Однако, пожалуйста, спасите меня

      Прошло три недели с тех пор, как Кохана впервые переступила порог лаборатории Шинобу. Её дни теперь были наполнены не слезами, а монотонным, успокаивающим трудом. Руки девочки привыкли к шероховатости сухих стеблей, а под ногтями поселился невыводимый запах горького сока чистотела и камфоры. Она училась различать растения на ощупь, по малейшему движению ворсинок на листе, и Шинобу, хоть и продолжала ворчать на её медлительность, больше не прогоняла её.       Утро началось с резкого, гортанного крика, разорвавшего тишину поместья. Кохана, сидевшая на веранде и сортировавшая семена, вздрогнула. Над черепичной крышей, тяжело хлопая крыльями, кружил черный ворон. Он не был похож на изящных птиц, прилетавших к Канаэ. Этот был крупнее, с взъерошенными перьями и пронзительным, почти свирепым взглядом.       Птица камнем рухнула вниз, приземлившись на перила энгавы прямо перед Коханой. Гравий под её лапами брызнул в стороны, а сама птица, картинно встряхнувшись, издала еще один хриплый возглас, отдаленно напоминающий человеческую речь. - Письмо! Письмо от Столпа Ветра! - прокаркал ворон, бесцеремонно ударив клювом по деревянным перилам.       Звук был резким, как щелчок кнута. Кохана замерла, боясь пошевелиться. В этом взъерошенном, хмуром создании она мгновенно узнала отражение его хозяина. Птица вела себя вызывающе: она топорщила перья, косила на девочку желтым глазом и выглядела так, будто готова была вцепиться в любого, кто подойдет слишком близко.       К лапе ворона был привязан небольшой свиток. Кохана дрожащими пальцами развязала грубый шнурок. Бумага оказалась желтоватой, помятой по краям, со следами дорожной пыли и засохших капель дождя. Она развернула её, и в нос ударил едва уловимый, но такой знакомый запах: гарь, сталь и терпкий аромат диких трав.       Почерк Санеми был тяжелым, с острыми углами и глубоким нажимом, который местами почти прорывал бумагу. Но на этот раз в строках не было прежней ярости - лишь сухая, как треск костра, прямота. Кохана. Надеюсь, в Поместье Бабочки ты нашла то, что искала. Не трать время впустую. Слушай то, что говорит Канаэ, и не перечь. Если тебе дают лекарства, значит, так нужно. Не позволяй своему телу слабеть, пока твой дух еще не окреп. Помни о том, что я тебе говорил. Жизнь - это ответственность, которую я на тебя возложил. Неси её достойно. С. Ш.       Кохана перечитала эти строки трижды. Здесь не было угроз "спустить шкуру", но была тяжелая, непоколебимая вера в то, что она справится. Его слова о "ответственности" заставили её сердце сжаться - он не просто спас её, он доверил ей продолжить путь, который он для неё открыл.       Ворон тем временем перестал кричать. Он склонил голову набок и принялся яростно чистить перья на крыле. Кохана медленно, стараясь не делать резких движений, протянула руку к птице. - Ты, должно быть, очень устал, - тихо проговорила она. - Лететь так далеко... против ветра.       Ворон замер. Его клюв полуоткрылся, но Кохана не отстранилась. Её ладонь замерла в сантиметре от его головы. Она смотрела на него с тем же спокойным сочувствием, с каким смотрела на раненые растения в саду. - Санеми-сан, наверное, тоже редко дает тебе отдых, - прошептала она. - Вы с ним оба... вечно в пути.       Птица издала странный, ворчливый звук и внезапно сама подалась вперед, ткнувшись лбом в её пальцы. Кохана осторожно провела подушечкой пальца по жестким, прохладным перьям на затылке ворона. Птица прикрыла глаза, позволяя этой маленькой руке касаться себя. - Невероятно, - раздался сзади сухой голос Шинобу.       