Армейские будни

Когда он сидел в военкомате, когда терпел мерзкой наружности проктолога, собирал вещи и прощался с родными, выслушивая нытье и бесконечные просьбы от матери быть осторожнее и никому не переходить дорогу, Джэхек с унынием думал о том, что следующих два года придется провести в целибате. Относительном. По крайней мере если на метаниях гранат ему не оторвет руки. Но без любимого сайта — это точно. Что могло быть хуже? Только неправильно потянуться за мылом в душевой. Да нет, он был уверен, что время пролетит незаметно и к дембелю у него уже появятся верные товарищи, с которыми можно будет отметить его как полагается. Так обычно и происходит, если ты не лох педальный, готовый стартануть перед любым, кто шире, громче и строже. Джэхеку повезло: отец лепил из него мужчину, который не боялся ни замарать руки, ни встать лицом к лицу с трудностями, ни отстоять свои права. И все эти «целься в ворону и стреляй», «ну-ка садись за руль» и «еще один кружок за матюки!» подготовили юнца к военной службе на славу. Гляньте только — и диплом получил, и физическую форму сохраняет, и здоров как бык, и швец, и жнец, и на дуде игрец! Бояться было нечего. Но кое-что отцу не удалось бы выбить из него, даже если б он об этом узнал. Джэхек зазря не паниковал. Ну что он, в самом деле, мальчик маленький, чтобы не справиться с самим собой? Пубертат уже прошел, гормоны успокоились, да и он теперь гораздо разборчивее в своих пристрастиях, нежели раньше. Собственно, все и было под контролем. До определенного момента. Но, оглядываясь назад, он понимал, что потерял контроль не с бухты-барахты: это был медленный, скрупулезный процесс, ряд глобально ничего не значащих событий, суммировавшихся в то, с чем теперь приходилось иметь дело. Первый день прошел сумбурно, несмотря на то что был расписан по часам. Бойцов вымыли, переодели и распределили по казармам. Еще шагая в толпе Джэхек слышал, как кто-то уже пытался знакомиться. Видно, больно много в роту весельчаков попало, раз на первом месте хихи-хаха, а не внимательный анализ окружающей среды. Присмотреться ведь надо, вычислить, кто безобидный маменькин сыночек, а с кем лучше не связываться. И хоть они все в одной лодке, но по-любому найдутся те, кто полезет на рожон. Джэхек поставил себе две четкие задачи: наблюдать и делать выводы. В первую очередь он хотел добросовестно и с максимальной пользой для себя отслужить, приобретя необходимые навыки или хотя бы не растеряв уже имеющиеся и придерживаясь дисциплины. Товарищеские узы и все, что их касалось, шли во вторую. Кровати располагались так: одиночная через две смежные. И по иронии судьбы, одиночной ему не досталось. Ложе скромное донельзя — низкое, из железных прутьев и пружин вместо какого-никакого матраса. Идеально выглаженное синее покрывало было жаль портить отметиной от задницы, но присесть после долгой дороги хотелось неимоверно. В тумбочку полетело только самое необходимое, гражданка отправилась в каптерку, а больше солдатам ничего и не разрешалось. Удовлетворенно выдохнув, Джэхек снял берцы и улегся, подложив руки под голову. Диво парни оказались разговорчивыми. Уже пародировали ротного, смеялись, по-свойски обхватывали друг друга за плечи, даже к Джэхеку докопаться пытались, но он только усмехался, отмахивался и всем своим видом давал понять, что дурачиться не намерен. Глядя в серый потолок, лишь думал о том, что вот с этими лоботрясами проведет бок о бок не один трудный день, а ночью уже будет знать, кто и на каком боку храпит. Их собрали здесь таких разных, со всех точек страны, с разных семей, с разным образованием, не говоря уже о характерах, привычках и прочем, и оставалось надеяться, что они не перегрызут друг другу глотки. Главное было не отсвечивать, договариваться и знать свое место. На большее претендовать было ни к чему. Джэхек посчитал, что удача улыбнулась ему и избавила от соседа по койке. Из коридора внутрь то и дело сновали парни, и первое время он старался запомнить и лица, и имена, которые слышал из разговоров, но скоро это занятие наскучило. Открыл глаза лишь в тот момент, когда справа на расстоянии метра простонали пружины. Пацан этот, сосед его, точно каши дома мало ел. В плечах гимнастерка была ему широковата, ремень можно было затянуть и потуже, брюки сидели едва не как шаровары, а обувь даром что держалась на шнурках. Такой хилый, а все равно годен! Никто словно и не заметил, как он пришел. Сидя к Джэхеку спиной, он продолжал не спеша расставлять вещи в тумбочку, не обращая ни на кого внимания. Черные волнистые волосы закрывали от Джэхека верхнюю часть лица. Видна была лишь бледная челюсть со впалыми щеками и тонкими губами. Причислять парнишу к тем самым «ледяным принцам» так сразу, конечно, было неразумно, но облик его действительно был отстраненным и замкнутым, и ждать от него какого-либо дружелюбия не приходилось. Ну что ж, одним балбесом меньше — не радовать это не может. Расправившись со скромным багажом, Безымянный ушел. Только куда и на каких таких правах, если распоряжения никто не отдавал? Вот-вот должен пожаловать командир батареи, инквизиторским оком окинуть солдатскую лачугу и запугать, если не вовсе демотивировать, бедных новобранцев. Любопытство подняло-таки Джэхека на ноги, и он выскользнул в длинный коридор — заодно и планировку изучит. Этот осиновый лист прохлаждался у черного выхода, около пыльного подоконника с мутным окном, через которое пробивалось октябрьское солнце и была видна бликующая листва еще зеленого дерева. Закуток был просторным и явно не впервые служил для страждущих бойцов неофициальной курилкой, но нарушать правила не успев освоиться и пронюхать обстановку Джэхек считал верхом наглости даже для восемнадцатилетнего шкета, коим этот дохляк и казался. Даже форточку не открыл — ах да, не дотягивается. Джэхек мог чувствовать, как загустел воздух, едва их взгляды столкнулись, как быки на родео. Дальше порога он не зашел, только прислонился плечом к стене и сложил руки на груди. В свой взгляд, метнувшийся от головы до пят пацана, ничего вложить он не пытался, но если бы умел читать мысли, то уже знал бы, что для самого пацана это было как если бы его облапали. — Уже в первый день на выговор нарываешься? — пробасил Джэхек. — Курилка за казармой, у леса. Ладно, непростой соседушка подвернулся. Лишь бы только не проблемный и мозговитый. Но сейчас, вместо того чтобы исправить свою ошибку, он сделал длинную затяжку — глаза, считай, выплюнули «да пошел ты», скулы заострились, разбитые костяшки сказали «стой там, где стоишь» — и медленно выпустил дым. За серой завесой можно было спрятаться. Одной рукой он оперся о подоконник, другой стряс пепел, наконец оторвав глаза от невозмутимого лица Джэхека. А тот продолжал — напрасно — ждать ответа. Шум и гам, доносившийся из спального помещения, не прекращался, а значит, можно было и задержаться. Подавать голос милый соседушка не собирался, но глаза в глаза смотреть не стеснялся. Без зазрения совести, прямодушно, словно это Джэхеку должно было быть стыдно, словно это Джэхек должен был каяться и с в позоре опущенной головой плестись обратно к остальным. Все с ним было ясно — видимо, еще один тепличный, считает, что все ему обязаны, что правила для него не писаны и за свои выходки он не отхватит. С такими спорить бесполезно, не то что пытаться образумить или перевоспитать. Такие топят за свое до последнего, и перекроить их мнение получится разве что силой. Естественно, это не выход. И пусть Джэхек не желал пасовать перед этим мальцом, вести за ним дозор тоже в его планы не входило. — Побойся