Однако, пожалуйста, спасите меня

Утро наступило слишком быстро, ворвавшись в поместье прохладным ветром и запахом сырой земли. Санеми проснулся первым; привычка воина не давала ему долго нежиться в постели, даже когда тело требовало отдыха после лихорадки. Он долго смотрел в потолок, слушая, как в соседней комнате тихо возится Кохана. Эти звуки жизни в его пустом доме всё еще казались чем-то инородным, но уже не раздражали. Дорога до рынка прошла в молчании. Санеми шел своей тяжелой, размашистой походкой, инстинктивно прокладывая путь сквозь толпу. Кохана, облаченная в новое кимоно цвета хвои, едва поспевала за ним. Она напоминала маленькую напуганную птицу, которая изо всех сил старается держаться поближе к единственному знакомому хищнику. Её пальцы мертвой хваткой вцепились в край его грубого хаори, и Санеми чувствовал каждое её робкое движение. Он сдержал обещание. Они миновали шумные ряды с дешевой едой и крикливых торговцев, пока не остановились у крошечной лавки мастера по дереву. Здесь пахло кедровой стружкой и старым лаком. На бархатных подложках лежали гребни и заколки - простые, но выполненные с такой чистотой линий, которая была понятна даже Санеми. - Выбирай, - бросил он, скрестив руки на груди. Его голос звучал хрипло, но в нем не было вчерашней злости. - Любую. Которая на тебя смотрит. Её взгляд долго и потерянно блуждал по выставленным на прилавке лакированным гребням. В их глянцевых поверхностях отражались блики солнца и проплывающие облака, и Кохане казалось, что эти вещи принадлежат какому-то другому, чистому и безопасному миру, к которому она не имеет ни малейшего отношения. Наконец, глаза зацепились за тонкую заколку из светлой вишни. На её конце покоился крошечный, почти прозрачный цветок. Резьба была настолько тонкой, что казалось, будто лепестки вот-вот дрогнут от случайного вздоха или резкого крика рыночного зазывалы. В этом дереве не было вызывающей роскоши или золотого блеска - лишь тихая, застывшая жизнь, скрытая под слоем лака. Кохана непроизвольно протянула руку, желая коснуться гладкой поверхности, но тут же отдернула её, словно от раскаленного железа. Пальцы мелко задрожали, и она поспешно спрятала их в широких рукавах нового кимоно. - Она... она слишком красивая, - шепот девочки едва пробивался сквозь рыночный гул. Она опустила взгляд на свои ладони - грязные под ногтями, огрубевшие от тяжелой работы, покрытые сетью мелких, плохо заживающих ссадин. - Мои волосы... они сухие. Жесткие. Эта заколка... она только подчеркнет, какая я... Она не договорила, но слово "уродливая" повисло в воздухе, тяжелое и липкое. Кохана сжалась, стараясь стать меньше, исчезнуть, чтобы не позорить своим видом эту изящную вещицу. Она чувствовала себя сорняком, который случайно занесло в сад с розами. - Она не для меня, Санеми-сан. Не тратьте деньги. Шинадзугава нахмурился, и шрам на его переносице побелел, натянувшись, как тетива лука. В груди у него всегда клокотала ярость, но сейчас это было иное чувство - глухое раздражение на несправедливость, которую этот ребенок успел принять как истину. Он шагнул ближе, резко сокращая дистанцию и нарушая её попытку закрыться, спрятаться в собственной тени. Его пальцы, пахнущие оружейным маслом, едким антисептиком и сталью, легли ей под подбородок, хватка была мозолистой и крепкой. Санеми не давил, он просто заставил её поднять голову и смотреть ему в глаза, в которых сейчас не было привычного безумного гнева. - Еще раз я услышу, как ты клеймишь себя этими словами уродливая, неправильная. Пеняй на себя, - отрезал он. В его глазах, обычно полных безумного блеска, сейчас горело что-то иное. Яростное отрицание той лжи, которую в неё вложили. - Те, кто внушил тебе, что ты никчемна, хотели сломать тебя окончательно. Они хотели, чтобы ты сама довершила их дело. И если ты продолжаешь твердить эту чушь, значит, ты всё еще подчиняешься им. Ты этого хочешь? Чтобы они распоряжались твоими мыслями даже сейчас, когда их здесь нет? Кохана замерла, глядя в его светлые, пугающие глаза. Она ждала привычного пренебрежения, которое встречала всю жизнь, но наткнулась на дикую, почти первобытную защиту её достоинства. Он резко