Однако, пожалуйста, спасите меня

      Сознание возвращалось к Кохане медленно, словно она всплывала из глубокого, вязкого болота. Сначала вернулись запахи - резкий, до щекотки в носу, аромат сушеной полыни, стерильная чистота спирта и тонкий, едва уловимый дух цветущей глицинии. Это был не тот запах.       Она резко открыла глаза, и ослепительно-белый потолок ударил по зрачкам. Кохана зажмурилась, чувствуя, как виски ломит от долгого, тяжелого сна. Память возвращалась кусками, острыми и болезненными. Крик ворона, Санеми, его молчание... и то, как она, задыхаясь от собственной ярости, швырнула заколку. - Санеми-сан… - сорвалось с сухих, потрескавшихся губ.       Она резко села на футоне. Одеяло соскользнуло, открывая вид на незнакомую комнату. Всё здесь было слишком правильным, слишком светлым. Кохана почувствовала, как внутри нарастает паника. Она вскочила, её ноги коснулись прохладного пола, и на мгновение голова закружилась, заставляя её ухватиться за край низкого столика. Она была одна. - Где я? Санеми-сан! - её голос, охрипший от долгих рыданий, прозвучал жалко в пустой комнате.       Кохана рванула к двери, не давая себе времени на осознание. Бумажная ширма с сухим, почти болезненным шелестом отъехала в сторону, открывая вид на бесконечный, вылизанный до зеркального блеска коридор. Этот чужой, холодный порядок пугал её до дрожи. Девочка бежала, не разбирая дороги, и её босые ступни глухо, ритмично шлепали по дереву. Каждый шаг отдавался пульсацией в висках, а сердце колотилось где-то в самом горле, перекрывая кислород. Ей казалось, что если она не найдет его прямо сейчас, в эту самую секунду, то пространство вокруг сомкнется, и она снова растворится в липком, черном омуте своих страданий, из которого он её когда-то вытащил. Без него этот омут был повсюду.       Чем дольше она бежала мимо одинаковых дверей и пустых залов, тем выше поднималась волна удушающей паники. В какой-то момент зрение затуманилось. Горячие, крупные слезы хлынули из глаз, застилая мир влажной пеленой. Она больше не видела, куда бежит - она просто неслась прочь от одиночества.       На повороте нога предательски скользнула по натертому дереву. Кохана не успела выставить руки и со всего маху рухнула ниц. Тяжелый удар подбородком о твердый пол отозвался резкой болью, пронзившей всё тело. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, как окончательно надломилось что-то внутри. Этот удар стал последней каплей, разрушившей остатки её воли.       Она так и осталась лежать на холодном дереве, не в силах подняться. Её маленькое тело сотрясали рыдания, а ладони судорожно скребли по гладким доскам, словно пытаясь зацепиться за уходящую реальность. - Почему… - её голос, пропитанный таким первобытным, черным отчаянием, сорвался на хрип. - Почему вы меня оставили?!       В этом выкрике было всё: и обвинение, и мольба, и та страшная правда, которую она так боялась признать. Она снова была одна. В идеальном, чистом, красивом месте, которое без его тяжелых шагов и резкого голоса казалось ей самой страшной тюрьмой на свете. Кохана зажмурилась, вжимаясь лицом в пол, и её слезы оставляли быстрые, высыхающие пятна на дорогом дереве, по которому она только что так отчаянно искала путь к тому, кто уже был далеко.       Внезапно тишину коридора разрезали звуки быстрого, взволнованного бега. Шлепки шагов приближались, становясь всё громче. Из-за поворота, едва не задевая краем хаори дверные косяки, выбежала высокая девушка. Её кожа была бледной, почти фарфоровой, а из-под густой челки на Кохану смотрели необычные, светло-сиреневые глаза, полные искренней тревоги. Длинные черные волосы, спускавшиеся до самых бедер, колыхнулись, когда она резко затормозила.       