старшину, — бросил он перед тем, как отчалить. Вернулся наглец через минуту — конечно «не заметив» его неодобрительного взгляда, конечно от нитки до нитки пропахший куревом. И Джэхек отнюдь не страдал от капризного, злопамятного внутреннего ребенка, но счел вполне справедливым не идти на контакт к человеку, если он уже проявил к нему пренебрежение. Имя узнает какими-нибудь окольными путями, эти парни и мертвого достанут. Нет конфликта — нет необходимости дергаться. Но спустя некоторое время пацан снова отлучился, и Джэхек потерял его из виду. До самого вечера он не пытался высматривать его в толпе и, если уж быть честным, вовсе забыл о его существовании. Нашлись дела поинтереснее: знакомство с комбатом, словесная экскурсия по территории и информирование ротного о предстоящих событиях. Дальше по расписанию следовал пресный, но съедобный обед и вольный час — солдаты могли поплутать вокруг казармы, сходить в курилку или остаться в казарме и приступить за сплочение коллектива. Джэхек предпочел последнее. Кто-то протащил карты, и они столпились вокруг койки самого громкого пацана, который это все и затеял. Видно было, что некоторые — похоже, с одинаковым уровнем интеллектуального развития, — уже спелись и метили в закадычных друзей. Джэхек у них вмиг прослыл «самым серьезным на квадратных метрах» просто потому, что не уважал ребячество в, казалось бы, давно не детском возрасте. Не успел день начаться, а будущие бойцы — попрощаться с родными, как солнце уже склонилось к горизонту. К концу очередной партии Джэхек оттаял, повеселел и даже проникся к сослуживцам симпатией. Лучше уж кучка балбесов, чем орава тупоголовых бугаев, которым понятия были дороже родины. — Хорошо сыграли! — смачно причмокнув губами и откинувшись на спинку койки, подытожил заводила. — Да, пацаны, самое то после этой мозгодрайки! — подхватили остальные. — А че там по отбою? Когда баиньки? — поинтересовался кто-то. — Слышал, вечерняя проверка должна быть! — Боятся, что растеряемся, э? Джэхек потянулся, кивнул новоиспеченным знакомым и направился к своей койке. …Сосед лежал подложив руки под голову и смотрел прямо на него. Явился царь народу. Откисал, видите ли. В ус не дул. Да с такой мордой, как у сытой, оттого сонной и ленивой, пантеры. — Где был? — сев рядом, спросил Джэхек. Он был готов к молчанию или даже к наезду, но точно не к тому, что парниша не торопясь поднимется, обойдет койки, приблизится к нему и начнет раздеваться. Он методично расстегивал одну пуговицу за другой, не сводя с Джэхека пронизывающего, жгучего взгляда. От него тот чувствовал себя неопытным львом, прыгающим через горящее кольцо: обожжется или нет? А главное — не подчиниться дрессировщику нельзя. И Джэхек то пытался противостоять этому напору, то ронял глаза на его красные кисти. Неужели этими костлявыми руками он так неистово кого-то лупил, что содрал их в кровь? Надменно поднятый подбородок, бесцеремонность и полное игнорирование обстоятельств, в которых он позволял себе такое поведение, говорили Джэхеку очень многое, но он хотел смотреть в ответ и бороться, впрочем, не кидаясь в атаку. Да откуда этот щенок только взялся? Он поддержал его игру — шоу должно было продолжаться. Внимательно следил за тем, как взору открывалась полоска кожи. Парни галдели, но никто не замечал этой странной картины. Или замечал, но не придавал значения. Или уже решил для себя, что в душ одновременно с ними постарается не ходить. Черт его знает, о чем могли подумать зеваки. Вот этому хамлу, видно, было побоку, ну а Джэхека слишком увлекла его самоуверенность. Наконец дошли до последней из пуговиц. «Дошли» — потому что Джэхек явно был соучастником, своим любопытством помогая чужим пальцам двигаться. Они так же медлительно, как и раньше, схватили края кителя и развели их в стороны. Словно халат перед любовницей распахивал, ну в самом деле… Только глазеть нужно было ни на какие не на сокровища, а на свежий бинт, плотно обернутый вокруг талии. — На перевязке, — ответил парниша, и голос его оказался звонким, борзым по своей природе и слегка насмешливым. И проскальзывала в нем хрипотца, которая лишь больше раззадоривала Джэхека изнутри. Он не был дрыщом — о нет, категорически. Зато поджарым — еще как, Джэхек видел это по жилистой воротниковой зоне и крепкой груди. Это не было тело восемнадцатилетнего шкета. Начни они с хорошей ноты, он бы присвистнул и выразил одобрение словесно, но доставлять такое удовольствие сейчас, разумеется, не стал. Черт, он совсем не ожидал того, что так ошибется и что испытает от этого удовлетворение. — И с этим тебя признали годным? — спросил он, вернувшись к двум темным омутам. И когда вы читаете «омутам», будьте уверены, что вас утащит в эту чернь, даже если вы будете рвать глотку, зовя на помощь. Вы выдохнетесь уже через пару секунд, любые попытки выбраться окажутся тщетными, и вам ничто не поможет. Имейте в виду, что на дне этих глаз нет ни одной блестящей ракушки — только коварные водоросли, вязкий ил да яростное течение. И черти, притаившиеся в тенях. Ничего святого, никакого лучика света и надежды — лишь порочность, грязь, браконьерская ловушка, томление. Ты утопаешь в воде, но она такая же липкая, такая же черная и тяжелая, как мазут. И ты захлебываешься. — Сказали, за месяц подлатают. Из чувства гордости Джэхек не стал расспрашивать о травме дальше. — И что, весь день на перевязке? Внезапно чужие губы растянулись, едва ли не со скрипом, едва не потрескавшись до тонких струек крови — настолько эта маниакальная улыбка была чужда изваянному из гипса лицу, настолько казалась инородной, фальшивой, изломанной. И в глазах уже не черти плясали — там размахивал вилами дьявол, вальсирующий в кругу пламени, сотрясаясь от хохота и задыхаясь от собственного могущества. — Медсестричка хорошенькая. Джэхек догадывался, что он просто рисовался, что это обычная попытка потрепать чужие нервишки, поездить на чужом недоумении, поиграть с чужими эмоциями. Поэтому промолчал, дал понять, что его таким не проймешь. А паренек пошел дальше: после того как побуравил его наглющими глазами, все еще стоя в позе «любуйся, только слюни подтирать не забывай», протянул руку с одним лишь: — Асахи. — Джэхек, — чуть погодя произнес Джэхек, пожимая сухую ладонь. И рукопожатие было не в стиле «что ж, будем знакомы», а в стиле «будь настороже». — Рота, отбой! — крикнул дежурный, и все тут же подорвались с мест, быстро скинули с себя одежду и залезли под одеяла. Лампы выключили. В проходах между рядами кроватей растянулись длинные лунные «лучи». Тишина устоялась гробовая, за исключением чьего-то шмыганья носом, кашля и тихого-тихого шепота, который вскоре сошел на нет. Джэхек повернулся на правый бок — на расстоянии вытянутой руки лежал Асахи, лицом к нему, с закрытыми глазами. Но ненадолго. Стоило на одну лишнюю секунду задержать на нем взгляд, как чужие ресницы взмахнули вверх и тьма, обволакивавшая его глаза, вновь настойчиво позвала Джэхека. И все же плавал Джэхек хорошо, потому сопротивлялся. Никто не собирался сдаваться, но было ли это такой же схваткой для Асахи, как для него? Быть может, он и не состязался вовсе. Просто манипулировал? А может, уже решил, что поработил его? А может, фантазия Джэхека чересчур разыгралась уже на первый день без любимого сайта? Перетягивание каната длилось не меньше секунд десяти, после чего Асахи ухмыльнулся и перевернулся на другой бок. И что с ним не так? Задело утренней сценой? Просто не взлюбил Джэхека с первого взгляда? Впрочем, устал Джэхек достаточно для того, чтобы круговорот мыслей не помешал заснуть.

