Психолог для тех, у кого нет души

«Война- отец всех, царь всех: одних она объявляет богами, других- людьми, одних творит рабами, других- свободными».

Гераклит

Иногда жизнь к тебе благосклонна с условием соблюдения необходимых паттернов нормальности- находясь в определенном социуме выжить в нем возможно только придерживаясь определенных правил или играя определенную роль. Пляшешь под правильную дудку- значит в человеческой жизни тебе чуть-чуть больше везет. Англафаэль терпеть не мог плясать под чужую дудку- забавная эта дудка, по его мнению, заворачивалась в баранку так же, как и руки, которые наводили её на него с целью воззвать к послушанию или, чего хуже (глупые или что?) смирению. Эти понятия были ему чужды так же, как понятие мирных договоренностей, какая чушь, ведь его рождение даже не подразумевало под собой правил ведения бойни, нет нет, этому возможно благоволить, появляясь за столом переговоров…только когда эти столы переворачивались. Последний стол давно уже оказался на полу и мужчина соглашался играть свою роль в империи только из-за ветра, который тянул запах революции- вот-вот и полыхнет кровавое зарево. Такой расклад событий был по вкусу Генералу, который со временем начал обживаться в военном корпусе, а-ля воробей на ветке. А еще ему пришлось по вкусу мимолетное воспоминание о блеске очков на юношеском лице еще парочку дней назад, когда в воздухе помимо кровавой ржавчины и страха витал еще пьяный аромат почти-принуждения, из-за которого даже спустя какое-то время мысли приносили ощущение тугости в по-офицерски грубо и надежно сшитых. Как бы он не привыкал к приятному, хаха, обслуживанию (у очкастого мальчишки и не было то особо выбора, если так задуматься, и не только перед ним), а Мироздание давненько научило его о том, что нахождение на месте не вечно и его призывали к движению. Как минимум к командировкам. Англафаэль предпочитал не слишком надолго покидать корпус, потому, что в его отсутствие даже крысы начинали чувствовать себя хозяевами положения. Но Империя дёргалась в предсмертных конвульсиях, а мятежники в приграничных лесах обнаглели до того, что повесили портрет Императора на воротах блокпоста и пририсовали ему кровью ягненка рога, окрестив «Адским отродьем» и «Чертом», что, честно говоря, у Криштхаунтера вызывало подавленные ухмылки. Как минимум потому, что кровавому рубину на пальце у Его Высочества было немного до полного созревания и брюзжания соком, а значит и до заката интереса со стороны Анга. Как максимум потому, что это происходило на протяжении… …тысяч сотен десятков лет и веков- вот так вот построена война. Вот так вот меняется власть и Ангу нужно было просто принять приказ, как прошение «погулять на выходных». Он ни с кем не прощался, ведь не покидал эту страну никогда, в самом деле. Дорога до линии фронта заняла восемь часов тряски по разбитым грунтовкам. За окнами мелькали серые деревни с заколоченными ставнями, поля, изрытые воронками, и редкие фигуры старух, крестившихся при виде военной колонны. Анг сидел на заднем сиденье, раскинув ноги, и курил одну за другой сигарету, выдувая дым в открытое окно. Водитель, молодой лейтенант с прыщавым затылком, молол языком всю дорогу, пока генерал не рявкнул: «Завались». Командировка на восточном фронте заняла двенадцать дней. Двенадцать дней, за которые Генерал успел трижды засунуть ствол в рот пленному диверсанту, прежде чем пристрелить его же собственным табельным; сжечь дотла деревню, укрывавшую мятежников, и лично перерезать горло старосте, который даже не пискнул- только пузыри на губах; а ещё трахнуть в сортире железнодорожного вокзала перепуганную буфетчицу с желтыми от никотина пальцами. Просто