Однако, пожалуйста, спасите меня

      Первые дни после того тяжелого разговора с Канаэ Санеми провел в состоянии, которое больше напоминало затянувшийся бред или изнуряющую лихорадку. Его собственное тело казалось ему чужим, тяжелым и неуклюжим. Он не находил себе места. Ноги сами несли его к Поместью Бабочки, но, дойдя до ворот, он замирал, не смея переступить порог. Его не пускали внутрь - и это было справедливо, это было то наказание, которое он принимал с угрюмой покорностью. Сама Кохана оставалась для него лишь фантомом, невидимым призраком, запертым за стенами лазарета.       Он часами бродил по саду, словно загнанный зверь, прячась в самых густых тенях вековых деревьев. Он ловил каждый шорох, доносившийся из дома: звон посуды, приглушенные голоса помощниц, шелест шагов. Но ответом его надеждам была лишь гулкая тишина, изредка прерываемая беззаботным шелестом крыльев бабочек и далеким криком ворона. Эта тишина давила на него, заставляя старые шрамы зудеть, а разум - снова и снова возвращать его на ту залитую кровью поляну.       На третий день всё изменилось. Воздух в поместье стал другим. Шинобу не было в поместье уже несколько дней, и это отсутствие ощущалось кожей, почти на физическом уровне. Словно из пространства внезапно исчезло то самое едкое, искрящееся электричество, которое всегда сопровождало Столпа Насекомого. Без её ледяного, пронзительного и осуждающего взгляда, который, казалось, препарировал Санеми заживо, поместье выглядело непривычно тихим, беззащитным и каким-то сиротливым. Санеми, вымытый до блеска, в свежей форме, лишенной привычного запаха крови, чувствовал себя здесь чужаком.       Санеми не решился уйти глубоко в сад, где тени были слишком густыми и могли напомнить Кохане о его "вездесущности", о которой предупреждала Канаэ. Вместо этого какая-то неведомая сила, смесь стыда и болезненного влечения, заставила его остаться на дальней веранде. Это было место, где обычно сушили целебные травы; под крышей висели пучки полыни и лаванды, наполняя воздух терпким, горьковатым ароматом, который хоть немного перебивал фантомный запах крови в его ноздрях.       Ему нужно было заземлиться. Его руки, привыкшие за этот месяц только к эфесу меча и разрушению, сейчас мелко дрожали от вынужденного бездействия. Санеми сел на самый край деревянного настила, свесив ноги к серому гравию, и поставил перед собой старую, потемневшую от времени кадку с водой.       Он достал свои тяжелые дорожные сандалии - стоптанные, со следами въевшейся серой пыли и засохшей грязи после бесконечных переходов по горным хребтам. Взяв кусок грубой ветоши, он опустил его в воду. Всплеск показался ему оглушительным, почти кощунственным в этой стерильной тишине поместья. Санеми низко склонил голову, так что его седые, вечно всклокоченные пряди закрыли лицо, словно занавес, отгораживая его от окружающего мира.       Он принялся методично, с какой-то пугающей, извращенной тщательностью счищать грязь с подошв. Его широкие пальцы, испещренные шрамами, двигались ритмично, подчиняясь странному, почти лихорадочному желанию довести старую обувь до идеальной чистоты.       Звук трения мокрой ветоши о дерево стал единственным ориентиром в его сузившемся мире. Пытаясь заглушить гул в собственной голове и давящую тишину пустого поместья, Санеми сам не заметил, как из его груди начал вырываться тихий, хриплый звук. Это не было песней в привычном понимании - скорее низкое, едва различимое гудение глубоко в горле, монотонный мотив, лишенный слов.       Когда-то давно, в той жизни, которую он почти выжег из своей памяти каленым железом, мать напевала что-то похожее, баюкая его младших братьев и сестер в их тесном доме. Санеми никогда не считал себя способным на нежность - он вытравил её из себя вместе со слезами в ту ночь, когда стал Столпом. Но сейчас этот надтреснутый, монотонный напев служил ему единственным якорем, удерживающим его сознание от падения в бездну ярости.       И именно под это гудение за его спиной произошло то, от чего время в саду окончательно остановилось. Тихий, сухой, почти невесомый скрип.       