***

Больше Асахи вне специально отведенных мест не курил. Но вряд ли из страха перед старшиной — скорее чтоб угодить Джэхеку. Зачем? Видимо, новый этап его изощренной игры. Понятно, что авторитетом тот для него не стал и не станет и теперь он высмеивал его, мол, да, конечно ты очень грозный, конечно я испугался, конечно я буду слушаться тебя. Но ничего провокационного впредь он не сделал. Они не общались от слова совсем, он не стремился контактировать с другими солдатами, и ни у кого не возникало желания навязываться к тому, кто выглядел самым ни в чем не заинтересованным человеком на свете. Когда намечалась игра в картейки, он оставался лежать на кровати, сунув руки за голову. После обеда уходил — видимо, на перевязку — и не возвращался в казарму, если было свободное время, а проводил время снаружи. Однажды Джэхек понял где — в курилке. Надо сказать, что время от времени они оставались наедине, и непонятно, по стечению обстоятельств или по воле самого Асахи. В привычке Джэхека торопиться не было, и, если только дело не заключалось в беспрекословном и молниеносном исполнении распоряжений старших, он мог пропустить всех вперед и выйти последним. Иногда Асахи тоже оказывался последним. Иногда они оставались в курилке одни, пересекались взглядами и соревновались в том, кто искурит сигарету до фильтра вторым. Но только иногда: Асахи сам выбирал, когда и на сколько задержится. И существовало еще одно негласное правило — все третьи лица должны отвалиться. Но зачастую они игнорировали существование друг друга. Асахи не удостаивал его взглядом, когда наступал отбой, не садился с ним рядом в столовой и даже в бане делал вид, что ему неинтересно. Вопреки тому что привязывался Джэхек медленно и его никогда особо не заботили чужие жизни, взаимоотношения с соседом — или правильнее сказать, их отсутствие? — напрягали. Все вокруг вроде ладили, по крайней мере друг друга не чурались, а между ними стояла глухая стена. Но нужно ли было ее пробивать, если приятным собеседником Асахи отнюдь никак не выглядел? Вряд ли втереться к нему в доверие принесло бы пользу. Вряд ли общение с таким холодным, сложным человеком оказалось бы приятным. Так прошел целый месяц, называемый курсом молодого бойца. Привыкнуть к отсутствию личного пространства, раннему подъему, ежедневным построениям и четкому следованию правилам Джэхеку труда не составило. Самодисциплина, покорность и выдержка — вот и все, что требовалось для периода адаптации. Жизнь по распорядку устраняла хаос в мыслях. Дни, расписанные по часам, начинались легко и заканчивались быстро. Состояли они из тренировок на стадионе, стрельбы в полевых условиях и теоретических занятий, так что каждые сутки проходили насыщенно, сил на что-либо другое обычно не оставалось, спали бойцы как убитые. Джэхека не пугала столь интенсивная физическая нагрузка, но изумляло, не только его, кое-что другое — состояние Асахи. Если другие выражали ему респект потому, что не ожидали от на вид дохленького парниши таких силы и скорости, то Джэхек терялся в догадках, откуда они у него, если его травма требовала не просто ухода, а визита к медсестре на протяжении всего месяца. Но результаты Асахи по нормативам были одними из лучших. Если он и испытывал дискомфорт из-за травмы, то во всяком случае никогда на него жаловался. Никогда не ныл, как остальные, о том, как ему хочется отдохнуть, как же болят мышцы, как же хочется есть и так далее, и тому подобное. Выносливости ему было не занимать — он пробегал положенные круги по стадиону так, словно летел по воздуху; гири и штанги для него были не тяжелее перышка, меткость при стрельбе из ружья никогда не подводила. Да он даже пресс поднимал так, будто никакой травмы в помине не было, — это Джэхека поражало больше всего. Кто сможет перевыполнить норму с дырой в животе, так еще и без малейшего отпечатка боли на лице? Один раз Джэхек допустил мысль, что Асахи просто-напросто обвел всех вокруг пальца. Что медсестричка — это его подружка, которая помогла получить поблажки тем, что правдоподобно подделала травму, и теперь Асахи действительно ходил к ней развлекаться, а не перевязать рану. Но по истечении месяца он перестал это делать. Наверное к сожалению, потому что с того момента Джэхека не покидало ощущение, будто за ним надзирали и меряли каждый его шаг или, по крайней мере, впитывали все, что он говорил, и оценивали, даже когда находились на расстоянии нескольких метров, спиной к нему, и совсем на него не смотрели. Присутствие Асахи было вездесущим. И ладно, если бы на глаза он попадался не так часто. Но Джэхек засыпал, глядя ему в спину, просыпался, видя его рядом, чистил зубы, рассматривая его в зеркале, ел, ища его среди рядов других солдат, тренировался, по-прежнему удивляясь его работоспособности, и так по кругу. Поскольку большинство переменило мнение о нем как о хлюпике в, прямая цитата, «не хуё-моё», то и приятелей у него прибавилось. Однако симпатия из раза в раз оказывалась односторонней: хоть парни и пытались приобщить его к своей дружине, Асахи даже не старался скрыть полнейшее безразличие ко всей их шумной тусовке, а труд поддерживать беседу, то есть — представьте себе! — произносить реплики длиннее «мг», и подавно на себя не брал. Клятва родине, данная им на присяге, стала самой длинной цепочкой слов, которую Джэхек от него услышал. Уже подоспел ноябрь, новобранцы должны были сполна прочувствовать вкус армейских будней и прикипеть к нему, как младенец привыкает ко вкусу овсянки, потому что все кругом твердят, что она полезна и сделает его здоровее и сильнее. Впрочем, армейский вкус был горек — во многом благодаря пресловутой дедовщине. Но она еще не набрала невыносимые обороты, поэтому страдания солдат пока откладывались. Джэхек с выбором войска тоже не прогадал — точнее, ему повезло, что к его предпочтениям прислушались и направили парня именно в мотострелковый полк. Можно было сказать, что все шло как по маслу. С приходом холодов, конечно, стало тяжелее: просыпаться ни свет ни заря приходилось через не могу, остывшая каша под тусклыми лампами пробуждала не самые приятные ассоциации, старшие ругали за нерасторопность и неповоротливость на тренировках, а на теоретических занятиях материал, бывало, усваивался с огромным трудом. Но общие невзгоды сближали. Джэхек куда охотнее прежнего вступал в разговоры с сослуживцами, тоже жаловался, но и старался поднять дух: скоро баня, скоро разрешат позвонить родным, скоро выдадут белье потеплее и прочее. Порой он так заряжался от собственных мотивационных речей, что, когда возвращался на койку, где все так же лодырничал Асахи, хотел подбодрить и его. Со временем вечная молчаливость этого парниши и довольно сложно интерпретируемые взгляды и язык тела перестали беспорядочить обычно ровно разложенные по полочкам мысли Джэхека. К слову, «парнишей» Асахи больше для него не был. Силы «парниш» вряд ли исчисляются в лошадиных. Телосложение у «парниш» вряд ли бывает таким мускулистым. «Парниши» не дымят как паровозы. «Парниши» слишком простоваты, чтоб излучать столь давящую ауру. «Парнишами» Джэхек назвал бы всех остальных, может, будь они пониже, но самым низким был Асахи. Тем не менее что-то подсказывало ему, что каким бы его рост ни был, лучше было не стоять у него на пути. Неспроста взялись те разбитые костяшки, неспроста он пришел сюда с такой травмой и неспроста Джэхек чувствовал исходящую