выхватил заколку из рук опешившего мастера, который поспешно отвел взгляд, и сам, путаясь в прядях, начал убирать волосы с её лица. Его руки, привыкшие сжимать рукоять ничирина и дробить кости демонов, сейчас действовали с какой-то сосредоточенной, почти злой аккуратностью. Он заправил непослушный, жесткий локон и заколол вишневый цветок так, чтобы тот придерживал челку. - И волосы у тебя нормальные, - голос Санеми прозвучал глухо, с той странной прямотой, которая не оставляет места для сомнений. - Перестань сама втаптывать себя в грязь. Мир и так сделает это за тебя при первой же возможности, если ты позволишь ему увидеть твою слабость. Он отпустил её так же внезапно, как и схватил, и развернулся, бросая через плечо коротким, рубящим тоном: - Пошли. Хватит тратить время на разговоры. Тебе идет эта заколка, и это единственное, что имеет значение. Точка. Кохана стояла неподвижно, ощущая непривычный вес дерева в волосах и странное, колючее тепло, разливающееся в груди. В этот момент его суровость стала для неё дороже любой ласки.       Дорога обратно казалась короче. Санеми всё так же вышагивал впереди, но теперь он то и дело бросал косые, резкие взгляды через плечо. Он проверял не то, поспевает ли она, не то, на месте ли всё еще эта проклятая заколка. Кохана шла, стараясь держать спину ровно, как он и велел. Деревянный цветок в волосах ощущался непривычно тяжелым, словно это был не аксессуар, а часть её существа, которую ей только что вернули. Когда за их спинами захлопнулись тяжелые ворота поместья Шинадзугавы, тишина двора показалась почти осязаемой. Здесь, за высокими стенами, рыночный гул мгновенно стих, оставив их наедине с шелестом сухой травы. Кохана на мгновение замерла, коснувшись пальцами вишневого лепестка в волосах. Ей хотелось что-то сказать, поблагодарить или просто убедиться, что этот странный момент признания не был сном, - но слова застряли в горле. Когда за их спинами захлопнулись ворота поместья, тишина двора показалась почти осязаемой. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь ветви деревьев, золотили выметенный песок. Здесь мир казался неподвижным и вечным, но эта иллюзия рассыпалась в прах в одно мгновение. Резкий, гортанный крик ворона разрезал воздух, заставив птиц в саду испуганно сорваться с мест. Черная тень спикировала с неба, грузно приземлившись на балку ворот. Птица склонила голову, глядя на Санеми немигающими глазами-бусинами. - КАР-Р! Шинадзугава Санеми! - голос птицы был лишен жизни, лишь сухой приказ, пропитанный запахом гари. - Юго-восток! Предгорье! Смерть не ждет! Выдвигайся! В ту же секунду всё человеческое, что едва начало проступать в Санеми, выгорело. Его взгляд остекленел, сфокусировавшись на невидимой цели. Он больше не был мужчиной, который выбирал дерево для заколки; он вновь стал Столпом Ветра - воплощением карающей стихии. Кохана сделала шаг вперед, но тут же замерла. Она видела, как он проверяет крепление меча на поясе - движение, доведенное до автоматизма. В этом жесте была такая фатальная окончательность, что просить его остаться казалось бессмысленным. - Санеми-сан, - прошептала девочка. Она почувствовала, как холодный ужас одиночества снова сжимает её горло. Ладонь непроизвольно потянулась к его рукаву. — В-вы уходите? Он посмотрел на неё коротко, как на досадную помеху перед боем, но в глубине его глаз промелькнуло нечто, похожее на суровую горечь. - Это моя работа. Демоны не терпят промедлений. - отрезал он. Голос стал чужим, лишенным всяких интонаций, кроме приказных. - Но как же так… - голос Коханы сорвался, превратившись в едва слышный надлом. Она всё же решилась: её пальцы судорожно вцепились в грубую ткань его рукава, словно это была единственная нить, удерживающая её над пропастью. - Вы же обещали. Вы говорили, что там, где вы - там буду и я. Позвольте мне пойти вслед за вами. Я обещала быть рядом до самого конца. Без вас… меня просто не станет. Санеми замер. На его лице, иссеченном шрамами, отразилась целая буря: от привычного раздражения до глухого, болезненного отчаяния. Он резко обернулся, и Кохана невольно вжала голову в плечи, ожидая вспышки гнева, но в его глазах, налитых