Деревянная рама сёдзи медленно, короткими и неуверенными толчками сдвинулась по пазу. Это не был уверенный жест взрослого человека - дверь поддавалась тяжело, рывками, так как её толкало маленькое, ослабшее тело, тратившее на это простое действие последние остатки сил. Санеми мгновенно замолчал. Его напевание оборвалось на полузвуке, словно струна, лопнувшая от резкого холода, а рука с зажатой в ней мокрой тряпкой застыла в воздухе над кадкой. Капля грязной воды, тяжелая и темная, медленно сорвалась с подошвы сандалии и с отчетливым, гулким "кап" разбилась о деревянный настил веранды.       Этот звук показался Санеми оглушительным, как гром в абсолютно безветренную ночь. Он сидел неподвижно, боясь, что даже стук его собственного сердца, который сейчас отдавался в ушах тяжелыми ударами молота, может испугать её. Он чувствовал затылком, как из открытого проема потянуло сквозняком и запахом лекарственных трав.       Там, в образовавшейся щели, на самом пороге, едва заметная в глубоких тенях комнаты, сидела Кохана. Она испуганно и недоверчиво выглядывала из-за сёдзи, кутаясь в какую-то плотную ткань, расшитую узорами изящных цветов, должно быть, это была накидка, которую ей заботливо оставила Канаэ. Ткань казалась слишком тяжелой для её хрупких плеч, но девочка вцепилась в неё пальцами, словно в единственный щит, отделяющий её от внешнего мира.       Она вглядывалась в его широкую спину с таким выражением, будто совсем не понимала, кто перед ней. В её широко распахнутом глазу читалось мучительное узнавание, которое тут же сменялось растерянностью. Этот человек, застывший в лучах закатного солнца, не кричал, не нападал и не требовал невозможного. Он просто сидел к ней спиной, склонив голову над грязной обувью, и тишина, исходившая от него, пугала её не меньше, чем его прежний гнев.       Кохана замерла, почти не дыша, ловя каждое мимолетное движение его плеч. Она словно пыталась сопоставить образ безжалостного Столпа Ветра с этой тихой, согбенной фигурой, которая всего мгновение назад напевала забытый мотив из её почти стертого прошлого. Между ними, через порог лазарета, протянулось невидимое напряжение, в котором страх боролся с робким, едва зародившимся любопытством.       Санеми чувствовал этот взгляд каждой клеточкой кожи. Он продолжал сжимать мокрую ветошь, боясь, что малейший шорох заставит её скрыться обратно в темноте, и этот цветистый узор на её накидке навсегда исчезнет за хлопком закрывшейся двери. В воздухе повисло тяжелое, почти осязаемое ожидание, когда даже шелест листвы в саду казался лишним.       Кохана медленно, с трудом преодолевая скованность в шее, склонила голову набок. Это движение было по-детски любопытным, но в то же время исполненным какой-то горькой настороженности. Ткань с цветами соскользнула с её плеча, обнажив тонкую ключицу и край белого бинта, но она, кажется, этого даже не заметила.       Затем она перевела взгляд на его глаза. Санеми, всё еще не поворачивая головы до конца, видел её лишь краем глаза, но почувствовал, как этот пристальный, изучающий взор впился в его лицо. Она не просто смотрела - она искала. Искала в глубине его воспаленных глаз того самого монстра, который терзал её на горе, но вместо этого видела лишь бесконечную, выжигающую усталость и странное, смиренное спокойствие.             Её взгляд был тяжелым, лишенным той детской искренности, что была раньше. Теперь в нём читался опыт человека, который заглянул за край и вернулся обратно другим. Санеми замер, чувствуя, как под этим взглядом трещит его последняя броня. Он больше не мог прикрываться своей яростью; здесь, под прицелом её единственного глаза, он был обнажен и слаб так, как не был никогда в жизни.       Между ними застыла тишина, в которой слышалось только их прерывистое дыхание и звук капель, срывающихся с мокрой ткани. Санеми медленно разжал кулак, в котором была зажата ветошь, и позволил ей упасть в кадку. Он не отводил взгляда, давая ей возможность увидеть в своих глазах всё: и свою вину, и своё бессилие, и ту тихую клятву, которую он дал Канаэ в саду.       Санеми медленно, почти неуловимо для глаза, повернул голову ровно настолько, чтобы она могла видеть его профиль, но не почувствовала себя загнанной в угол его прямым взглядом. Он замер, затаив дыхание, когда их глаза наконец встретились.       