Однако, пожалуйста, спасите меня

      Первые лучи холодного рассвета едва пробивались сквозь туман, когда Санеми обнаружил себя по ту сторону закрытой двери.       Всё произошло быстро и унизительно. Стоило Канаэ выйти, оставив его наедине с едва дышащей девочкой, как в коридоре появилась Шинобу. В её взгляде не было и тени обычного дружелюбия, той вежливой маски, которую она носила для всех. Она не кричала, не размахивала руками. Она просто встала перед дверью лазарета, сложив руки на груди, и её голос прозвучал как сухой щелчок взводимого курка: - Вон, Шинадзугава-сан. Сейчас же.       Санеми замер, его пальцы, только что нежно поглаживавшие волосы Коханы, судорожно сжались. Он поднял на Шинобу тяжелый, воспаленный взгляд, надеясь найти в ней хоть каплю того сострадания, что было в её сестре. Но Шинобу Кочо была врачом, и прямо сейчас она видела перед собой не товарища по оружию и не Столпа Ветра, а опасный патоген, который отравлял её пациенту шансы на выживание.       На мгновение в его глазах вспыхнуло прежнее, дикое пламя. Тень того Санеми, который не терпел возражений и привык подавлять любого своей аурой, промелькнула на его искаженном лице. Он медленно поднялся, выпрямляясь во весь рост, и хотя его плечи дрожали от усталости, он всё еще оставался Столпом. - Кочо... не забывай, с кем ты разговариваешь, - процедил он сквозь зубы. Его голос был тихим, но в нём прорезался тот самый опасный свист ветра перед бурей. - Я не мальчишка на побегушках. Я Столп Ветра, и я несу ответственность за этого ребенка. Она, моя ученица.       Шинобу даже не моргнула. Она не отступила ни на шаг, продолжая смотреть на него своим фирменным, пугающе спокойным взглядом, в котором сейчас читалась лишь ледяная сталь. - Вот именно, Санеми, - её голос был обманчиво ласковым, что делало его еще более угрожающим. - ты Столп. И ты же - причина того, что кости этой девочки сейчас превратились в крошево. Как врач, я говорю тебе: твоё присутствие здесь не просто нежелательно, оно губительно. Ты хочешь напомнить мне о своём статусе? Пожалуйста. Но статус Столпа не дает тебе права добивать тех, кто доверил тебе свою жизнь.       Санеми сделал шаг к ней, его кулаки сжались так, что костяшки побелели, а забинтованный палец отозвался резкой, пульсирующей болью. Он возвышался над ней - массивный, покрытый шрамами, воплощение чистой, первобытной агрессии. Его тень полностью накрыла Шинобу, и любой другой на её месте уже бежал бы без оглядки, спасая свою жизнь от гнева Столпа Ветра.       Но Шинобу лишь слегка склонила голову набок. На её губах застыла та самая вежливая, пугающая улыбка, которая не сулила ничего хорошего. - И почему ты сейчас злишься, Санеми? - её голос был тихим, но он резал воздух острее любого скальпеля. - На кого направлена эта ярость? На меня, потому что я мешаю тебе мучить себя и её дальше? Или на то, что правда оказалась слишком горькой?       Она сделала крохотный шаг вперед, прямо вплотную к нему, не побоявшись его взрывного темперамента. Её фиолетовые глаза в упор смотрели в его воспаленные от бессонницы зрачки, и в этом взгляде Санеми прочитал приговор, который не осмелился бы вынести себе сам. - Ты - виновник этого, а не я, - чеканно произнесла она, и каждое её слово падало, как капля ледяного яда. - Это не мои руки ломали ей рёбра. Это не я вбивала её в камни до тех пор, пока она не перестала сопротивляться.       Шинобу сделала еще полшага, заставляя его едва ли не прижаться спиной к стене. Её голос стал тише, приобретая ту пугающую остроту, от которой у истребителей холодело в жилах. - Кем надо быть, чтобы так поиздеваться над двенадцатилетним ребенком? Тем более, это девочка, Санеми. Она хрупкая, её тело еще только растет, а ты обрушил на неё всю мощь Столпа, будто перед тобой был не живой человек, а очерствевший демон. Ты хоть понимаешь, какие последствия могут быть?       