На её волосах затрепетали заколки в виде розовых бабочек, а хаори, наброшенное поверх стандартной темной униформы истребителя, в движении действительно напоминало крылья огромной, прекрасной махаона. Девушка застыла в ужасе, увидев сжавшуюся на полу девочку и пятна крови на дереве. - Кохана! Тебе еще рано вставать, ты очень слаба! - воскликнула она, и её голос, несмотря на волнение, оставался мягким, как шелк.       Девушка в мгновение ока оказалась рядом. Она опустилась на колени, не заботясь о том, что её чистая форма касается пола, и протянула руки к плечам девочки. Её пальцы были тонкими и прохладными, но в них чувствовалась уверенная сила лекаря. - Ну же, маленькая, посмотри на меня, - прошептала она, пытаясь осторожно перевернуть Кохану и осмотреть её разбитый подбородок. - Пожалуйста, не плачь так, тебе нельзя так сильно напрягаться, лихорадка может вернуться.       Кохана подняла на неё взгляд, и незнакомая девушка внутренне содрогнулась. Лицо ребенка было искажено гримасой такой глубокой, недетской муки, какую редко встретишь даже у тех, кто прошел через ад сражений. В этих глазах не было жизни - только пепел и выжигающее изнутри отчаяние. - Кто вы такая? - Кохана судорожно сглотнула, и из её разбитой, припухшей губы снова потекла тонкая струйка крови. - Зачем вы меня здесь держите? Я не хочу быть здесь! Пустите меня к нему! Пожалуйста...       Она попыталась из последних сил оттолкнуть прохладные руки девушки, но израненное тело подвело. Ноги предательски подкосились, голова закружилась, и Кохана лишь сильнее привалилась к груди незнакомки. Весь её яростный протест тонул в невыносимой физической немощи. - Тише, милая, тише.. - Девушка крепко, но удивительно нежно прижала её к себе, накрывая своим хаори, точно крылом. - Меня зовут Канаэ Кочо. Санеми-сан отправил тебя ко мне, потому что он очень за тебя переживал. Он доверил мне твое исцеление.       Кохана замерла, и в коридоре воцарилась тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь её рваным, свистящим дыханием. Имя, произнесенное этой девушкой, ударило её сильнее, чем падение на пол. Она судорожно вцепилась пальцами в ткань чужого хаори, сминая тонкий шелк в кулаках, словно пытаясь разорвать ту невидимую сеть, в которой оказалась заперта. - Он обещал... - прохрипела девочка, и из её глаз снова хлынули слезы, обжигая разбитую кожу. - Он обещал... Он говорил, что я буду там, где он! Скажите ему, чтобы он вернулся! Пожалуйста, позовите его! Я... я буду тихой, я не буду мешать, только пусть он не оставляет меня с чужими!       Канаэ чувствовала, как её собственное сердце сжимается от этой нестерпимой, почти осязаемой боли. Она не отстранилась, когда Кохана в порыве отчаяния начала слабо бить её кулачками в грудь, выплескивая всю свою беспомощность. Напротив, она лишь плотнее сомкнула объятия, баюкая девочку, как раненого птенца, прижимая её голову к своему плечу. - Милая, послушай, - тихо и уверенно произнесла Канаэ, и в её голосе была такая непоколебимая вера, что Кохана на мгновение затихла, вслушиваясь в этот мягкий, баюкающий ритм. - Я уверена, Санеми-сан никогда не считал тебя чужой. То, что он был с тобой всё это время, спасал тебя и заботился, вовсе не означает, что ты ему безразлична. Наоборот, он доверил тебя нам именно потому, что ты стала ему дорога.       Канаэ отстранилась ровно настолько, чтобы поймать блуждающий, полный слез взгляд девочки. Она аккуратно убрала прилипшую к окровавленному подбородку прядь волос. - Я знаю, что ты боишься быть одна. - продолжала она, и её сиреневые глаза светились добротой. - Я знаю, как страшно снова оказаться в незнакомом месте. Но я обещаю тебе, я буду с тобой, пока он не вернется с миссии. Ты не останешься в одиночестве ни на минуту, если сама того не захочешь. В моем поместье тебе всё дозволено. Хочешь плачь, хочешь кричи, а когда наберешься сил, я покажу тебе наш сад.       