В её открытом глазу отражалось заходящее солнце, окрашивая зрачок, который обычно был светло-фиолетовым, почти сиреневым, в тревожный багрянец. Кохана изучала каждую морщинку на его осунувшемся лице, каждый шрам, словно пыталась сопоставить того монстра, что кричал на неё в ту роковую ночь, с этим тихим, почти смиренным человеком. В её взгляде сквозило мучительное недоумение: она явно не понимала, куда делась его бешеная аура, обычно сносящая всё на своем пути.       Санеми, в свою очередь, тоже изучал её. Он заметил, как за этот месяц отросли её волосы. Раньше они были короче, а теперь фиолетовые пряди, спутанные и тусклые после долгого лежания, обрамляли её бледное лицо, доходя почти до плеч. Шинобу не было, и некому было собрать их в привычный, аккуратный хвост. Этот беспорядок в волосах делал её вид еще более беззащитным и болезненным, но в то же время удивительно живым.       Она приоткрыла рот, и Санеми увидел, как дрогнули её бледные, потрескавшиеся губы. Он приготовился к крику, к тому, что она захлопнет дверь, но из её горла вырвался лишь тихий, едва различимый звук, похожий на шелест сухой травы. Этот звук был настолько слабым, что Санеми на мгновение показалось, будто это лишь плод его воображения, порожденный лихорадочным ожиданием. Но Кохана продолжала смотреть на него, и в этом взгляде её сиреневого глаза, зажатом между тенями комнаты и закатным золотом, пульсировала отчаянная, почти осязаемая жажда правды. - Ты... - прошептала она. Это единственное слово далось ей с видимым трудом; Санеми заметил, как напряглись жилки на её тонкой шее и как она непроизвольно прижала ладонь к груди, там, где под слоями ткани и бинтов скрывались сломанные ребра. - Настоящий?       Вопрос ребенка, который перестал доверять реальности, ударил Санеми под дых сильнее любого демонического клинка. Он замер, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Для неё он слишком долго был лишь призраком боли, огромной тенью, застилающей солнце.       Он медленно, стараясь не делать лишних движений, окончательно отложил сандалию на настил веранды. Его пальцы, всё еще влажные и пахнущие хозяйственным мылом, осторожно вытерлись о ткань штанов. Он не сводил с неё взгляда, позволяя ей видеть каждое свое действие - открытое, понятное, лишенное угрозы. - Настоящий, - его голос, обычно напоминающий скрежет металла о камень, сейчас прозвучал глухо и надтреснуто. - Я здесь, Кохана. И я... я просто чищу обувь.       Он намеренно произнес её имя - не выплюнул, как приказ, а выдохнул, почти как молитву. При звуке своего имени девочка вздрогнула. Цветистая ткань накидки, которую она так крепко сжимала, соскользнула ещё ниже, обнажив край белого бинта, но она не отвела взгляда. Напротив, она подалась чуть вперед, выходя из глубокой тени лазарета на тусклый свет угасающего дня. Любопытство в её сиреневом глазу на мгновение пересилило страх. Она смотрела на его руки- огромные, покрытые старыми шрамами, но сейчас занятые таким мирным и обыденным делом.       Санеми замер, когда звук её голоса - слабый, надломленный, но уже не такой безжизненный - коснулся его слуха. Он ожидал вопросов о новой вспышки страха, но имя Столпа Насекомого, сорвавшееся с её губ, заставило его внутренне подобраться. - Шинобу, она... где она? - Кохана запнулась, и её сиреневый глаз на мгновение метнулся в сторону коридора. Она отчаянно пыталась разглядеть через широкую спину Санеми знакомый силуэт в узорчатом хаори, надеясь увидеть там Шинобу. Девочка подалась вперед так сильно, насколько позволяли сломанные ребра, словно искала в пустом пространстве за плечом этого грозного человека хоть какой-то намек на присутствие своей защитницы.       Её взгляд лихорадочно обшаривал веранду, но находил лишь пустые тени и развешанные пучки трав. Осознание того, что за его спиной никого нет, заставило её пальцы еще крепче вцепиться в расшитую цветами ткань накидки. - Её нет в поместье, - Санеми постарался, чтобы его голос не звучал слишком резко, хотя упоминание Кочо всегда вызывало у него вихрь сложных, колючих чувств. - Ушла по делам Корпуса.       