от него фоновую угрозу. Кажись, эта фоновая угроза колыхала только Джэхека, потому что еще через пару недель парни уже начали подтрунивать над вечным хладнокровием Асахи. — Устал, говоришь? Кто тебя такого хиленького воевать-то отправит? Сбежишь, как последняя крыса с корабля. Вон на Асахи глянь — пацану даже старшина завидует! — А ну-ка, Асахи, преподай этому лентяю урок, покажи, как должен себя настоящий мужичара вести! Асахи усмехался — и все на этом. Довольно дружелюбно, не так ли? А Джэхека преследовало чувство, что в его сторону, наоборот, накатывали волны только пассивной неприязни, словно Асахи не видел в нем никого кроме пустоголового дурачка, который не заслуживал его снисхождения. И теперь настырный червь выедал сердцевину блестящего, румяного, давно созревшего яблока, которое считало себя готовым к укусу любого. В последнее время Асахи стал избегать его. Не так как раньше, а откровенно обходить стороной. Больше никаких курилок и игр в гляделки. В моду вошло вести себя как мудак, который даже уважения проявить к другому Homo sapiens не может. В свободное время по вечерам он уходил, видимо, чтобы не находиться к Джэхеку так близко. Возвращался только к отбою, и тогда его лицо, кажется, выражало чуть меньшее безразличие, чем обычно. Он выглядел… расстроенным. Са-а-амую малость. Возможно, надоело одиночество? Он три месяца ни с кем не разговаривал, и никто никогда не видел его на созвоне с родными. Разучился уже, что ли? Но что-то явно происходило, и вскоре Джэхек словил себя на мысли, что думает об этом больше положенного, больше, чем о службе, больше, чем о порно, которого лишился на долгие-долгие месяцы. В баню запускали по три десятка человек, и с некоторых пор Асахи ни разу не зашел вместе с ним. Из-за разницы в росте их никогда не ставили в один ряд в колонне или на построении. Если же можно было идти вольно, он шел позади. Где бы они ни были, он наблюдал из тени. Как Джэхек понял, что за ним действительно продолжали наблюдать? Что ж, палиться может каждый. Зато сам он интереса к чужой персоне не скрывал, следил в открытую и не собирался играть в кошки-мышки. Залипал, когда на учениях по стрельбе оружие в руки брал Асахи. Его неподвижная стойка, падающие на лоб кудри, магнетическая собранность — все это удерживало внимание Джэхека снова и снова. Он собирал, заряжал, разряжал, разбирал и чистил оружие ловко и грамотно — впрочем, как и многие, но на этих «многих» Джэхеку было плевать. При всем при этом, даже на учениях видеться удавалось не то чтобы часто: людей было много, времени — мало. А за этим следовало то, что подбросило Джэхеку пищи для размышлений еще на неделю. В один прекрасный день он проснулся среди ночи, что случалось крайне редко, и его встретила пара черных распахнутых глаз. По телу пробежали мурашки. Джэхек не шевелился, его бросило в пот: отовсюду доносилось сопение, парни казались заснувшими беспробудным сном, и потому создавалось впечатление, будто если за этим пугающим взглядом кроется нечто аморальное, безумное, нездоровое, то до утра он уже не дотянет. Но когда ему померещилось, что чужое самообладание дало слабину и в глазах промелькнул испуг, решился одними губами спросить: — Что такое? Асахи таращился еще некоторое время, серая рука сжимала подушку у самой щеки. Он не моргал. Потом наконец отмер и повернулся к нему спиной. Джэхек понял, что разбудил его холод, укутался в одеяло поплотнее и хотел было тоже отвернуться, но передумал: мало ли что было у Асахи в голове. С того дня он начал подозревать, что его сосед не просто асоциальный чудик. Он бы мог спросить, но не стал. В конце концов решил, что если и дальше будет замечать за ним такое нетипичное для адекватного человека поведение, то посоветуется с парнями, а в крайнем случае — расскажет ротному. Когда морозы усилились, Асахи пришлось оставаться в казарме со всеми. Но впредь он не бездельничал, а что-то записывал в небольшом блокноте. Джэхек специально подсел к одному из парней, чья койка находилась подальше от их, чтобы смочь относительно беспалевно за ним понаблюдать. Так и прознал, что сначала Асахи очень долго пялился в одну точку и не оставлял в покое колпачок ручки, а потом начинал исписывать страничку вдоль и поперек, да так рьяно, что чуть ли не до дыр. Однажды суровая зима полностью сломала режим сразу нескольких дней кряду. Всю территорию завалило снегом двухметровой высоты, и заветного «рота, подъем!» так и не прозвучало. Биологические часы солдат вскоре, конечно, почувствовали неладное, и один за другим бойцы стали просыпаться. Однако Джэхек разлепил глаза не по собственной воле, а из-за хохота и возгласов. — Хорошо спалось, Асахи? — подшучивал Заводила, поигрывая бровями и подпихивая соседа под бок. И чего это к нему с утра пораньше прицепились? Джэхек перевел взгляд на героя «комедии» — тот уже перешел из лежачего положения в сидячее. А потом поднялся на ноги — и Джэхек все понял. У Асахи был стояк. — Неужели у кого-то с такой перенагрузкой еще встает? — грустно спросил один из сослуживцев. — А Асахи зря времени не теряет! — Нет, правда, пока я тут горбачусь… — Это Джэхек настолько бесподобен или что? — смеялся кто-то. — Ну средь бела дня, реально… — не унимался расстроенный солдатик. — На красавицу твою с гражданки, скажи, а? — подмигнул Заводила, заканчивая править постель. На губах Асахи играла легкая ухмылка. Он не стыдился — ничуть, ни на йоту. — Есть на кого, — сиплым ото сна голосом ответил он, взял шмотки и, направляясь к туалетам, бросил: — Не ходите никто в сортир минут семь, лады? Эти несколько дней они просто разгребали снег, который валил без остановки. Все вместе, сообща, пыхтели с лопатами в руках. Приходилось туго: целый день питались медленно портящимися передачками от родителей, типа всяких печений и набитых добавками булок, потому что расчистить дорожку от казармы до столовой удалось далеко не к обеду. Из этого следовало, что бежать было некуда. Асахи вынужден был делить квадратные метры вместе с Джэхеком. Полностью исключить его существование из своей жизни так и не получилось. И за эти сутки Джэхек мог с уверенностью сказать, что узнал его чуть лучше. Хоть и пришлось наладить дежурство, при котором плевать в потолок не удавалось, свободного времени все же было больше, чем при нормальном распорядке дня. Соответственно, пролеживать эти драгоценные мгновения попросту нельзя было, и Асахи это понимал. Вот как Джэхек узнал, что по профессии он, должно быть, архитектор. В тот момент сам он читал книгу, но не смог побороть любопытство и скосил глаза в чужой блокнот: им предстал миниатюрный, но довольно детальный чертеж какого-то муниципального здания. А может, и не муниципального — вдруг Асахи свой дом мечты проектировал? Но он так не похож был на человека, у которого могли быть какие-либо возвышенные мечты, что Джэхек тут же подавил начавшую было формироваться симпатию к этому странному человеку. Иногда Асахи присоединялся к таким же тихим парням в углу спального помещения и играл с ними в домино. Джэхек в это время группировался с Заводилой и его приближенными — к этой шайке хотели прибиться все, так как она была авторитетной, — и рубился в карты на безделушки вроде пачки сигарет или одноразовой бритвы. И его сердце словно пропускало не меньше трех ударов за раз, когда он ловил пустой взгляд Асахи. Асахи не притворялся, что это случайность. Он оборачивался