увидел, кто. Просто почувствовал, как земля стала мокрой. Теплой. Липкой.  Кто-то схватил его за ворот и резко дернул назад. — С ума сошел?! — рявкнул сяньлэский солдат. Се Лянь увидел его лицо. Оно было грязным, испуганным, живым. А в следующий миг рядом сверкнула сталь. И лицо исчезло. Горячая кровь брызнула Се Ляню на щеку. Он никогда не думал, что кровь такая теплая. В книгах она была красной. В песнях благородной. В рассказах старых воинов горькой ценой победы. Но никто не говорил ему, что чужая кровь может коснуться кожи почти как ладонь. Се Лянь отшатнулся. Колени подогнулись. Он упал на землю, ладони скользнули по грязи, по размятой траве, по чему-то влажному и мягкому, на что он не посмел посмотреть. Се Лянь посмотрел на свою руку. Она была красной. Испачканная чужой кровью.   Его вырвало.   Он не помнил, как это случилось. Просто согнулся пополам, и желчь обожгла горло. Никто не обратил внимания. Все бежали мимо, кричали, рубились, падали.   Се Лянь пытался кричать: «Остановитесь!», «Хватит!», «Это бессмысленно!»   Сверху пронеслось копье и Се Лянь инстинктивно пригнулся. Его плечо обожгла боль. Потом бок. Потом бедро. Он не понимал, кто его задевает: свои или чужие. Через несколько мгновений это перестало иметь значение. Война не спрашивала имя, прежде чем ударить. Он пытался подняться. Падал. Снова вставал. Кто-то толкнул его так сильно, что он врезался в тушку мертвого коня. Запах ударил в лицо. Кровь, пот, испражнения, мокрая шерсть, страх. Се Лянь зажал рот ладонью, но его все равно снова замутило. Он хотел закрыть глаза, но закрыть глаза здесь значило умереть. «Простите», — подумал он. Сначала он думал это солдату, который умер рядом. Потом мальчику с веснушками. Потом отцу. Матери. Народу Сяньлэ. Всем, кому обещали, что их наследный принц — свет. Какой же это был свет, если он не смог остановить даже первый удар меча? Он больше не пытался говорить. Это было его первое настоящее поражение.

***

  Чья-то рука выдернула его из-под копыт, швырнула в сторону. Он покатился по земле, хватаясь за стебли травы, и встал на четвереньки.   — Ваше Высочество!   Му Цин.   Он стоял перед ним, весь в чужой крови, с мечом в руке, и глаза у него были бешеные.   — Беги! Немедленно!   — Но я...   — Ты ничего не сделаешь, кроме как погибнешь! Беги, я сказал!   Му Цин толкнул его в сторону леса, казалось, единственное место еще не тронутое боем. Се Лянь споткнулся, упал, поднялся. Побежал.   Он бежал не глядя. Ветки ударили его по лицу почти сразу, как только он ворвался под их тень. Острые сучья царапали щеки, кусты цеплялись за одежду, корни хватали за сапоги. В ушах стучало сердце. Это было так громко, что заглушало крики.   Сколько это длилось? Минуту? Час?   Когда он вбежал в лес, ноги подкосились, и он упал на колени.   Деревья стояли высокие, темные, сомкнув кроны в плотный шатер. За спиной битва звучала все глуше. Солнце с трудом пробивалось сквозь листву, роняя редкие бледные пятна на мох. Здесь пахло прелой листвой и сырой землей. Се Лянь сидел, обхватив себя руками, и дрожал.   Дрожь была крупной, неконтролируемой. Она шла изнутри, из самого центра груди, как будто кто-то тряс его за плечи. Зубы стучали. Руки не слушались. Он не заметил, когда по его щекам потекли слезы. Они были горячими. Обжигающими. Почти как кровь. Он снова вспомнил тепло крови на его лице. Он выжил.   Его солдаты — нет. И это была его вина. Только его.  