Кохана обернулась. Младшая Кочо стояла в дверях, скрестив руки на груди. В её взгляде читалось удивление: ворон Столпа Ветра, обычно бросавшийся на каждого встречного, сейчас мирно дремал под пальцами ребенка. - У этой птицы скверный нрав, под стать хозяину, - Шинобу сделала шаг на веранду. - Но, похоже, ты нашла ключ даже к нему. - Он просто выполнял свою работу, - ответила Кохана, не убирая руки от птицы. - Как и Санеми-сан. - Возможно, - Шинобу протянула ей маленькую чашку с водой и горсть сушеного мяса. - Накорми вестника. А потом иди в дом. Тебе нужно написать ответ. И постарайся быть честной. Шинадзугава-сан не любит притворства, но он... он ждет, что ты стала сильнее.       Кохана кивнула. Она чувствовала письмо за пазухой - оно больше не жгло кожу страхом, оно грело её, как обещание. Теперь она знала, что напишет. Она не будет жаловаться. Она расскажет ему про аконит, про дикие колокольчики и про то, что её корни, наконец, коснулись земли.       Кохана долго смотрела на чистый лист бумаги и кисть, которую принесла Шинобу. Чёрные капли туши застыли на кончике ворса, но рука девочки не двигалась. Она понимала: никакие иероглифы не смогут передать то, как дрожит её сердце, когда она вдыхает запах пыли от его письма. Бумага казалась слишком тесной и мертвой для того, что она хотела сказать.       Она медленно отложила кисть в сторону и повернулась к ворону. Птица уже закончила с угощением и теперь сидела неподвижно, внимательно наблюдая за каждым движением девочки своими умными, почти человеческими глазами. - Я не буду писать, - тихо прошептала Кохана, подходя к краю веранды.       Шинобу, стоявшая в тени коридора, удивленно приподняла бровь, но промолчала, позволяя девочке сделать по-своему.       Кохана снова протянула руку, и ворон, уже без тени угрозы, позволил ей коснуться своих перьев. Девочка наклонилась к самому его уху, скрытому под жестким оперением, и заговорила. Её голос был едва слышным, но в нем звучала та самая сталь, которую так ценил Санеми. - Передай ему... - Кохана запнулась на секунду, но потом заговорила увереннее. - Передай Санеми-сану, что я больше не боюсь тишины в этом доме. Скажи, что я во всем слушаюсь Шинобу-сан и учусь разбираться в травах, чтобы лечить людей. И что я каждый день смотрю на колокольчики в саду. Они очень упрямые, их не ломает даже сильный дождь. Скажи, что я тоже буду такой. Она немного помолчала, глядя птице прямо в глаза, и добавила совсем тихо: - И еще скажи, что я очень по нему скучаю. Пусть он бережет себя и обязательно возвращается. Я буду его ждать       Ворон издал короткий звук, словно запоминая каждое слово. Он еще раз коснулся клювом её ладони, как бы прощаясь, и с громким криком взмыл в небо. Кохана стояла на веранде и смотрела ему вслед, пока черная точка не исчезла за деревьями. На душе стало спокойнее. Ей казалось, что теперь, когда слова сказаны вслух, ветер обязательно донесет их до Санеми.       Был новый день. В поместье Бабочки утро всегда пахло чистотой и уксусом, но сегодня к этим запахам примешивалась тяжелая нота сырой земли и крови. После Отбора привезли нескольких раненых.       Кохана помогала Шинобу в палатах. Она уже привыкла не вздрогнуть, видя бинты, но парень в самом углу заставил её остановиться. Ему было на вид лет четырнадцать. Он лежал неподвижно, отвернувшись к стене, и казался не просто раненым, а каким-то... пустым. Словно его здесь не было, а осталось только тело. - Это Томиока, - коротко бросила Шинобу, меняя повязки у соседнего пациента. - От еды отказывается, на вопросы не отвечает. Если так пойдет и дальше, он просто зачахнет. Кохана, отнеси ему порцию. И не уходи, пока не сделает хотя бы глоток..       Кохана взяла поднос. Рис был теплым, от него шел легкий пар, но парень даже не пошевелился на звук её шагов. Девочка села рядом на пол. Она не стала ничего говорить, не стала навязываться. Она просто сидела, глядя на его затылок.       