целенаправленно, будто проверял, до сих пор ли его пес на привязи. Чувствовал ли, что внутри хозяина зарождалась какая-то чернь. Боялся ли, что он поднимет на него руку. Успокаивало лишь то, что вокруг было больше сотни человек, которые помогли бы дать отпор, но вся эта история так настораживала Джэхека, что всякий раз близкое присутствие Асахи заставляло его мышцы, ткани, нервы и органы сжиматься. И все-таки Асахи социализировался, и это не могло не обнадеживать. Быть может, он на самом деле нормальный? На период завала проходов и окон снегом как раз то местечко у черного хода и стало курилкой. Поскольку теперь она располагалась всего в двух шагах, посетителей прибавилось. От дыма и дыхания воздух нагревался, и Джэхек ходил туда скорее погреться, нежели просаживать легкие. А Асахи туда так и не пришел. Оказалось, он поднимался на заброшенный второй этаж — голые бетонные полы и кирпичные стены не снесли даже спустя десять лет, как этаж закрыли за ненадобностью. Однажды Джэхек заметил, что он забыл и куртку, и бушлат и пошел в одном кителе. Вряд ли при двадцатиградусном морозе это решение было разумным. Варианта оставалось два: либо все остается по-прежнему, либо Джэхек рискует и обрекает себя на неизвестно что. По этажу швырялся ветер. Без утепления здесь и пяти минут было не выдержать. Асахи сидел на корточках, привалившись к стене: китель нараспашку, ногти и губы синие. Джэхек мог поклясться, что его глаза сузились, как в мультиках, до размера горошины — он был застигнут врасплох. На миг сигарета замерла у рта, губы разомкнулись, кудряшки шевельнул ветер. Затем раздались тяжелые шаги в незашнурованных берцах по бетонной крошке. — Не время болеть, — сказал Джэхек, протянув ему крутку. Глаза Асахи следили за ним из-под челки, как из-под корявых ветвей сгнившего дерева. По телу Джэхека разносилось эхо от гулкого сердцебиения. Он накрыл Асахи курткой, опустился рядом и тоже закурил. — Не выходит все-таки медсестричка из головы? — съязвил он. …Но понял, что, сколько бы минут ни прошло, ему не ответят. Обычно Асахи дышал неслышно. Сейчас — шумно. Курево спасало его от предательской реакции организма на непонятно что. Ой как мечтал Джэхек усмирить свое любопытство — ну а лучше удовлетворить, — но всегда приходил к выводу, что это не его дело и не стоит доставать этим Асахи. Не то посчитает за претензии, мол, «че так громко дышишь?». Пусть себе и дальше скрывается, как загадочный незнакомец в черном пальто из готических романов. Там таких чертей полно. Асахи смотрел перед собой, Джэхек, не стесняясь, на его профиль. Затем тишину разбил сухой кашель. Дым пошел через ноздри, Асахи опустил голову и выронил окурок на брюки. Джэхек тут же смахнул его, схватил его ладонь и, удостоверившись, что она ледяная, произнес: — Марш отогреваться. Совсем уже страх потерял? Он затоптал свою сигарету и за куртку потянул Асахи наверх. Тот одернул ее, избавившись от непрошеной хватки, взглянул на него волком и обошел его. Он не заболел, но Джэхек видел, как раздражал его насморк, возникший на следующее утро. То шмыгал носом, то сопел из-за его заложенности и, по всей видимости, никакими лекарствами не располагал. Если проход до столовой был уже расчищен, то к санчасти, которая находилась на другом конце, — нет, поэтому перед сном, когда Асахи ушел в туалет, Джэхек поставил на его тумбочку назальный спрей, отвернулся и заснул. Дело было в том, что нормального отопления в место, скрытое в гуще леса, не поступало. Не только Асахи, ранее принятый за «здорового как бык», подвергся простуде, но и десятки других бойцов. Окна пропускали любое дуновение ветра, в казарме пахло сыростью, воздух вечно был влажен. Тонкие одеяла не спасали ни от чего, обогревателей на роту не хватило — первым их отдали дедам. Разгребать колючий снег в состоянии нестояния казалось — и являлось — пыткой. Снисхождения от старших было не добиться, они кидались своими презрительными «закаляйтесь, солдатики!» и «мамочке пожалуйся!» направо и налево, пока сами ходили сытые, одетые и довольные привилегированным положением. И никто и никогда бы не подумал, что первым, кто посмеет требовать справедливости, станет Асахи. Джэхек развешивал белье в прачке, когда услышал, что пожаловал ротный. Мигом сбежались солдаты и встали в несколько рядов по стойке смирно. После пары дежурных вопросов и ответов… — Товарищ старшина, разрешите обратиться, — отдав честь, сказал Асахи твердо. — Разрешаю. Он сделал шаг вперед. — Прошу обеспечить роту дополнительными одеялами или утепленным бельем. — Ишь чего захотел, — гаркнул усатый сержант. — А еще что? Стакан молочка да сказочку на ночь? Были бы тут его дружки, поржали бы все вместе, но сейчас высказывание встретила лишь гнетущая тишина. — Было бы славно, — мрачно промолвил Асахи, сверля в нем дыры, — иначе придется ангину всей роте лечить. Или туберкулез. Как повезет, товарищ старшина. — Э, молодчик, ты тут мне не скули, ага? И не в таких условиях выживали. Был я шпаной — так у нас ни еды, ни воды суровыми зимами не бывало. Вон, снег грели, костры разводили. А вы что, особенные? Это и есть военная подготовка, ребятишки! Мороза они испугались… А на войне что будет? Родину продадите за одеялко-то ваше? — А мы за Родину, где на нас всем похеру, воевать не собираемся. Ротный переменился в лице: ноздри раздулись, желваки разыгрались. — Что ты сказал, щенок? — разнесся рев по всей казарме. Джэхек поблагодарил небеса за то, что Асахи отделался малым, как и все: солдаты потерпели разъяренную словесную порку с двадцать минут и, оглушенные и разочарованные неудавшимся бунтом, разбрелись, когда сержант их покинул. Но на этом Асахи не остановился. Не достучался до ротного — может, достучится до комбата. Не достучится до комбата — наведается к комдиву. Если и там потерпит неудачу — он знает, где сидит начальник штаба. Он собирался доконать всех, но добиться своего. И все-таки комдиву пришлось внять его настойчивым просьбам, когда к ним присоединилась едва ли не вся сотня с лишним страдающих бойцов. Это не про то, что Асахи разбомбил верхушек гневной тирадой о том, как им плохо живется, — совсем нет. Тирада была, но в его исполнении звучала не как крикливые возмущения, а как «сделай или умри». Кто знает, может, его жуткая черствость и не уступала в силе черствости старших, потому и возымела такое влияние. Улучшения условий он добился, но зато себе вырыл яму. Пусть старшие не начали гнобить его открыто, но на карандашик взяли. А парни тем временем чуть не на руках спасителя носили. По «приказу» Заводилы прокричали хором «спасибо», пожали руку и сказали что-то в духе «я думал, у тебя снаряд в башке, а оказалось, ты четкий парнишка!». Джэхек в своей благодарности не переусердствовал и просто крепко сжал его ладонь и кивнул — Асахи ответил тем же. Его хлопали по плечам и осыпали благодарностями — именно тогда он впервые улыбнулся за несколько месяцев, и уже не как психобольной. С тех пор Заводила потихоньку знакомил его с социумом и тот начал вертеться в том же круге, что и Джэхек. Не сказать, что Асахи резко превратился в душу компании, но его слово теперь имело большой вес, а сам он куда охотнее подавал голос, чем прежде. «Победа!» — решили бы остальные, но Джэхек чувствовал, что ему — не всем, конкретно ему — пудрили мозги. Асахи не стал добрее или искреннее. Наверное, он просто пользовался доверием окружающих, чтобы… Чтобы что?