***

  Он просидел в лесу несколько часов.   Может быть, больше. Солнце поднялось и снова пошло к закату, блуждая по кронам деревьев, но Се Лянь почти не замечал этого.   Его одежда была грязной, в бурых, темных и засохших пятнах. Он старался не думать, чья это кровь. Он старался не смотреть на свои руки. Правое плечо ныло. Резкая, дергающая боль при каждом движении. Должно быть, ушиб. Или вывих. Он не знал. Он никогда в жизни не вывихивал плечо.   На ладонях были ссадины, въевшаяся земля, а под ногтями грязь.   Он сидел под старым дубом, прижавшись спиной к шершавой коре, и смотрел на свои сапоги. Когда-то они были коричневыми. Теперь они стали красно-бурыми, почти черными. Где-то в глубине хрустнула ветка, и Се Лянь вздрогнул так резко, что рана на боку вспыхнула болью. Он не умел читать такие звуки. Не знал, какие ягоды можно есть. Не знал, как далеко нужно уйти, чтобы его не нашли. Все знания, которыми его так щедро наполняли во дворце, вдруг оказались бесполезными. Он знал названия созвездий, мог процитировать древнюю оду о милосердии, умел правильно держать чашу во время церемонии благодарения предкам. Но он не знал, как пережить ночь в лесу после битвы. Се Лянь с трудом поднялся. Волосы спутались и липли к щеке. В них были ошметки затвердевшей крови и, как ему казалось, кожи. Он шел, пока ноги не начали подкашиваться, потом нашел место между корнями старого дерева, где земля была чуть суше, и опустился туда. К вечеру стало холодно. Сначала воздух просто потерял тепло. Потом сырость поднялась от земли. Потом ветер начал просачиваться под одежду, касаться влажной от пота спины, пробираться к костям. Се Лянь обнял себя руками и понял, что если он не разведет огонь, он умрет от переохлаждения. Костер… В книгах это всегда было просто. Нужно всего-то собрать сухие ветки. Только вот в жизни ветки оказались влажными, а пальцы слишком неуклюжими. Он бил кремнем снова и снова, пока костяшки не заболели и на одной из них не выступила кровь. Искры появлялись на миг и тут же умирали в серой траве. Се Лянь почти рассмеялся. Звук вышел слабым и чужим. Он, наследный принц Сяньлэ, которого народ называл Дитя Цветов, не смог уговорить армии остановиться. Теперь он не мог уговорить даже сухую траву загореться. Когда маленькое пламя наконец поднялось, он наклонился к нему так бережно, будто это было живое существо. Огонь был тонким. Почти стыдливым. Он дрожал от каждого движения воздуха, цеплялся за сухие веточки, то вспыхивал, то слабел. Се Лянь прикрывал его ладонями, забыв о боли, и шептал что-то бессвязное. Может быть, молитву. Может быть, извинение. Может быть, просьбу, чтобы это все закочилось. За деревьями уже не было видно плато, но стоило закрыть глаза, и он снова видел раскрытый рот умирающего солдата. Снова чувствовал тепло крови на щеке. Снова слышал, как его собственные слова исчезают под рогом Сяньлэ. Он достал из свертка сухую лепешку. Удивительно, как она не испачкалась в крови. Она сломалась пополам еще в дороге. Край был твердым, крошился на пальцах. Се Лянь откусил маленький кусок, но горло сжалось. Еда не хотела проходить внутрь. Он заставил себя проглотить. Потом еще раз. Потом долго сидел у костра, обняв колени, и думал о дворце. К этому времени его исчезновение уже, наверное, заметили. Сначала служанки решили бы, что он пошутил и ушел в храм предков или задержался в библиотеке. Потом проверили бы сад. Потом павильон у пруда. Потом его покои. Пустые. Без него. Без одного комплекта простой одежды. Без конного пропуска. Се Лянь представил лицо матери и закрыл глаза. Ее руки, тонкие и теплые, всегда пахли жасминовым маслом. Когда он был маленьким, она поправляла ему волосы перед каждым праздником и говорила: «А-Лянь, не тревожься. Делай добро и мир падет к твоим ногам». Отец сказал бы иначе. Вернее, он бы ничего не сказал. Просто стал бы очень тихим. Это было страшнее гнева. Се Лянь прижал лоб к коленям. «Я хотел помочь», — подумал он. Но мысль звучала жалко. Так, будто ребенок разбил драгоценную чашу и оправдывается тем, что хотел налить воды. Ветер шевельнул листья и Се Лянь поднял голову. Сначала он услышал далекие голоса. Потом они стали ближе. Опасно близко. Мужские и грубые. Смех. Звон металла. Чей-то кашель. Тяжелые шаги. Запах дыма усилился, но это был не его костер… Сердце Се Ляня ударило так сильно, что боль отозвалась в ребрах. Юнань. Он оглянулся. В кромешной тьме ничего не видно. Бежать? Куда? Только в глубь леса, в котором он и при свету не найдет выхода. Потушить костер? Поздно. Спрятаться? Он сидел в круге света, как мотылек на открытой ладони. Голоса стали различимее. Се Лянь предположил, что вражеский отряд остановился ниже, у ручья. Солдаты говорили о победе, но в их голосах не было радости, какой Се Лянь представлял себе радость победителей. Скорее облегчение.  — Плато взяли, — сказал кто-то. — А толку? Завтра снова гнать вперед. — Если Ляньшуй откроют, толк будет. — Откроют? Сяньлэ скорее утопит перевал в крови, чем уступит пошлины. — Они называют это пошлинами… Мой отец называл это удавкой. Се Лянь плохо понимал северный диалект. Диалоги казались бессмыслицей. Но услышав одно знакомое слово замер. Ляньшуй. Он слышал это название во дворце много раз. В устах министров оно звучало как часть государственной системы: дорога, пункт договора, источник дохода, стратегическое преимущество. Никто не называл его удавкой. Другой голос усмехнулся: — В столице Сяньлэ, говорят, до сих пор думают, что мы воюем от дикости. — Пусть придут зимой в северные долины и посмотрят на дикость, когда зерна нет. — Тише. Генерал не любит, когда языки длиннее мечей. — Генерал сейчас не здесь. — Именно поэтому я и говорю тише. Солдаты засмеялись. Их голоса стали отдаляться и Се Лянь вздохнул с облегчением, однако продолжал сидеть неподвижно. И когда он совсем перестал их слышать, он было бы хотел сесть поближе к костру, как совсем рядом треснула ветка…