Прошло много времени. В палате было тихо, только слышалось тяжелое дыхание других раненых. - Знаешь, - наконец тихо сказала Кохана, глядя в окно на колышущийся сад. — Мой Господин тоже злится, когда я не ем. Он говорит, что если я сдохну от голода, то его труды по моему спасению пойдут прахом.       Мальчик на футоне едва заметно вздрогнул, но не обернулся. Его пальцы, белевшие на фоне темного одеяла, чуть сильнее сжали ткань. - Тот, кто тебя спас... он ведь хотел, чтобы ты жил, - продолжала Кохана. Её голос был лишен навязчивой жалости; в нем звучала лишь та сухая, горькая правда, которую она сама выучила ценой пепелища за спиной. - Мою маму убил отец. И иногда мне кажется, что тишина в моей голове - это их голоса, которые спрашивают, почему я здесь. Но Шинобу-сан говорит, что это не вина. Это шанс.       Гию медленно, словно каждое движение стоило ему непосильного труда, повернул голову. Его глаза были глубокого синего цвета, как холодное озеро под коркой льда, но в них не было искры. Только бескрайняя, парализующая тоска. Он посмотрел на десятилетнюю девочку, чьи ладони еще хранили запах целебных трав, а взгляд был слишком неподвижным для ребенка. - Тебе-то что... - его голос был надтреснутым и тихим, как шелест сухой листвы на ветру. - Мне ничего, - честно ответила Кохана, пододвигая поднос ближе к его руке. - Но рис остывает. И если ты не съешь его, Шинобу-сан придет с горьким лекарством. Она не любит, когда её труд пропадает зря. К тому же... - она запнулась, вспомнив колючий взгляд Санеми. - Мой Господин сказал бы, что умирать от голода в постели - это глупая трата жизни. Тот, кто отдал свою жизнь за тебя, явно рассчитывал на другой исход.       Томиока долго смотрел на неё, словно пытался понять, почему эта маленькая девчонка говорит с ним так, будто знает вкус пепла на губах. Он не стал спорить. Ему просто не хватило сил на протест против такой пугающей честности. Он медленно приподнялся, опираясь на дрожащий локоть, и потянулся к чашке.       Кохана видела, как тяжело ему дается каждый глоток, но она не бросилась помогать. Она знала, что в такие моменты чужая жалость может ощущаться как кандалы. Она просто сидела рядом, разделяя с ним эту тяжелую тишину, пока он ел. - Завтра я приду снова, - сказала она, когда он отставил пустую пиалу. - В саду расцвели колокольчики. Они очень упрямые, их не ломает даже сильный дождь. Думаю, ты на них похож.       Гию ничего не ответил, снова отвернувшись к стене, но Кохана заметила, что его дыхание стало чуть ровнее. Она вышла из палаты, прижимая поднос к груди. Ей не нужно было его "спасибо". Ей достаточно было того, что сегодня один человек в этом углу выбрал сделать следующий вдох.       На следующий день Кохана пришла в палату еще раньше. Солнце только начало заливать коридоры поместья теплым светом, а в воздухе стояла утренняя прохлада. Она несла поднос, на котором, помимо привычного риса, стояла маленькая тарелочка с подсоленным омлетом - Канаэ-сан сказала, что это придаст больному сил.       Гию сидел на том же месте. Он выглядел чуть лучше, чем вчера: волосы были аккуратно зачесаны назад, а взгляд перестал быть таким застывшим. Увидев девочку, он едва заметно кивнул, признавая её присутствие. Кохана молча опустилась на пол рядом с футоном. - Шинобу-сан сказала, что если ты сегодня не сделаешь хотя бы десять шагов по коридору, она применит иглоукалывание, - начала Кохана, расставляя тарелки. - Она говорит, что мышцы должны помнить, зачем они нужны. Иначе они просто отвыкнут тебя слушаться. Гию посмотрел на омлет, потом на Кохану. Его рука потянулась к палочкам. - Ты всё время говоришь о том, что говорят другие, - негромко произнес он. - А что думаешь ты?       