Он замолчал, чувствуя, как этот ответ повис в воздухе тяжелым грузом. Он видел, как фиолетовая прядь волос упала ей на лицо, когда она едва заметно вздрогнула, осознав, что осталась один на один с человеком, который был главным героем её кошмаров. Она смотрела на его огромную, неподвижную фигуру, и в её сиреневом глазу растерянность боролась с желанием немедленно скрыться обратно в темноте лазарета. Санеми заметил, как она судорожно сглотнула, и это мимолетное движение выдало её страх лучше любого крика. - Тебе что-то нужно? - спросил он, и этот вопрос прозвучал непривычно мягко, почти неуклюже.       Он не привык заботиться о ком-то подобным образом, и слова казались ему чужими, будто он произносил их на иностранном языке. Чтобы не напугать её еще сильнее своим вниманием, Санеми снова опустил взгляд на кадку с водой, давая ей возможность ответить, не чувствуя на себе его давящего взгляда.       Кохана не ответила сразу. Она продолжала стоять в дверном проеме, и её сиреневый глаз неотрывно следил за каждым движением его рук, словно она всё еще ждала подвоха. Воздух между ними, пропитанный горьким ароматом трав, казался таким плотным, что его можно было коснуться рукой. - Пить... - наконец едва слышно выдохнула она.       Это было сказано настолько тихо, что Санеми скорее угадал слово по движению её губ. Он медленно кивнул, не делая резких движений, чтобы не разрушить тот крошечный кредит доверия, который только что возник в этой звенящей тишине.       Санеми медленно кивнул, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть её. Он осторожно опустил сандалию на доски веранды и поднялся. Его колени негромко хрустнули в тишине сада, и он заметил, как Кохана при этом звуке вздрогнула, сильнее вжавшись в дверной косяк.       Он прошел к небольшому столику, стоявшему в углу веранды, где под чистым полотенцем стоял кувшин с водой. Санеми чувствовал себя невероятно неуклюжим; его огромные ладони, привыкшие к эфесу меча, казались слишком грубыми для тонкого фарфорового стакана. Он наполнил его до краев, следя за тем, чтобы ни одна капля не упала мимо.       Вернувшись к проему сёдзи, он не стал подходить вплотную, чтобы не перекрывать собой свет и не пугать её. Остановившись в шаге от порога, Санеми медленно опустился на одно колено. Теперь он не нависал над ней скалой, а был почти на одном уровне с её лицом. - Вот, - хрипло произнес он, протягивая стакан.       Кохана смотрела на его руку, испещренную старыми белыми шрамами, с затаенным дыханием. Она медленно, дрожа всем телом, вытянула свои тонкие пальцы из-под накидки. Когда её кожа на мгновение коснулась его пальцев, Санеми почувствовал, какая она ледяная, несмотря на теплый вечер. Она перехватила стакан обеими руками, словно он весил целую тонну, и жадно прильнула к нему.       Фиолетовые пряди волос упали ей на лицо, закрывая сиреневый глаз, пока она пила мелкими, судорожными глотками. Санеми терпеливо ждал, не отводя взгляда от её лица. Он видел, как на её висках выступил мелкий пот от усилий просто сидеть и держать стакан.       Когда она закончила, её дыхание стало чуть более ровным. Она держала пустой стакан так крепко, словно он был её единственной связью с реальностью. Вода немного успокоила жар в горле, но не ту дрожь, что сотрясала её изнутри. Кохана подняла голову, и её сиреневый глаз, всё ещё расширенный от страха, замер на лице Санеми.       Она не злилась. У неё не было сил на ярость, была лишь бесконечная, изнуряющая неопределенность. Для неё мир давно перестал быть местом, где события случаются просто так. В её изломанном сознании каждое действие взрослого было либо наградой, либо - что случалось гораздо чаще - изощренным наказанием. - А ты... - она запнулась, облизнув влажные губы. - А ты видел те цветы?       Санеми на мгновение нахмурился, пытаясь отыскать в памяти хоть что-то, кроме серых теней и пыли под своими подошвами. Его мир состоял из вечного движения, свиста ветра и запаха крови; он редко смотрел под ноги ради чего-то иного, кроме выбора устойчивой позиции для удара. - Нет... - он качнул головой, и его голос прозвучал тише обычного, теряя свою привычную режущую остроту. - Какие цветы, Кохана? - Шинобу, она... - девочка вдруг начала теряться взглядом, её внимание соскользнуло с его иссеченного шрамами лица. Она опустила голову, и её единственный открытый глаз, чистый и сиреневый, остановился на плотной цветочной ткани накидки, в которую она куталась. - Она... она сказала, что в саду... вот такие цветы выросли.       