***

Армейская жизнь вернулась в прежнее русло, когда дорожки к основным зданиям снова стали проходибельными, а метели успокоились. Рота повеселела: в морозный день и солнце выглядывало. Тяжелые времена прошли, надо было браться за работу. Самыми ценными моментами были отнюдь не в увольнении. Большее душевное спокойствие Джэхеку дарили вечера с сослуживцами: волей-неволей все по чуть-чуть раскрывали подробности своей жизни, и узнавать их всегда было любопытно постольку, поскольку это были не прописанные от и до сюжеты горе-сериалов, а настоящие переживания и опыт. Особый интерес для Джэхека, естественно, представлял Асахи, который о своей подноготной не очень-то и распространялся. Чувствами сокровенными не делился, о родителях и друзьях совсем не упоминал, но как-то признался, что диплома архитектора из колледжа все же добился, хотя поработать по специальности из-за призыва не успел. — Что за проект у тебя в блокноте? — поинтересовался Джэхек, когда они расходились по койкам, потому что почувствовал, что атмосфера располагала к таким «откровениям». Асахи присел на свою сторону, раскрыл блокнот и положил его на периферию кроватей. — Понятнее не стало, — признался Джэхек, хоть и рассмотрев чертеж как следует. Купола, колонны, массивные двери, в саду — ангельские статуи и потрескавшиеся фонтаны — может быть что угодно, разве нет? Асахи забрал блокнот у него из-под носа и закинул его в тумбочку. — Тогда не важно. Джэхек смотрел за тем, как он закидывал ноги на койку и подкладывал руки под голову, и быстро нашел фразу, которая и соответствовала действительности, и помогала продолжить первый полноценный диалог: — Что-то знакомое. Как будто я это уже… представлял. Чужие глаза застыли на его лице. — «Черный обелиск» читал? — Да. — Лечебница Изабеллы. Она мне приснилась. Джэхека осенило. Его воображение, на удивление, рисовало похожее здание для немецкой психбольницы тысяча девятьсот двадцатых годов. — И что ты будешь делать дальше с этим проектом? — В стол, — пожал плечами Асахи. Джэхек чувствовал, что хочет поддержать любую его идею, пусть даже она окажется не самой удачной. Однако Асахи не хотел поддерживать сам себя. — Таких уже тысячи, — объяснил он свое решение. — Мне просто было интересно сконструировать это самому. На «нет» и суда нет, верно? Джэхек подумал и, перед тем как взяться за книгу, сказал ему: — Это здорово. Он бы расспросил его обо всем, что так раздражало его обычно дремлющее любопытство, но он понятия не имел, где его лимиты. Насколько далеко мог Асахи простереть свои границы? Сколько еще оставалось до условного «не твое дело»? Джэхек не желал показаться грубым, но и проверять это — тоже. В итоге Асахи продолжил черкать карандашом в блокноте, втайне даже для себя надеясь, что Джэхеку было интереснее, чем он это показал. Гипсовая маска, намертво пригвожденная к его лицу, начала трескаться, и он стал напоминать себя в первые недели больше чем когда-либо. Он приподнимал уголок губ в ухмылке, но его глаза ухмылялись красноречивее — когда их взгляды с Джэхеком пересекались, разумеется. Дистанция все еще имела место, но кажется, он как будто… принял присутствие Джэхека? Пускай тот и не понимал, с чего вообще оно волновало такого невозмутимого человека, как он. Одним морозным январским вечером роту вновь повели в баню. Был конец недели, постирочно-банный день, которого каждый раз ждали больше ужина, потому что пару блаженных минут можно было постоять под теплыми струями воды. Правда, если идти в первых «партиях». Обычно Джэхек не спешил, но старался не прогадать и урвать местечко в середине. В этот раз ему не повезло — задержался, — и пришлось идти в последней десятке. За окном снова мело, белый снег мельтешил на фоне тьмы. В душевых было нечем дышать из-за пара, зеркала запотели, разбитая шахматная плитка была скользкая и холодная. Надежды на то, что горячая вода осталась, не было: давным-давно остыла. Джэхек занял кабинку — стенки были, дверцы — нет, — решительно повернул вентиль и сжал зубы, когда в шею ударил ледяной поток. Намыливаться и растирать нужно было быстро, чтоб совсем не околеть. Потом — всего-то вытереться насухо, накинуть одежду, умыться, продраться через вьюгу к казарме и по команде залезть под одеяло. Схема избитая, в ней ничего никогда не менялось, да и некогда нечему было меняться, ведь на все про все отводилось не больше семи минут и нужно было успеть к отбою, ибо ротный всех пересчитывал. Но за сегодня Джэхек действительно вымотался. Возобновленные тренировки и занятия отбирали силы стремительнее, чем казалось. А поскольку питание в столовой можно было назвать приемлемым лишь с натяжкой, хотя оно и играло большую роль, так как энергия столь тяжелыми зимами была необходима, состояние было на грани. К тому же, насколько бы парни ни были приятными собеседниками, от общества тоже хотелось отдохнуть — вот почему Джэхек решил, что постоять под душем пару лишних минут, даже если ротный наорет и примет меры, того стоило. Он слышал, как сослуживцы постепенно покидали баню, пока не остался всего один в соседней кабинке. Решил намылиться снова: конечности немели, надо было расшевелиться. Закрыл глаза, попытался представить, что он не в душевой, потолок которой пошел плесенью, а ржавые смесители еле крутились, а хотя бы в походе под небольшим водопадом — тоже холодно, но обстановочка поприятнее. Затем о лодыжку ударилось что-то гладкое. Джэхек наклонился машинально и только потом открыл глаза. Мыло. Мыло, мать вашу. А пути назад уже не было: на таз легли чужие ладони, чужие бедра прижались к заду. Джэхек был более чем обескуражен. Он бы мог крутануться и пробить ублюдку лобовуху — да раз плюнуть, честно, — но недоумение и холод парализовали. Спины коснулась чья-то грудь, вдоль руки скользнула чужая, и уже по одной лишь ладони он понял, кто пришел по его душу. Хватило лишь на тридцать градусов повернуть голову, чтоб увидеть нависшие над ухом черные щупальца. Струи воды показались сосульками, врезающимися в затылок без особых трудностей, а пар — промозглым туманом, липнущим к влажной коже. Сердце заработало быстрее. Холод не сумел остудить жаркую волну, скатившуюся в пах. Лихорадило? Джэхек осторожно выпрямился. Решил, что резкие движения сделают хуже. Надо было повернуться и спокойным тоном объяснить, что… Что? Чтобы что-то объяснить, нужно это понимать, а Джэхек таким богатством не располагал. Тем не менее он боялся сделать шаг не в ту сторону, ибо Асахи до сих пор не развеял впечатление о себе как об очень сомнительной со всех сторон личности. Но ничего из ряда вон пока не происходило. Чужая рука исчезла, но не исчезли другие прикосновения. На пару секунд плечо опалило дыхание. Чужие пальцы сместились повыше, и Джэхека повернули на сто восемьдесят градусов. Никакой похоти на лице Асахи не было. Оно, как обычно, по поводу чувств хозяина ничего сказать не могло. Глаза оставались прикованы к губам Джэхека ровно до тех пор, пока тот не вздумал все остановить. Не успел: Асахи приподнялся — и губы замерли на чужих. Непонятно было, на чем фокусировать внимание: на воде, брызгами бьющейся о колючий резиновый коврик, на возможном вторжении посторонних и, как следствие, нарушении их бездарной конспирации или на Асахи, который явно заманивал Джэхека куда-то, куда тот не собирался. Он углубил поцелуй, когда понял, что ему отвечали. Прислонил Джэхека к стенке, но не прошло и двух десятков секунд, как притянул его бедра к своим и поменялся с ним местами. Здорово придумал — заявить о своем желании тогда, когда уже склонил Джэхека к тому, чтоб его удовлетворить. И ведь посмотрел не с требованием отдать в распоряжение задницу — нет, взгляд Асахи говорил о том, что сегодня он хотел быть его. И спрашивал, можно ли. Спрашивал, согласится ли на это Джэхек. Несколько