потому, что она оказалась рядом в час, когда он не хотел спать, а хотел другого. Потом был дождливый лес. Он встретил их промозглой тишиной и запахом прелых листьев, в котором пряталась смерть (забавно было не называть ее по имени). Анг шел впереди, не пригибаясь, не вслушиваясь в треск веток- он чуял врага иначе, чем люди. Не ушами. Кровью. Война текла в его жилах, как наркотик, и каждый выстрел, каждый вскрик отдавался в позвоночнике сладкой дрожью. Они брали высоту за два часа. Не за три, не за пять- за два. Анг работал как мясник на бойне: без лишних движений, без пафоса, просто подходя к очередной цели и гася её, будто щелчком выключал свет. Из автомата он стрелял редко- предпочитал свой револьвер. Тот самый, ржавый, со стола коменданта (никто не успевал замечать, заканчивались ли в нем вообще пули или менял ли он их в барабане в целом). Просто хорошая развлекаловка, которая его насыщала и запах горелой плоти въелся в поры так, что даже через три дня, сидя в купе военного эшелона, Анг чувствовал его в складках мундира, в собственных волосах, на языке. Вкусно. Он закинул ноги на откидной столик, бутылка коньяка болталась в одной руке- не того дешёвого солдафонского пойла, а нормального, с Восточных территорий, где табак выращивали монахи с чёрными губами. — Всё, пацаны, — бросил он солдатам, которые смотрели на него с ужасом и обожанием одновременно, примерно на последнем расстрелянном мятежнике. — Родина в безопасности. Можете ссаться от радости. Никто не засмеялся. И правильно. Он любил командировки. Там не нужно было притворяться, что ты просто генерал- один из многих, пусть и особо одарённый. На фронте он становился тем, кем был всегда: причиной, следствием и самой сутью. Там его не просили заполнять бланки для психиатрического освидетельствования. Там его боялись правильно: с мокрыми штанами и дрожью в коленях, а не с истеричным блеском в глазах недорезанного очкарика, который решил, что имеет право заглядывать в чужую голову. При мысли о Йозефе Анг скривился. Щенок, который возомнил себя врачом, написал какую-то хуйню про ПТСР и шизофрению, а потом всё равно скулил под ним, покусывая губу в кровь, чтобы не кричать. Забавный. Слишком живучий для своей комплекции, ведь красноволосый был почти уверен, что парень рассыплется после первой же нормальной встряски, но нет, до сих пор дышит, ходит на своих тощих ногах и даже таращится своими карими глазищами, когда осмеливается поднять взгляд. В прочем, думать об этом было свойственно, только разве что человеку, то бишь находясь под той или иной угрозой ты будешь возвращаться мыслями к последнему мирному, что было в твоей жизни. Таким вот образом было принято решение изучать человеческое отношение к нему самому, то есть логично, что многие испытывали животный ужас или адреналиновый всплеск, но что говорить о тех, кто всплывает в твоей голове, когда в двадцати метрах от тебя взрывается противотанковая? Англафаэлю пришлось ударить себя перчаткой по щеке. Ничего страшного. Человеческая компания иногда подводит к грехам. К концу тринадцатого дня даже ему стало скучно. Фронт вылизали до блеска: мятежники или сдохли, или сбежали, или притихли, как крысы под веником. Анг велел готовить машину в корпус. Ехал обратно молча, глядя на дорогу и невидящим взглядом считая столбы. Что-то царапало изнутри- не тревога, нет. Скука. Или голод. Или то и другое вместе, замешанное на усталости, которую он никогда не признавал. В кабинете его ждала гора бумаг, нераспечатанная бутылка виски и... записка. Скомканная, на старой бумаге, оставленная посередине стола, будто специально- чтобы сразу бросилась в глаза. Анг развернул её, прочитал. «Англафаэль, Мне больше не