Её маленькие пальцы, всё еще подрагивающие от слабости, робко коснулись вышитого лепестка на плече. Ткань была старой, но добротной, и узор на ней казался почти живым в лучах заходящего солнца. Кохана замолчала, погружаясь в какой-то свой внутренний мир, где реальность смешивалась с обещаниями Шинобу. Для неё эти вышитые цветы были единственной осязаемой нитью, связывающей её с жизнью "снаружи", о которой она грезила в полузабытьи лазарета. - Она сказала, их много, - прошептала она, не поднимая глаз, словно обращаясь к самой вышивке. - Что они фиолетовые, как... как мои волосы.       Санеми слушал каждое её слово с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела его жизнь. Он ловил малейшее изменение в её слабом голосе, боясь пропустить даже вздох. Громоподобный Столп Ветра, привыкший перекрикивать бурю и гул сражения, сейчас превратился в саму тишину. Его огромная фигура, застывшая на фоне закатного неба, казалась неподвижным утесом, оберегающим покой маленького существа у его ног. - Ты хочешь увидеть эти цветы, Кохана? - спросил он. Его голос, обычно резкий и пугающий, сейчас был обернут в мягкую хрипотцу, лишенную всякого давления.       Девочка вздрогнула от прямого вопроса. Она медленно повернула голову, и хотя её лицо всё ещё было частично скрыто за барьером из тяжёлой накидки и спутанных фиолетовых волос, она заставила себя посмотреть на него прямо. В её сиреневом взгляде - открытом, ищущем - отразилась целая гамма чувств: жгучая жажда увидеть мир за пределами четырёх стен, страх перед огромным открытым пространством и робкое, почти невозможное ожидание чуда.             Она смотрела на него так, словно видела не только Столпа Ветра, но и те самые цветы, о которых он спрашивал.       - Хочу, - выдохнула она, и в этом признании было столько тихой боли, что Санеми на мгновение пришлось сжать челюсти, чтобы не выдать своего смятения. - Но Шинобу-сама говорит, что мои ноги еще... ещё не слушаются. Что земля слишком холодная для меня, и я могу упасть.       Она снова перевела взгляд на вышивку, и её пальцы судорожно сжали край ткани. Кохана выглядела такой маленькой и беспомощной, что Санеми почувствовал, как внутри него закипает совсем другой гнев - не на неё, не на демонов, а на самого себя и на ту чудовищную несправедливость, что заперла это дитя в клетке из боли.       Она медленно, почти механически отставила пустой стакан в сторону, на деревянный настил веранды. Это движение было лишено всякого изящества или завершенности; она просто разжала пальцы, словно этот предмет внезапно потерял для неё всякий смысл. Вода закончилась, жажда притупилась, но пустота внутри никуда не исчезла.       Санеми молча наблюдал за тем, как фаянсовое донышко тихо стукнулось о дерево. Этот звук поставил точку в их коротком обмене нуждами. Он смотрел на пустой стакан, затем на её побледневшие пальцы, всё ещё сжимающие расшитую накидку, и чувствовал, как внутри него ворочается тяжёлое, непривычное желание - защитить это хрупкое равновесие. - Тебе не обязательно идти самой, - вдруг произнёс он.       Голос прозвучал неожиданно даже для него самого - в нём не было привычного приказа, лишь глухая, почти просительная нота. Кохана замерла, её плечи напряглись под тяжёлой тканью, а взгляд снова метнулся к его лицу. Она ждала подвоха, ждала, что за этим предложением последует цена, которую она не сможет заплатить. Для неё любая помощь от кого-то столь сильного раньше всегда оборачивалась новой болью. - Я могу... - Санеми запнулся, чувствуя, как слова вязнут в горле. Он никогда не предлагал ничего подобного. - Я могу донести тебя. Это недалеко. До того угла сада, где солнце было днем.       