Она ткнула указательным пальцем ему в грудь, прямо туда, где под формой бешено колотилось его израненное сердце. - Ты мог не просто сломать её - ты мог лишить её будущего. Один неверный удар по внутренним органам, и она осталась бы калекой на всю жизнь. И да, может быть, она сейчас говорит, что не боится тебя. Но поверь мне, Шинадзугава, это самообман. Её неокрепшая, изломанная тобой психика сейчас просто отчаянно ищет защиты и ласки, и по какому-то чудовищному стечению обстоятельств она ищет их у своего мучителя. Она тянется к тебе, потому что в её мире ты единственная опора, даже если эта опора сама же её и сокрушила.       Шинобу на мгновение замолчала, но её палец всё еще упирался в его грудь, заставляя Санеми чувствовать каждый удар своего сердца - тяжелый, полный стыда. Она смотрела на него с такой горькой укоризной, что воздух в коридоре, казалось, стал плотным и душным. - Знаешь... - она почти прошептала это, и в её голосе прорезалась неприкрытая боль за сестру, за Кохану и за всех детей, что страдали в этом жестоком мире. - Лучше бы те люди из Корпуса, что привезли её сюда, пока ты был на миссии, так и оставили её у нас. Навсегда. Шинобу нахмурилась, и её тон стал еще холоднее, пропитываясь ядом разочарования. - Мы могли бы дать ей дом, спокойствие и то самое детство, которого она заслуживает. Ей было здесь лучше, Санеми! Ты даже не представляешь, какой она была без тебя. Пока тебя не было, она училась, она много говорила, она постоянно улыбалась... Она была здоровой! У неё был шанс вырасти нормальным человеком, а не искалеченным ребенком, который в двенадцать лет харкает кровью на больничной койке только потому, что ты решил проверить, готова ли она быть истребителем.       Она с силой надавила пальцем на его грудную клетку, прямо над сердцем, заставляя его отступить на полшага. - Ты устроил ей "проверку"? На двенадцатилетней девочке? Ты обрушил на неё всю мощь Столпа просто чтобы удовлетворить свою паранойю! Ты видишь, во что превратилась её жизнь после твоего возвращения? Посмотри на неё сейчас - это и есть твой экзамен? Санеми стоял, не смея поднять взгляд. Слова Шинобу о том, что Кохана была счастлива и здорова здесь, пока его не было, вонзались в него десятками игл. Он вспомнил её смех, который слышал в коридорах, когда только вернулся, и то, как этот смех угас под его "руководством" на горе. - Я никогда не хотел, чтобы она была истребителем, - едва слышно прохрипел он, и его забинтованный палец судорожно дернулся, будто пытаясь ухватиться за ускользающее, рассыпающееся в прах оправдание. - С самого начала... я хотел, чтобы она возненавидела это всё. Я хотел, чтобы она испугалась меня так сильно, что бросила бы всё и ушла, не оглядываясь.       Санеми судорожно сглотнул, и его голос сорвался на надрывный, болезненный шепот, обнажая всю глубину его извращенной заботы: - Я думал, если я буду достаточно жесток, если я стану для неё воплощением ужаса - она откажется, передумает. Сломается и выберет жизнь. Я был готов стать для неё монстром, лишь бы она навсегда забыла дорогу в Корпус. Я мечтал, что когда-нибудь, спустя годы, я буду смотреть издалека на то, как она проживает свою счастливую, тихую жизнь где-нибудь в глуши... замужем, с детьми, в безопасности от демонов. Он на мгновение закрыл глаза, и его лицо исказилось от невыносимой душевной муки. - Но она не ушла, - его голос сорвался на хриплый шепот. - Сколько раз я рычал ей в лицо: "Опусти оружие! Сдайся! Ты ни на что не годна!". Я бил наотмашь, я не давал ей продыху, надеясь, что она отбросит нагинату и сбежит в слезах. Но она... она только крепче вцеплялась в древко своими маленькими ладонями. Она смотрела на меня сквозь кровь и пот, борясь со мной всеми силами, будто защищала что-то гораздо более важное, чем собственная жизнь. Санеми судорожно вздохнул, и его плечи поникли под тяжестью этого признания.       