месяцев в целибате ответили за него. Джэхек решил не медлить и плотно прижался к губам напротив. Прикусил нижнюю, чтоб разогнать кровь и окрасить их, окоченевших, в здоровый оттенок. Он помнил о том, как обжигал чужой взгляд в самый первый день здесь. Хранил в памяти все те моменты, когда чувствовал беспомощность из-за того, что не понимал Асахи от слова совсем. Но какая уже разница, если его веки сейчас были закрыты? Какая разница, если их желания, ранее неочевидные, но теперь вскрывшиеся, как плохо заштопанные швы, совпали? По крайней мере, на данный момент. Не потеряет же Джэхек бдительность просто потому, что их плоть соприкасается? Видимо, осмелев, Асахи стал выкладываться на полную: губы сминал так, чтобы говорить не «еще», а «больше не могу»; не давал между их бедрами просочиться ни сантиметру, чтобы чувствовать, что все не зря; впивался ногтями в бока и только тянул Джэхека ближе к себе, чтобы если вдруг… …Но никакого «если вдруг» при трущихся друг о друга пенисах быть не могло. Действия Джэхека транслировали одну простую истину: ему тоже до жути хотелось, так, как оно есть, — в холодной душевой, пока ступни страдали от шипов на коврике, кожу от чрезмерной влажности морщило, а риск быть пойманными возрастал с каждой утекавшей в слив каплей. Он держал лицо Асахи в ладонях, пальцы опутали вьющиеся пряди, за которые можно было дергать, чтобы тот прикусывал его губы. Наконец Джэхек толкнулся вперед — как и ожидалось, устоять перед этим чужому члену оказалось сложно. Асахи приоткрыл рот, и Джэхек тут же рванул напролом к его языку. Затылок ударился о перегородку, горло будто сжало спазмом — Асахи почти охнул, почти сдался перед упорством Джэхека и его явным намерением прощупать все мыслимые и немыслимые границы. Он не хотел, чтоб в него так врывались. Думал, что подчинение делало его слабым и он ронял авторитет в глазах Джэхека. Пока этот авторитет был, никто не смел нападать на него. Асахи чувствовал себя одним против всех, на недосягаемой высоте, в безопасности. А Джэхек опустил его, Джэхек наблюдал за тем, как он пытался привыкнуть к новому положению. Лопатки Асахи вот-вот проломили бы несчастную деревянную перегородку, но он упирался в нее, чтобы напор Джэхека не снес его к чертям. Жевательные мышцы заныли — так много и интенсивно лобызаться его нигде не учили. Ногти расцарапали чужие бедра, оставив и красные полосы, и отметины-полумесяцы. Даже капля, падавшая с затылка на шею, теперь ощущалась острее. Любое движение Джэхека отзывалось внутри чем-то болезненным, словно открывало очаги, которые не могли свернуться сами по себе. А Джэхек не переставая гадал, когда же Асахи выдаст себя с потрохами и подтвердит, что его хладнокровность не была прикрытием для ранимости. Что у них не будет как в комиксе, где злодей затягивает свою трогательную историю и читатели вдруг пропитываются к нему нежностью и сочувствием. Что все куда неоднозначнее и мрачнее, чем кажется. Грозным линчевателем Асахи, может, и не выглядел, но Джэхек, несмотря на горящие полосы от чужих ногтей, продолжал напирать, не замечая нависших над его лицом тяжелых туч. Как мило, что разогнать их удалось простым поцелуем в шею. Из горла едва не вырвалась то ли брань, то ли стон, но в результате Асахи только судорожно втянул воздух. Шевелить можно было только руками, ногами — уже нет, а туловище было зажато между стенкой и Джэхеком до хруста позвонков. Во рту излизали каждый уголок, не дав вдохнуть, и лишили права возмущаться. Тело придавили, как мешок соломы, оставили мнимую надежду что-то контролировать. Асахи закипал. Это он обложился ледяными глыбами и не давал Джэхеку подступиться даже с зажигалочкой. Это он должен был смотреть свысока и наслаждаться мольбой в чужих глазах. В конце концов, это он его нагнул. Нужно было расставить все точки над «i» раз и навсегда, продиктовать правила, принудить им следовать… Они же, черт ее побери, в армии. Привык Джэхек к ее порядкам — привыкнет и к его. Смекалки у него, правда, было не занимать: сначала прогнулся, потом заманил этим в ловушку и вдруг возомнил хищником себя. Но ведь пора было напомнить, что это Асахи на него претендовал, а не наоборот. А вдруг он заметил в чужом лице что-то помимо желания выжечь его каленым железом? Может, Асахи подвел сам себя, когда уронил взгляд на мощные плечи, с которых в три ручья тек холодный пот с водой, опустил его на фиолетовые соски и резко вскинул на опухшие губы? Непонятно. Только Джэхека он, видно, зашугал не до конца, потому что тот навис над ним и снова потянулся к губам. Столкнулись они со лбом: Асахи навалился на него, оттолкнул и пригвоздил к стене справа. Поясница Джэхека ударилась о смесители, спина проскулила, но затихла перед леденящей душу постатью Асахи, пусть даже ее и не видела. Лейка выплевывала неравномерный поток воды, как труба — ошметки, которые с влажным хрустом разбивались о плитку. Сколько уже прошло? Пять минут? Семь? Когда сослуживцы спохватятся? Когда ротный пойдет проверять, что стряслось у двух оставшихся наедине солдат? Мешкать стоило слишком дорого. Асахи принял на себя удар до того холодной воды, что кожа больше ее не чувствовала. Он не стал пользоваться такими же методами, как Джэхек. Способ был выбран еще более бесчеловечный: просто буравить его глазами и ждать. На счету была каждая секунда, но он мог пожертвовать ими ради того, чтобы загнать Джэхека в тупик. Где ему и положено было быть. Когда Джэхек понял, что отплачивать ему тиранией на тиранию не собирались, то не сразу осознал, что делать дальше. Целовать не рискнул, просто мимолетом задел губами шею и перешел к ключицам. Он опускался на колени добровольно, скользя ладонями по чужим изгибам. Живот у Асахи мягким вовсе не был, но губам было приятно. Правда, спуститься с небес пришлось в тот момент, когда они напоролись на что-то рельефное. Шрам. Не один сплошной, а состоявший из отчетливых следов от швов, наложенных сикось-накось. Длинный, почти во всю ширину живота. Жуткий, потому что о его происхождении оставалось догадываться. Джэхек замер и несколько секунд разглядывал его, представляя, как Асахи, один на один с пробоиной в брюхе, выполнял все указания по программе лучше большинства бойцов. Почувствовав заминку, тот склонил голову. Он уже уперся руками в стенку, чтобы Джэхеку не мешала вода. Смотрел на него испытующе, пытаясь понять, жалеют ли его, но намекая, что делать этого не стоит. Да и какая тут жалость, когда на рану уже давно стало побоку, а теперь он только клялся себе, что если прямо сейчас Джэхек не возьмет его член в рот, то он сам насадит на него его голову. В душевой и так царил полумрак, поэтому разглядеть скрытые под челкой глаза, потемневшие пуще прежнего, не получалось. Наконец опасность начала ощущаться еще ярче: неподвижность Асахи была похожа на затишье перед бурей. Джэхек прижал губы к его торсу и стал спускаться все ниже и ниже, с каждым разом присасываясь к коже крепче, пока пальцы не схватили чужой пенис. Конечно нарочно. Конечно так, чтоб Асахи коротко прошипел и сжал кулаки. Только потом взял в рот, и побольше, чтоб искупить вину. А за щекой Джэхека оказалось тепло. Губы Асахи разъединились, он прижал лоб к предплечью, которым оперся о стену, и сглотнул, закрыв глаза. Ладони Джэхека двинулись от коленей вверх и вскоре стали помогать ему в том, чтобы довести Асахи до исступления. Мяли основание и мошонку, пока язык игрался с головкой и длиной, то еле прикасаясь к ним, то притискивая с помощью губ. Асахи покачивался взад-вперед, старался расслабиться и абстрагироваться от мороза, сковывавшего теперь все его существо. Он приоткрыл глаза и увидел чужую макушку. В ту же секунду Джэхек взял еще глубже и задвигал головой куда активнее прежнего. Неосторожный стон, который, благо, можно было списать