кровью от вечного недосыпа и ярости, она увидела лишь невыносимую тяжесть. Он медленно повернул голову, глядя на её маленькую руку, вцепившуюся в него так, будто от этого зависела её жизнь. - Дитя, ты даже не понимаешь, что говоришь. Ты слишком юна, - голос его был низким и хриплым, лишенным привычной ярости. В нем слышалась лишь усталость человека, который слишком часто видел смерть в лицо. - Я вытащил тебя из той ямы не для того, чтобы моя тьма сожрала тебя целиком. - Он не оттолкнул её, но его взгляд стал тяжелым, пронизывающим. - Те слова о том, что ты будешь рядом... они остаются в силе. Но "рядом" не значит в пасти у демонов. Если ты пойдешь со мной сейчас, ты погибнешь. И я погибну вместе с тобой, потому что вместо боя буду смотреть на тебя, пытаясь уберечь от того, от чего уберечь невозможно. Он замолчал, и на мгновение в его глазах промелькнула тень тех, кого он уже потерял - его братьев и сестер, которых он не смог защитить. - Ты должна прожить жизнь, которой лишены такие, как я. Тихую, нормальную жизнь. Ты должна найти свой дом, выйти замуж, вырастить детей... Ты должна стать кем-то большим, чем просто очередная тень в моей жизни. Я хочу этого для тебя именно потому, что когда-то не смог дать это своим близким. Я не позволю тебе сгореть в этом огне только из-за того, что ты боишься остаться одна. Санеми резко перехватил её запястье, коротким, но неоспоримым движением разжимая её пальцы на своем рукаве. Его хватка была твердой, как сталь, но в ней не было желания причинить боль - лишь попытка провести черту, которую ей нельзя было пересекать. Это было окончательное "нет". - Пока меня не будет, о тебе позаботятся в Поместье Бабочки. Не смей меня ослушаться, - он выдавливал слова сквозь зубы, глядя куда-то поверх её головы, на пустые стены дома. Шрам на его щеке дернулся, выдавая внутреннее напряжение, которое он пытался скрыть за маской равнодушия. - Кохана, ты и так уже достаточно настрадалась. Пойми же ты наконец… я не знаю, что будет завтра. Такова моя работа. Не привязывайся ко мне так сильно. Его голос на мгновение дрогнул, став глуше. Он почти физически ощущал её хрупкость, и это пугало его больше, чем любой высший демон. - От меня пахнет только кровью и гарью, и ничего другого я тебе дать не смогу, - отрезал он и сделал резкий шаг вперед, ставя этим движением окончательную точку в их разговоре. Кохана осталась стоять посреди двора. Ветер шевелил подол её нового кимоно, и ей казалось, что она снова та маленькая девочка, брошенная всеми на пыльной дороге. Она судорожно вздохнула, хватая ртом воздух. Слезы катились по щекам, и она даже не пыталась их вытирать какой смысл, если тот, ради кого она хотела быть сильной, только что сам выставил её за дверь своей жизни? Он не обернулся, когда Кохана вскрикнула ему в спину. - Да как вы так можете говорить! - её выкрик, тонкий и отчаянный, разрезал неподвижный воздух. Она не отступила, а наоборот, рванулась следом, заставляя его остановиться. - Всю жизнь я провела в муках. Сначала мама… я видела, как она умирает от рук отца, я видела эту кровь! Я всегда была лишней, мусором, который все обходили стороной! Она судорожно вздохнула, хватая ртом воздух, словно ей не хватало кислорода. Слезы, которые она так долго сдерживала, теперь катились по щекам, оставляя влажные дорожки на новой ткани кимоно. - Когда вы забрали меня, я подумала… я поверила, что у меня появилась хотя бы маленькая надежда. Что я смогу отыскать свой покой рядом с вами, Санеми-сан! А теперь вы стоите здесь и спокойно твердите, что можете не вернуться? Что всё это было напрасно - и эта заколка, и то, что вы меня спасли? Она подняла на него взгляд, полный такой невыносимой горечи, что Санеми на мгновение оцепенел, так и не сделав следующего шага. - Я правда… вам правда настолько безразлична? Санеми замер. Он стоял к ней спиной, и костяшки его пальцев, до боли сжимающих рукоять меча, побелели до синевы. Каждое её слово, пропитанное отчаянием, точно скальпель вскрывало его старые шрамы, добираясь до того самого живого и болезненного, что он годами прятал под слоями ярости и напускного безразличия. Он не был холоден. Напротив, он был в