справиться самому. Лечения не будет. Денег нет. Прошу только об одном: забери мою дочь по адресу *** и отвези её в приют, где я вырос. В ящике стола в моём кабинете лежит конверт. Заплати сиделке, остальное отдай моей сестре. Скажи дочери, что я любил её люблю. Мы никогда не были друзьями. И всё же я прошу тебя помочь, потому что больше обратиться мне не к кому. Не оставляй её одну. Йозеф Штольц.» Это не было ни раскаянием, ни эмоциональным срывом, всего лишь короткая предсмертная записка. Да уж… Он перечитал три раза. Потом четвёртый, медленно, вслушиваясь в каждое слово, как вслушиваются в тишину перед лавиной. Лицо его не изменилось- оно вообще редко менялось, застыв в маске жестокого равнодушия. Но внутри что-то щёлкнуло. Не сердце- у него не было сердца, как и души. Но то место, где у людей обычно располагается совесть, вдруг зачесалось, будто заживающая рана. «Мы никогда не были друзьями. И всё же я прошу тебя помочь, потому что больше обратиться мне не к кому». Он прикрыл глаза, вспоминая старые отблески какого-то слишком седого прошлого. «Не слишком дорогая Л****, мы никогда не были даже союзниками. И все же попрошу тебя поручиться за девочку, ибо тебе к лицу материнство, а вот я хромаю…» — Долбаный идиот, — сказал Анг вслух, без интонации. Скомкал записку, потом разгладил, потом снова скомкал. — Сопляк хуев. Ты бы ещё к Сатане обратился. Но он уже накидывал шинель. Свежую. Чистую. С незапамятных времен он почему-то хорошо бдил мысль о том, что дети не любят вид пятен крови. Он не знал, зачем едет. Он вообще не должен был ехать, ибо у него нет никаких обязательств перед полудохлым психологом, который даже не смог подохнуть в одиночку, а пытается переложить свои проблемы на того, кого боится больше всего. Дом Йозефа он нашел по адресу и немного по запаху. Беднота. Хрущёвка в районе, где даже собаки выглядели уставшими (чертово гетто, но это тоже твои последствия, Анг, не забывай). Лестница воняла мочой и капустой, лифт не работал- генерал поднялся пешком на третий этаж, и каждый скрип половиц под его сапогами звучал как приговор. Дверь открыла старуха. Та самая, которой, судя по письму, требовалось вложить деньги. Увидела огромного мужчину с алыми глазами и начала креститься так часто, будто узрела второе пришествие. — Где девчонка? — спросил Анг, не здороваясь. — Ой, батюшки… вы кто? А Йозеф где? — В аду, наверное. Ждет компанию. Давай, бабка, не томи. Старуха запричитала, но дверь открыла шире. Внутри, за кухонным столом, сидела девочка лет пяти, худая, с большими глазами и жидкими волосиками, собранными в два пучка. В руках она сжимала потрепанную куклу, а на щеках размазаны слезы, но сама она уже не плакала. Когда дверь открылась, девочка подняла голову, и Анг увидел глаза Йозефа- такие же карие, такие же настороженные и в то же время прозрачные, как у всех детей, которые слишком рано поняли, что взрослые- существа ненадёжные. — Ты кто? —детский страх и ропот Англафаэль ненавидел- это маленькое отчаяние невозможно было ни стереть, ни расстрелять. У неё даже голос был похож…а, нет, не родством, скорее из-за вонючей влажности в этих сырых стенах. Анг сел перед ней на корточки- ему пришлось согнуться почти вдвое, чтобы оказаться на уровне её лица. Серебряные пуговицы мундира блеснули и где-то на закромах сознания мужчины вместо этих темных волосиков блестели желтые короткие косички, которые он заплел замерзшими после снегопада пальцами. Стоит зажмуриться.