Кохана инстинктивно вжалась в косяк сёдзи. Ужас, на мгновение отступивший, вернулся холодным комом в животе. Идея того, что этот человек - источник её кошмаров, чья рука когда-то сжимала её с беспощадной силой - снова прикоснется к ней, заставила её сердце забиться о сломанные ребра, как пойманную птицу. - Нет, - выдохнула она, и этот отказ был резким, почти отчаянным.       Она не просто произнесла это слово - она вытолкнула его из себя вместе с остатками воздуха, словно щит. Её глаза, только что светившиеся робким интересом к цветам, мгновенно остекленели, наполнившись тем самым первичным, животным страхом, который Санеми видел в день их первой встречи. Она прижала ладонь к груди, превозмогая вспышку физической боли от резкого вдоха, но страх перед его близостью был сильнее боли в ребрах. - Я... я подожду Шинобу-саму, - прошептала она, и её голос заметно дрожал, срываясь на каждом слоге. - Я хочу пойти с ней.       Эти слова ударили Санеми под дых сильнее, чем любой демонский клинок. Он осознал, что для неё его руки - это не опора, а тиски. Что его сила, которой он так гордился, защищая человечество, в её глазах была лишь инструментом разрушения. Шинобу была для неё мягким светом и исцелением, а он - штормом, от которого нужно искать укрытие.       Кохана продолжала пятиться, сидя на полу, пока её спина не коснулась спасительного мрака лазарета. Она не сводила с него взгляда, ожидая, что её отказ вызовет привычную вспышку ярости. В её мире взрослые не принимали "нет" от таких, как она. Она ждала, что он вскочит, закричит или заставит её силой.       Но Санеми не шелохнулся. Он лишь низко опустил голову, так что седые, жесткие пряди окончательно скрыли его лицо, превращая его в неподвижное, сгорбленное изваяние. Он почувствовал себя неповоротливым, грязным зверем, который по ошибке забрел в хрупкий мир, где ему нет места. - Понятно, - глухо отозвался он. Голос его стал сухим, как треск ломающейся ветки. - С ней... с ней тебе будет спокойнее. Она скоро вернется.       Он медленно убрал свою испещренную шрамами руку с настила и сжал её в кулак, пряча в складках формы, будто стыдясь собственной силы. Его пальцы все еще хранили холод ее кожи, и это ощущение жгло сильнее, чем любой ожог в бою.       Кохана замерла, уже держась за край сёдзи. Ее пальцы побелели от напряжения, но она не спешила закрывать дверь. Она смотрела на его неподвижную спину, на его согбенные плечи, и в ее сознании, привыкшем к постоянному ожиданию удара, что-то болезненно сместилось. Этот страшный человек не уходил. Он не злился на ее отказ. Он просто... ждал. - Знаешь... - ее голос сорвался, превратившись в едва слышный шелест, заставивший Санеми непроизвольно вздрогнуть. - Я... я боюсь засыпать по ночам сама.       Она произнесла это так тихо, словно это была самая постыдная тайна в мире. В этом признании не было просьбы о защите - скорее, это была констатация того непоправимого ужаса, который поселился внутри неё. Она боялась не темноты, она боялась того, что приходит в этой темноте, когда рядом нет никого, кто мог бы отогнать тени.       Санеми застыл. Воздух в легких стал тяжелым, как свинец. Он медленно повернул голову, глядя на неё через плечо. Его глаза, обычно пылающие неистовой яростью, сейчас были полны такой беспросветной, глубокой печали, что Кохана невольно подалась вперед. - Почему? - спросил он, и это единственное слово прозвучало так, будто его вырвали из самой глубины его истерзанной души. - Я боюсь опять проснуться, - Кохана запнулась, её сиреневый глаз наполнился слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать. Она крепче вцепилась в край своей цветочной накидки, словно та могла удержать её в настоящем. - И оказаться на вершине той горы. В темноте всё кажется... таким же. Холодным.       Она всхлипнула, и этот звук, слабый и надломленный, заставил Санеми внутренне содрогнуться. Это не был плач ребенка, требующего внимания; это был сухой, выматывающий звук существа, которое привыкло страдать в одиночестве. Каждое её слово падало в тишину веранды, как тяжелый камень в ледяную воду.       