Кохана слушала её, и ледяная корка, сковавшая сердце после ухода Санеми, дала первую трещину. Это было не то тепло, которое давал Шинадзугава - колючее и грубое, - это была тихая гавань. - Вы... вы правда будете здесь? - шёпотом спросила Кохана, и её пальцы, всё ещё сжимавшие хаори Канаэ, чуть расслабились. - Вы не уйдете, как он? - Я никуда не уйду, - Канаэ улыбнулась так искренне, что бабочки на её заколках, казалось, вот-вот взлетят. - А теперь давай вернемся в комнату. Нужно обработать твой подбородок, иначе Санеми-сан забросает меня камнями, если увидит на твоем лице новые шрамы.       Она осторожно подняла девочку на руки. Кохана, совершенно обессилев от всплеска эмоций и падения, уткнулась носом в шею Канаэ. Запах глицинии и лекарственных трав теперь не казался таким чужим. Она всё еще тосковала по запаху гари, но тяжесть в груди стала чуть-чуть легче.       Когда они входили в палату, в коридоре показалась Шинобу. Она смотрела на них скрестив руки на груди, и в её взгляде читалось сложное недовольство, но под строгим видом скрывалось обычное любопытство. - Опять ты за своё, сестра, - фыркнула Шинобу, но в её голосе не было злости. - Слишком балуешь её. Ей нужны лекарства и покой, а не твои прогулки по саду.       Канаэ лишь мягко улыбнулась, покрепче перехватывая обмякшее тело Коханы. Она привыкла к ворчанию младшей сестры - Шинобу всегда была более прямолинейной и прагматичной, скрывая за своей резкостью искреннее желание помочь. - Покой бывает разным, Шинобу-чан, - ответила Канаэ, проходя мимо сестры в светлую палату. - Иногда покой в сердце важнее, чем покой в теле. Помоги мне, пожалуйста. Принеси антисептик и чистые бинты. Нам нужно привести это маленькое личико в порядок.       Шинобу еще раз фыркнула, но беспрекословно последовала за ними. Пока Канаэ осторожно укладывала Кохану на футон, Шинобу вернулась с подносом. Её движения были быстрыми и точными. Она смотрела на Кохану своими тёмно-фиолетовыми глазами, в которых читалось нескрываемое любопытство. Для неё эта девочка была загадкой: что такого в ней нашел самый вспыльчивый и нелюдимый Столп организации, что решил лично доставить её сюда?       Кохана зажмурилась, когда Канаэ начала промывать разбитый подбородок. Прохладная жидкость щипала кожу, и девочка невольно вцепилась пальцами в край одеяла. - Терпи, - раздался над ней сухой голос Шинобу. - Если будешь дергаться, шрам останется кривым. Тебе и так досталось, не делай хуже.       Несмотря на строгость тона, Шинобу очень аккуратно придержала плечо Коханы, помогая сестре. Кохана приоткрыла один глаз и наткнулась на взгляд младшей Кочо. В нём не было той безграничной мягкости Канаэ, но была странная, честная солидарность. Шинобу видела перед собой не просто "проблемную пациентку", а кого-то, кто тоже столкнулся с несправедливостью этого мира. - Санеми-сан... - едва слышно подала голос Кохана, когда последний виток бинта был закреплен, и Канаэ осторожно убрала руки. - Он правда... он правда вернется за мной?       В этом вопросе было столько безнадежной мольбы, что воздух в комнате, казалось, стал тяжелым. Кохана смотрела не на Канаэ, а на свои тонкие, подрагивающие пальцы, вцепившиеся в край белоснежного футона. Она ждала не утешения, а правды, какой бы горькой та ни была.       