ужасе. Санеми Шинадзугава привык быть оружием, инструментом смерти, но он никогда не хотел становиться для кого-то единственным светом в окне - особенно сейчас, когда долг гнал его прямиком в пасть смерти. - Скажите что-нибудь, Санеми-сан... - её голос надломился, перейдя в хриплый шепот. Кохана тяжело дышала, её плечи мелко дрожали, а ноги подкашивались, словно из них внезапно выбили опору. Она смотрела на его неподвижную спину, ожидая хотя бы крохи тепла, хотя бы короткого подтверждения того, что она для него - не просто случайная обуза. - Не молчите... хотя бы сейчас. Санеми боялся заговорить. Он знал, что если сейчас откроет рот, то либо сорвется на крик, чтобы прогнать её и спасти, либо голос предательски дрогнет, выдав его слабость. Он лишь слегка повернул голову, окинув её тяжелым, скользящим взглядом. В этом боковом прищуре не было злобы - только немая, выжигающая нутро горечь. Он так ничего и не сказал. Развернувшись, он глухо зашагал по коридорам поместья. Звук его шагов, мерный и тяжелый, быстро затихал в глубине дома, оставляя за собой лишь запах дорожной пыли и звенящую пустоту. Кохана обессиленно опустилась на ступени веранды. Силы покинули её так же внезапно, как и надежда, оставив после себя лишь выжженную пустоту. Она сидела, судорожно обхватив себя руками, и плакала - беззвучно, горько, уткнувшись лицом в колени. Дрожь пробивала всё тело, а каждый всхлип отдавался тупой болью в груди. В какой-то момент отчаяние переросло в слепую, жалящую обиду. Резким, рваным движением она вырвала деревянную заколку из волос, едва не выдрав с корнем прядь. Вишневый цветок, который еще час назад казался ей символом новой жизни, теперь ощущался клеймом. Она замахнулась и с силой швырнула вещь прочь от себя. Заколка пролетела через двор и глухо стукнула о камни, затерявшись в пожухлой траве. Если бы он сказал хоть слово. Если бы Санеми просто подтвердил, что всё это не было случайностью или жестом милосердия к побитой собаке, всё могло бы быть иначе. Но тишина поместья была неумолима. Слезы застилали глаза, и Кохана не видела, как из теней за её спиной вышли фигуры в черном. Какуши приблизились медленно, их лица были скрыты масками, что делало их похожими на бездушных кукол. Один из них, стараясь действовать мягко, протянул руку к её плечу. - Пойдем, девочка. Нам приказано доставить тебя... Едва его пальцы коснулись ткани её кимоно, Кохана вскинулась, точно раненый зверек. Она отпрянула, едва не скатившись со ступеней, и в её глазах, покрасневших от слез, вспыхнула дикая, отчаянная ярость. - Не трогайте меня! - вскрикнула она, и этот звук, надтреснутый и хриплый, эхом отозвался в пустом дворе. - Уходите! Я никуда не пойду! Она хваталась за резные перила веранды, впиваясь ногтями в дерево до боли, до хруста. Когда Какуши перехватил её за пояс, она начала извиваться, нанося беспорядочные удары маленькими кулаками по их плотной одежде. - Он не мог просто так меня отдать! - кричала она, захлебываясь слезами. - Вы лжете! Её сопротивление было безнадежным. Какуши были взрослыми мужчинами, обученными действовать четко и быстро. - Это его приказ, - глухо отозвался один из скрытых, перехватывая её брыкающиеся ноги. - Пойми, здесь опасно. Мы выполняем волю Шинадзугавы-сама. Через минуту её движения стали слабее. Силы, подорванные недавней лихорадкой и душевным надломом, стремительно уходили. Её обхватили крепко, лишая возможности пошевелиться, и подняли на руки. - Пустите... пожалуйста, пустите... - её голос превратился в жалобный, бессильный лепет. Она висела в их руках, как сломанная кукла, глядя на пустеющее поместье сквозь пелену слез. Перед тем как её вынесли за ворота, Кохана бросила последний взгляд на сад. Там, в сухой траве, едва заметно блеснул лак вишневой заколки. Девочка хотела потянуться к ней, закричать, чтобы ей вернули эту единственную связь с Санеми, но ворота захлопнулись с тяжелым, окончательным стуком. Мир погрузился в ритмичную тряску бега Какуши, а сердце Коханы окончательно окаменело, покрываясь коркой льда. Она больше не боролась. Она просто смотрела в одну точку, понимая, что в этом мире правда была только одна: те, кто спасают, уходят первыми.