Кохана замерла. Она редко задумывалась о том, что думает она сама. Её жизнь после трагедии превратилась в выполнение приказов: сначала - как выжить, потом - как быть полезной. - Я думаю, что сидеть в темноте проще всего, - ответила она, глядя, как солнечный зайчик прыгает по краю его одеяла. - Но Господин сказал, что я должна смотреть ветру в лицо. Если я буду прятаться в углу, я никогда не увижу, как цветут деревья. А они красивые.       Томиока начал есть. В этот раз он не кривился и не делал долгих пауз. Кохана видела, что каждое движение дается ему с трудом, но он больше не сдавался. - Мой друг... Сабито... - Гию снова заговорил о нем, и в этот раз его голос не дрогнул так сильно, как вчера. - Он всегда улыбался, даже когда было страшно. Он говорил, что настоящий мужчина должен защищать тех, кто слабее. На отборе он спас всех. Всех, кроме себя. Он опустил голову, и прядь черных волос закрыла его лицо. - Я не чувствую себя спасенным. Я чувствую себя вором, который украл его жизнь.       Кохана медленно отложила тряпку, которой до этого старательно протирала край подноса. Она выпрямилась и посмотрела на него в упор - жестко, не отводя взгляда. В её глазах не было сочувствия, которое обычно предлагали раненым, только ледяная, выстраданная ясность. - Мою маму убил мой отец, - повторила она те слова, что жгли её изнутри каждую ночь, заставляя просыпаться в холодном поту. - Он должен был защищать нас, он был единственным, на кого мы могли положиться. Но вместо этого он забил мою маму до смерти прямо у меня на глазах.       Гию замер, перестав дрожать. Он медленно поднял голову, глядя на маленькую десятилетнюю девочку, которая говорила об ужасных вещах таким ровным, почти безжизненным тоном. - Если я буду сидеть и думать, что я "украла" жизнь у мамы, потому что я жива, а она нет - я просто сойду с ума, - Кохана сжала кулаки так сильно, что костяшки побелели. - Мой Господин сказал, что выжившие не имеют права на слабость. Мы живы не потому, что мы лучше, а потому, что нам доверили продолжать. Если ты называешь себя вором, значит, ты считаешь жертву своего друга ошибкой. Ты думаешь, Сабито был настолько глуп, что отдал жизнь за того, кто теперь хочет просто исчезнуть?       Томиока смотрел на неё, широко открыв глаза. Никто в поместье - ни лекари, ни другие охотники - не осмеливался говорить с ним так прямо. Её слова были похожи на хлесткую пощечину, которая вырывала его из вязкого болота вины. - Он не был глупым... - наконец выдавил из себя Гию. - Тогда докажи это, - отрезала Кохана, поднимая поднос. - Ешь свой рис. Вставай. Учись сражаться так, чтобы оправдать то, что он сделал. Если ты сдашься сейчас, ты убьешь его во второй раз.       Она резко развернулась и вышла из палаты. Только оказавшись в пустом коридоре, Кохана позволила себе глубоко вздохнуть. Сердце бешено колотилось. Она знала, что Санеми поступил бы так же - он не терпел жалости к себе. Ей было больно за Гию, но она понимала: если сейчас не заставить его злиться или спорить, он просто угаснет. "Надеюсь, ты услышал меня, Томиока"       Подумала она, прижимая поднос к груди. Кохана шла по коридору, стараясь унять дрожь в коленях после тяжелого разговора с Томиокой. Слова о смерти матери и его собственной вине всё еще эхом отдавались в голове, но она старалась держать спину прямо. У самых дверей кухни, где обычно пахло свежим рисом и сушеными травами, она едва не столкнулась с Канаэ. Старшая сестра Кочо выглядела, как всегда, спокойной и светлой, но в её руках был зажат бумажный свиток, перевязанный грубой нитью. - Кохана, а я как раз тебя искала, - мягко улыбнулась Канаэ, заметив девочку. - Только что прилетел ворон от Санеми-сана.       