Шинобу, которая до этого момента молча и методично собирала окровавленные ватные тампоны и инструменты на поднос, замерла. Звяканье металла о дерево прекратилось. Она медленно выпрямилась, и в её фиолетовых глазах, обычно холодных и анализирующих, промелькнуло нечто острое, как грань клинка. Она взглянула на сестру - та лишь печально кивнула, позволяя Шинобу ответить по-своему, без лишнего сахара.       Шинобу медленно скрестила руки на груди. Её взгляд впился в лицо Коханы, заставляя девочку невольно вжать голову в плечи. - Санеми-сан - человек, который не привык отступать, - голос Шинобу стал чуть тише, потеряв изначальную резкость, но сохранив свою дисциплинированную строгость. - Он сражается каждый день, чтобы у таких, как ты, было завтра. Если ты сейчас опустишь руки, это будет означать, что его борьба за тебя была напрасной. Ты ведь не хочешь стать его единственным поражением? Она сделала шаг ближе к футону, и её тень легла на одеяло Коханы. - Так что перестань изводить себя этими мыслями. Тебе нужно есть и набираться сил, Кохана. Иначе, когда он вернется, он увидит перед собой не ту девочку, которую спасал, а лишь её бледную тень. Подумай сама: каково ему будет увидеть, что всё, через что он прошел ради тебя, оказалось напрасным? Кто тогда будет виноват в том, что ты сдалась, когда он доверил тебе самое ценное - твою собственную жизнь?       Кохана замерла, пораженная этой простой и одновременно пугающей мыслью. Она закрыла глаза и на мгновение ясно увидела перед собой Санеми: его вечно напряженные, сурово сдвинутые брови, резкие шрамы на лице и тот пронзительный взгляд, в котором ярость всегда боролась с чем-то глубоко запрятанным и болезненным. Она вспомнила, как он заставил её поднять голову на рынке, как грубо, но честно защищал её достоинство перед самим собой.       Если он вернется и увидит её - сломленную, истощенную, превратившуюся в тот самый мусор, от которого он её отмывал, - это ударит по нему сильнее, чем любой клинок демона. Это будет означать, что он не справился. - Я... я буду стараться, - прошептала Кохана. Её голос всё еще дрожал, но в нем уже не было того звенящего отчаяния. Пальцы, судорожно сжимавшие край одеяла, наконец расслабились, выпуская измятую ткань. - Спасибо вам большое.       Она посмотрела на Шинобу, а затем на Канаэ. В её взгляде, еще затуманенном недавними слезами, промелькнула слабая, но настоящая решимость. Она всё еще боялась, всё еще чувствовала себя покинутой, но теперь у этой боли появился противовес - ответственность перед человеком, который подарил ей шанс. - Хороший ответ, - Шинобу коротко кивнула, и на мгновение уголки её губ дрогнули в подобии одобрения. Она подхватила поднос с инструментами и направилась к выходу, её шаги по деревянному полу были четкими и уверенными. - Завтра проверим, насколько твои слова соответствуют твоему аппетиту.       Канаэ проводила сестру ласковым взглядом, а затем снова повернулась к девочке. Она протянула руку и мягко погладила Кохану по голове, убирая спутанные пряди с её лба. - Ты молодец, Кохана-чан, - тепло проговорила старшая Кочо. - Сказать «спасибо» и решиться на борьбу - это первый шаг к тому, чтобы стать по-настоящему сильной. Санеми-сан был бы доволен тобой сейчас. А теперь - отдыхай. Твоему телу нужно время, чтобы догнать твой дух.       Она поправила одеяло, заботливо подтыкая его по бокам, и задула лампу на тумбочке, оставляя комнату в мягком полумраке, наполненном лишь ароматом ночных цветов и тишиной. Кохана свернулась калачиком, прижимая ладонь к тому месту на голове, где еще недавно была вишневая заколка. Заколки больше не было, но слова, сказанные здесь, начали прорастать в её душе чем-то новым, более прочным, чем лакированное дерево. Она засыпала с твердым намерением: когда ветер снова постучит в эти ворота, он должен встретить не тень, а живого человека.