Зажмуриться. Зажмуриться. — Меня зовут Анг. Я друг твоего отца, — сказал он. И тут же мысленно плюнул на собственный язык. Друг, ха? С таким другом и врагов не надо. — А где папа? —вопрос снова. В голосе не было тревоги, только немного простуженная констатация факта: папа ушёл, но он всегда возвращался и сейчас он, наверное, вернётся, а этот большой дядька просто пришёл раньше. — Папка твой уехал, будь ему не ладно. Надолго, — Анг подбирал слова, сам удивляясь этому — обычно он не подбирал их, а просто швырял в лицо. Но если прикрыть глаза, то все словно одно и то же. — Он попросил меня забрать тебя. — Куда? Англафаэль раздул ноздри и склонил голову набок, жалея о своих импульсивных желаниях, ведь было бы рациональнее встать и уйти, представив себе, что сделал все, что мог. Но стараться- это не равно сделать. Грязь изо рта генерала все же так и полилась: —Продам тебя, шаришь? На маленькие органы где-то в темном-темном подвале. Ручки-ножки в одно ведерко, головку в другое, куклу твою…—он зыркнул так мимолетом, усмехнувшись на собственную жестокость…—В третье. Как тебе? Губы девочки дрогнули. Нижняя челюсть пошла мелкими толчками, в уголках глаз блеснуло без сдержанности. Она всхлипнула и Анг вдруг с неожиданной ясностью понял, что сейчас этот комок сырости и соплей заревёт в голос, и тогда ему придётся либо отбиваться от назойливой старухи, либо делать что-то, чего он делать не умеет. Разве не умеет? —Аййй, ладно, черт тебя возьми. Вру, — сказал он жёстко, почти грубо. — Не продам. Сказал же, что друг твоего папашки. Друзья детей не продают. Наверное. Стеша шмыгнула носом, всматриваясь в его лицо, якобы проверяя, насколько можно верить. И, видимо, что-то таки увидела, раз не заревела. Только куклу прижала к груди сильнее и спросила: — А игрушки можно взять? — Валяй, — ответил Анг и поднялся, чувствуя, как хрустнули колени — не возраст, просто неприятное трение железок о оставленный когда-то для опоры сустав.— Собирайся. Жду пять минут. Пока девочка шустро кидала в целлофановый пакет свои нехитрые пожитки в виде двух кофты, резинки для волос, той самую куклы и кружки с нелепо вылепленным цветком, Анг переговорил с сиделкой. Старуха молча взяла конверт (тот самый, из ящика стола в кабинете Йозефа, который Анг предусмотрительно прихватил по дороге), пересчитала деньги, кивнула. Никаких сантиментов, никаких «береги её». Только тихое: «Забирайте. Всё равно помру скоро, а девочку жалко». Мужчина только хмыкнул, а-ля «Все мы умрем, дорогуша, просто я позднее.» и девочку подтолкнул под спинку. Когда они вышли на улицу- Стеша, держащаяся за край его шинели, потому что к руке было не дотянуться, да и он бы не дал и он, шагающий широко, но сбавляющий шаг, чтобы она успевала. Анг усадил её внутрь, сам забрался за руль. Машина была довоенная- черная, блестящая, с закрытым типом крыши, видимо раритет или винтажное удовольствие, мягко тронулась, выруливая из лабиринта грязных дворов. — Мы едем в дом с множеством детей? — спросила Стеша, когда они миновали мост через грязную реку и покатили по шоссе, где по обе стороны тянулись уже не трущобы, а частные особняки с высокими заборами. —Бабушка говорила, что если папы не будет, то придет монстр и заберет меня в дом, где много таких же детей, как я. — Детдом, — кивнул Анг, глядя в окно. — Конечно, в детдом. Там такие кровати железные, и каждый день каша. Манная. — Не люблю манную, — шёпотом, себе под нос. — Никто и не спросит, — отрезал Анг. Они ехали долго. Город кончился, начались леса тёмные да хвойные, будто нависшие над дорогой. Стеша сначала смотрела по сторонам, потом утомилась, прижалась к сидению- несмотря на весь устрашающий вид красноволосого водителя, от него шло тепло, как от печки- и задремала. Он не сдвинулся, только руку правую потянул, положив поверх её головы, руку широкую, тяжёлую, способную свернуть шею любому. Но сейчас она просто лежала, и девочка под ней посапывала, вцепившись