Сердце Коханы пропустило удар и забилось где-то в горле. Она невольно потянулась рукой к письму, но тут же одернула её, спрятав ладони в широкие рукава кимоно. Ей было страшно и радостно одновременно. Этот человек спас её, вытащил из ада, и каждое известие от него было для неё дороже всего на свете. - Санеми-сан... с ним всё хорошо? - голос девочки прозвучал совсем тихо, почти шепотом. Она боялась услышать, что он ранен или, что еще хуже, недоволен ею. Канаэ развернула свиток. Кохана мельком увидела почерк - резкий, размашистый, местами буквы почти прорывали тонкую бумагу, словно пишущий очень спешил или сильно давил на кисть. Этот почерк был точь-в-точь как характер его обладателя - колючий и стремительный. - С ним всё в порядке, - Канаэ пробежала глазами по строчкам. - Пишет, что закончил дела. Видимо, там было много работы, раз он задержался дольше обычного. Но самое главное... он сообщает, что прибудет в поместье через две недели.       Две недели. Четырнадцать долгих дней. Для маленькой Коханы это время казалось вечностью, но в то же время - слишком коротким сроком.       Кохана почувствовала, как внутри всё сжалось. Она так долго ждала хоть какой-то весточки, представляла, как он вернется, но теперь, когда дата была названа, её охватила паника. Она посмотрела на свои руки - на них были свежие следы от сока целебных трав и пара мелких царапин от работы в саду. Она хотела показать ему, что она полезна. - Две недели... - повторила она, прижимая пустой поднос к груди так сильно, что костяшки пальцев побелели. - Канаэ-сан, я успею? - Успеешь что, милая? - Канаэ склонила голову набок, внимательно глядя на серьезное лицо девочки. - Научиться всему, что просила Шинобу-сан. Чтобы когда Санеми-сан вошел в эти ворота, он увидел не ту перепуганную бродяжку, которую он нашел в грязи. Я не хочу, чтобы он снова посмотрел на меня как на обузу. Я хочу, чтобы он понял, что не зря потратил свои силы и привел меня сюда.       Канаэ присела перед ней на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. Она аккуратно поправила воротничок кимоно Коханы и убрала выбившийся локон ей за ухо. От Канаэ пахло цветами, и этот запах немного успокаивал. - Ты уже сделала очень много, Кохана. Ты сегодня заставила Томиоку-куна поесть, а этого не могла добиться даже Шинобу. Это большая победа. Но если ты хочешь большего у тебя есть целых четырнадцать дней. Канаэ легонько постучала пальцем по свитку, на котором виднелась подпись Санеми-сана. - Он пишет здесь в конце: "Пусть готовит отчет о том, чем занималась, я не потерплю лентяев". Ты же знаешь, какой он. Это его способ сказать, что он ждет встречи и хочет увидеть твои успехи.       Кохана решительно кивнула, сглатывая подступивший к горлу ком. Весь её страх внезапно превратился в горячее, колючее желание действовать. Она вспомнила его шрамы, его холодный взгляд и то, как он защитил её. Она не имела права подвести его. - Я буду стараться. Я выучу все названия лекарств, которые Шинобу-сан дает раненым. Спасибо, Канаэ-сан.       Она поклонилась, коротко и четко, подражая военному стилю, и почти побежала в сторону лаборатории. Теперь у неё была цель, четкая и ясная. Эти две недели должны были показать всё, на что она способна.       Проходя мимо палаты, где лежал Гию, она на секунду притормозила и посмотрела на закрытую дверь. Две недели, - пронеслось в голове. - Тебе тоже придется постараться, Томиока. Я не позволю тебе сдаваться. Когда Санеми-сан придет, ты уже должен стоять на ногах.       Кохана поправила поднос и пошла дальше. В её глазах больше не было растерянности - только упрямство, которое она переняла у своего спасителя. Теперь она точно знала: каждый день будет прожит не зря.