на хрип, если вдруг что, сорвался с губ. Рука приземлилась на темя, но Асахи не хотел хватать Джэхека за волосы, поэтому соскользнул на щеку. Взял его лицо в ладонь, чуть сдавил пальцы и провел большим по скуле. Вся напыщенность Джэхека испарилась без остатка. Его прошлое, воспитание, которое выковало и отшлифовало характер, привычки и убеждения, отошли на второй план, утратили то особое значение, которое он им придавал, гордясь собой, — и его это устраивало. Особенно когда Асахи поощрял все, что он делал. А делал он все с обожанием, с благоговейным трепетом перед той неизвестностью, которую ему предлагали, впрочем, не давая выбора. Асахи гладил его затылок, сминал пальцами шею и возвращался к щекам, то усиливая хватку на челюсти, то расслабляя ее, чтобы Джэхек мог без дискомфорта проглотить слюну. Он закусывал губу, заставляя себя молчать, когда Джэхек втягивал его член, словно всасывая что-то через трубочку, и двигал губами так, будто держал во рту соску. Не щадил себя совсем… Как мило. Встретиться взглядами было некогда, Асахи шумно выдыхал вверх, пока вода заливала веки, уши и приоткрытый рот, а Джэхек слишком старался, плевав на все вокруг. В месте, где за малейший промах могли дать по шее, ударить дубинкой или сделать жертвой грязного приема в рукопашке, нашелся тот, кто молча хвалил его и умолял не останавливаться. В этом месте Джэхек все делал правильно, а значит, идеально. Другого бойца, чтоб оторваться, ему на замену не найдут. Да, заставили поумерить пыл и принять правила чужой игры, но вскоре о них же и забыли. Тренировки дали плоды: обезоруживал Джэхек теперь поистине искусно. Но и Асахи репутацию не утратил даже здесь: манипулировал, прознав, что направлять Джэхека не можно, а нужно было ввиду его любви к дисциплине и строгому регламенту. Ну а еще потому, что, видно, быть хорошим солдатом для лейтенантов значило меньше, чем быть хорошим мальчиком для Асахи. Пусть даже всем, чем его пичкали эти полгода, были неопределенность и хамство. Впрочем, Джэхек себя в униженном положении не считал, ведь если бы не его пухлые губы, жестковатые пальцы, придававшие касаниям остроты, и избыток энергии во всем его литом теле, то худо пришлось бы именно Асахи. Но он старался не заигрываться, ни к чему не принуждал, просто… настойчиво рекомендовал не отпираться и, когда надо, силушку удваивать, а когда не надо… Нет, таких моментов не бывало. Последние крохи выдержки заставили обратить внимание и на Джэхека. Лицо у него раскраснелось, но он почти не подавал признаков усталости. И все же прошло достаточно, чтобы даже такой богатырь, как он, изнемог. Дрожащей рукой Асахи стянул его волосы и подсунул его голову поближе. Джэхек смял его ноги под ягодицами, отчего тот резко вернул руки на стену и выпустил измученный, судорожный выдох. Миг, другой, третий — и Асахи накрыло липкой, тягучей волной удовольствия, забравшей с собой большую часть сил. Душ смыл ее следы с груди Джэхека, когда Асахи перестал заслонять хиленький поток, прижался спиной к стене слева и скатился по ней на пол. Дыхание не могло выровняться долго, грудь у обоих ходила ходуном. Периферийным зрением Асахи видел, что Джэхек изучал его, но ничего делать, а тем более говорить, не хотелось. Однако перед ними стояла еще одна проблема, которую тоже необходимо было решать. И Джэхек предпочел справляться с ней в одиночку, потому что руки у него еще не отсохли, а вот облик у Асахи был весьма и весьма измученный. Он поднялся на ноги, отвернулся к стене и думал, что Асахи сейчас уйдет, а недовольному сержанту скажет, что возникли какие-нибудь неполадки, поэтому пришлось припоздниться. Не тут-то было: Асахи прижался к нему сзади, кладя подбородок на плечо, правой рукой окольцовывая талию, а левой — начиная ласкать член. Его студеная кожа охлаждала, но касания раздраконивали — такой ошеломляющий контраст был подан как нечто экзотическое, и Джэхек вполне вероятно мог стать его любителем. И все же изгиб шеи теперь опаляло горячее дыхание, поэтому все таяло, едва-едва, но таяло. Много времени привести Джэхека в экстаз не заняло: он и так был на грани. Когда его плечи содрогнулись, Асахи обхватил их и припал губами ко все тому же изгибу шеи. Расставаться с его телом казалось высшей несправедливостью, но он помнил: у них в запасе еще целых полтора года. А пока Асахи, не дожидаясь, когда он обернется, юркнул в свою кабинку, вытерся и, забрав вещи, ушел в раздевалку. Умываться он тоже закончил быстрее, но до этого они еще перекидывались взглядами в зеркале, внешне абсолютно ничего не выражающими, но на самом деле очень говорящими. Слова точно были лишними. Развитое чувство времени сиреной выло в голове о том, что они превысили все существующие и несуществующие лимиты нахождения в душе и теперь рисковали попасться под серьезную раздачу ротного. С другой стороны, это случилось впервые. Может, ничего страшного? Даже если Асахи чуть-чуть и достанется, Джэхека тронуть не должны были. А если тронут, то случаев раскаяться перед ним искренне, беззаветно, всей душой и сердцем будет еще много. Никому из солдат не позволили лечь спать и все стояли вытянув руки по швам, когда они наконец вернулись. Старшина медленно обернулся, физиономию исказило злобой: нижняя губа выпячена, из-под кустистых бровей еле видны красноватые белки глаз, на лбу и шее взбухли вены. Парни отдали честь, и Асахи, не успел Джэхек начать защищать их, ибо тоже придумал кое-что по дороге, произнес: — Товарищ старшина, разрешите доложить. — Докладывай, — выплюнул тот таким тоном, словно в жизни ни за что не поверил бы, что мелюзга мог выдавить нечто вразумительное. — Душ в одной из кабинок неисправен. Я и рядовой Юн Джэхек пытались его починить, но поломка оказалась не поверхностной. — А приказ чинить разве звучал? — с наездом вопросил сержант. — Никак нет, товарищ старш… — С какого перепугу ручки-то свои нежненькие куда не просят сунете? Ты посмотри, какие инициативные! Ни капли ума-разума не прибавилось, хоть убейся тут с ними! Это по-вашему дисциплина? Я спрашиваю, это по-вашему?!.. Ни один из солдат не смел шелохнуться, пусть кому-то неистово чесался нос, кто-то еле-еле подавлял чих, а у некоторых на фоне стресса обострилось «недержание». Ротный опять вошел в раж и багровел не по минутам, а по секундам, пока распинался и «учил» неотесанных «солдатиков». Орал уже на всех, так что давление с Асахи и Джэхека частично было снято. Пришлось терпеть его омерзительную личность еще какое-то время, прежде чем он, обслюнявив пол под собой и оскорбив не только каждого присутствующего, но и всю их родословную до седьмого колена, не убрался восвояси, прокричав: — Вольно, рота! Колыханочка закончилась. Благо таких, кто вот-вот бы и содрал с парней шкуру, не нашлось. Все разошлись по своим уголкам и предпочли забыть об этом инциденте. Все равно он был не первый и не последний, а повод мог сыскаться и того пустячнее. Старшим только дай возможность — набросятся как волки на лань. Когда рота улеглась и в помещении восстановилась тишина, Асахи повернулся к Джэхеку, и тот понял — по его слегка прищуренному взгляду, нейтральному изгибу губ, ясности и томлению, сквозившим в лице, понял, — что лейка и правда была неисправна. Но «неисправил» ее именно он. Быть может, это и оказалось бесполезно, раз на них все равно наорали, но в качестве мести этому злачному месту почему бы и нет? Оба дрожали. Чувство было такое, словно ни одна тонна вещиц не смогла бы их согреть и, что бы на них ни напялили, ходили они в чем мать родила. Влажные волны на носу Асахи шевелились от дыхания; усталые веки Джэхека едва держались открытыми. Еще полтора года — полтора года неизвестно чего. Их могут застукать. Могут замотать до отключки или избить до койки. Вообще все что угодно. …Но взгляд Асахи успокаивал.