Она прижала ладонь к губам, пытаясь подавить новый всхлип, но плечи под расшитой тканью мелко дрожали. Для неё реальность была зыбкой, а кошмар - осязаемым и верным. Санеми смотрел на её бескровное лицо и понимал, что никакие лечебные отвары Шинобу не вылечат этот лед внутри. - Гора далеко, Кохана, - голос Санеми прозвучал неожиданно хрипло, он прочистил горло, стараясь говорить тише. - Её здесь нет. И снега нет. Посмотри на меня. Он дождался, пока она поднимет на него свой влажный, затуманенный страхом взгляд. - Тебе больше не нужно бояться, девочка, - произнес он. На этот раз в его тоне не было ни капли привычной резкости, способной разрезать воздух; осталась лишь тяжелая, неповоротливая нежность человека, который не умеет утешать, но готов отдать за покой этого ребенка всё до последнего вздоха. - Я здесь. И я никуда не уйду.       Санеми медленно, стараясь не совершать резких движений, которые могли бы напомнить ей о броске зверя, снова опустился на край веранды. Он сел к ней спиной, создавая живой барьер между дверным проемом и внешним миром, но повернул голову так, чтобы она видела его профиль в лучах заходящего солнца. Он снова взял свою старую сандалию и окунул ветошь в кадку. Тихий, размеренный всплеск воды прозвучал в тишине сада как обещание стабильности. - Спи, Кохана, - добавил он, не оборачиваясь, но его голос окутывал её, как теплое одеяло. - Я буду здесь, прямо за этой дверью. Весь остаток дня и всю ночь, если потребуется. Я буду сторожить твой сон, и пока я здесь, ни одна тень, ни один холодный ветер с той горы не посмеет переступить этот порог. Я вырежу любой кошмар, который попытается к тебе сунуться.       Он замолчал, возобновив свою методичную работу. Скрежет мокрой ткани о дерево стал мерным, убаюкивающим ритмом, заполняющим звенящую тишину поместья. В этом простом, приземленном действии было что-то глубоко умиротворяющее. - Я буду шуметь понемногу, - хрипло добавил он, словно извиняясь за то, что нарушает тишину. - Чтобы ты знала: если ты проснешься и услышишь этот звук - значит, я всё еще тут. Значит, мир вокруг тебя настоящий, а не морок. Значит, ты в безопасности.       Кохана замерла, вглядываясь в его широкую спину, иссеченную шрамами, которые под определенным углом света казались серебряными нитями. Она видела, как под тканью формы перекатываются мышцы, как двигаются его лопатки при каждом движении руки, и чувствовала, как терпкий запах полыни смешивается с влажным ароматом дерева. Страх, копившийся в ней неделями, не исчез по щелчку пальцев, но он начал трансформироваться в глухую, свинцовую усталость.       Впервые с той роковой ночи ей захотелось не просто провалиться в забытье, чтобы спрятаться, а действительно уснуть - по-настоящему, глубоко. Она чувствовала себя маленькой птицей под защитой огромной, неподвижной скалы, которая заслонила собой всё пугающее небо.       Кохана медленно, стараясь не потревожить ноющие ребра, откинулась назад, на мягкие подушки футона. Её веки становились невыносимо тяжелыми, но она всё равно не сводила взгляда с его темного силуэта в дверном проеме. Санеми не оборачивался, продолжая тереть дерево, и его низкое, едва слышное гудение снова начало вибрировать в воздухе, сплетаясь в колыбельную, в которой не было слов, но была абсолютная защита. Кошмары отступали, прячась в самых темных углах сада, не смея приблизиться к свету, который охранял Столп Ветра.       Он почувствовал, как её дыхание стало более глубоким и редким, а напряжение, исходившее от маленького тела, наконец сменилось спасительной дремотой. Санеми замер, перестав на мгновение водить ветошью по подошве. В этой гулкой, наполненной ароматом трав тишине он произнес слова, которые раньше казались ему проявлением слабости, но сейчас были единственной правдой, которую он мог ей подарить.       - Сладких снов, Кохана, - прошептал он, едва шевеля губами.       Его голос был настолько тихим, что он едва ли долетел до футона, но в нём не осталось ни капли прежней ярости - только хриплое, усталое спокойствие. Он не пожелал этого просто так, он словно отдал приказ самой ночи, чтобы она была к ней милосердна.       Санеми снова склонил голову, возвращаясь к своему монотонному занятию. Он знал, что впереди еще много часов тьмы, и он не собирался смыкать глаз. Его широкая спина оставалась неподвижной преградой на пути любого зла, а звук мокрой ткани о дерево продолжал отсчитывать секунды её первого спокойного сна.