в куклу. Он воспитал так почти четверых, не так ли? Наверное младшая оставила в нем самую гнилую вину- золотистая желтизна блестела под пальцами, когда он качал ребенка, недавно вытащенного из сугроба, как умудрилась туда приземлиться, а? Раны в ногах ныли, пока изувеченное плечо мужчины прислонилось к столу внутри палатки- временная опочивальня после бойни, а он рукой все равно держал младенца, визжащего от дискомфорта и голода так звонко, что стаканы Анга лопались. Не мог рассмотреть даже то, были ли её глаза похожи цветом на его собственные, ведь жмурилось дитя так яросто, суча ногами, что сам мужчина ощущал бессилие. Смог бы он её воспитать, если бы оставил? Смог бы сделать это достойно? Смог бы он тогда… Машина свернула на гравийную дорогу, обогнула озеро с чёрной водой и остановилась перед массивными коваными воротами. Генерал коротко посигналил, и створки поползли в стороны, открывая вид на усадьбу: двухэтажный особняк из темного камня, с узкими окнами и башенками, похожий на старый замок, который строили то ли для обороны, то ли для того, чтобы никто не хотел в нем жить. В сумерках он выглядел мрачно и величественно- как всадник, застывший на холме. — Приехали, — сказал Анг, тряхнув Стешу за плечо. Девочка проснулась, протёрла глаза, посмотрела в окно. — Это... детдом? — спросила она с сомнением. — Очень страшный. — Самый страшный, — согласился красноволосый и вышел из машины. Он обошёл автомобиль, открыл дверь с её стороны и протянул руку. Стеша вылезла, огляделась. Ветер нёс запах сырой земли и прелых листьев, где-то ухала сова. Девочка плотнее запахнула свою старую кофту и взяла Анга за палец- больше ничего не могла ухватить. Они поднялись по широким каменным ступеням. Дверь дубовая, окованная железом, с массивной ручкой, еще и открылась без скрипа, но с глухим, тяжёлым вздохом, будто дом выдохнул, признавая нового обитателя. — Здесь живёшь ты? — спросила Стеша, переступая порог, придя все же к более разумному выводу (достаточно для её возраста, хотя Англафаэль предпологал, что она, возможно, ещё и отстает). —Можешь догадаться. —Он посмотрел на часы на запястье и вздохнул, оглядевшись на двор. Если бы она снова спросила где отец, он бы не ответил. Может повторение происходит для более достойного выбора? -------------------------------------------------------------------------- Вечерело, когда Йозеф в очередной раз попытался вдохнуть и понял, что лёгкие превратились в две губки, пропитанные ржавчиной. Больница гетто пахла расползающейся плесенью и хлоркой, сестра милосердия приходила раз в сутки, чтобы перевернуть его на другой бок, и даже этот простой жест выбивал из горла хриплый, влажный кашель, после которого на губах оставалась алая кайма. Он лежал на продавленном матрасе, слушая, как за тонкой стенкой кто-то плачет по матери, и считал вдохи: двадцать, потом пятнадцать, потом десять в минуту, пока в груди не начинало жечь так, словно туда напихали битого стекла. Военные госпитали не брали гражданских, тем более из гетто, тем более тех, у кого нет денег даже на бутыль с водой у кровати. Теперь он здесь, в этой богадельне для забытых, где единственное лекарство- надежда, что смерть придёт быстро, а не будет выуживать его по кусочкам ещё неделю. Скоро, совсем скоро он перестанет видеть этот потолок с трещиной, похожей на карту неведомой страны, и тогда, может быть, просохнет подушка, которую он намочил слезящимся глазом, пока наверху кто-то зажигал фонари. А где-то далеко, в чужом поместье, его дочь сейчас впервые засыпает под взглядом красных глаз, и Йозеф успевает подумать перед очередным приступом удушья: «Лишь бы не плакала. Лишь бы он не дал ей плакать в одиночестве».