Шинобу молчала, и это молчание было тяжелее любого обвинения. Она видела перед собой не гордого Столпа Ветра, а человека, который собственноручно разрушил то, что пытался защитить. - Я больше не хочу ничего слышать, Шинадзугава-сан, - ледяным тоном оборвала она его, поправляя рукава своего хаори. - Твои мотивы не отменяют того факта, что она сейчас едва дышит.       Шинобу перевела взгляд на маленькую Кохану, лежащую на футоне всего в паре шагов от них. В глазах охотницы на миг промелькнула тень глубокого сочувствия, смешанного с профессиональной тревогой. Девочка выглядела пугающе хрупкой среди нагромождения бинтов и медицинских приборов. - Пока я буду ухаживать за ней, я... - Шинобу запнулась, на мгновение плотно сжав губы. Она явно боролась с искушением выставить Санеми вон из комнаты прямо сейчас, но, взглянув на бледное лицо ребенка, тяжело вздохнула и закончила: - Я разрешу тебе находиться здесь. Но только на моих условиях.       Она сделала шаг ближе к нему, почти вплотную, и её голос стал предупреждающе тихим, приобретая ту самую звенящую остроту, которая заставляла Санеми невольно напрячься: - Слушай меня внимательно. Ты больше не Столп в этих стенах. Ты лишь тот, кто обязан ей жизнью. Я предупреждаю: у неё сейчас крайне неокрепшая психика. Ты нанес ей удар, который не исправить мазями. Кохана может цепляться за тебя, потому что боится остаться одна, но её подсознание теперь видит в тебе источник боли. Один твой резкий жест, один неосторожный окрик или тень той дикой ярости, что была у тебя на горе, - и она может впасть в состояние шока, из которого я её уже не вытащу.       Шинобу пристально посмотрела на его забинтованный палец, а затем перевела взгляд на его искаженное мукой лицо. - Ты будешь сидеть здесь тише воды и ниже травы. И если я замечу, что она хотя бы на секунду вздрогнула от твоего движения - ты вылетишь из этой палаты и из этого поместья навсегда. Ты меня понял, Санеми?       Санеми стоял, не смея пошевелиться, боясь даже дышать слишком громко, чтобы не нарушить покой Коханы и не спровоцировать Шинобу. Он чувствовал себя ничтожным. Все его оправдания о "закалке" рассыпались перед этим маленьким, израненным телом. - Понял, - хрипло, почти одними губами отозвался он, склонив голову так низко, что шрамы на его лице скрылись в тени. - Я сделаю всё, как скажешь. Только... позволь мне остаться.       Шинобу ничего не ответила. Она лишь бросила на него последний, предостерегающий взгляд и отошла к изголовью кровати, чтобы проверить пульс девочки, оставив Санеми стоять в углу - наедине с тяжелым осознанием того, что его "спасение" едва не стало для Коханы смертным приговором.       Шинобу осторожно коснулась запястья девочки, отсчитывая удары пульса. В комнате повисла такая тяжелая тишина, что было слышно, как догорает фитиль в лампе. Санеми, подчиняясь приказу, медленно, почти бесшумно опустился на пол в самом дальнем углу комнаты. Он старался занять как можно меньше места, словно пытаясь слиться с тенями, лишь бы его массивная фигура не бросалась в глаза, если Кохана вдруг придет в себя.       Кохана во сне едва заметно нахмурилась и издала тихий, надрывный стон. Санеми мгновенно подался вперед, но тут же замер, поймав на себе острый, как лезвие, взгляд Шинобу. Он тут же вжался обратно в стену, затаив дыхание. Его сердце болезненно сжалось: он осознал, что теперь даже его порыв защитить или утешить может быть воспринят её израненным телом как новая атака. - Сиди смирно, Шинадзугава, - одними губами произнесла Шинобу, поправляя одеяло.       Он послушно замер. Столп Ветра, который никогда не склонял головы перед демонами высших лун, теперь сидел неподвижно, боясь издать даже малейший шорох. Он смотрел на бледный профиль Коханы, на её тонкие пальцы, судорожно сжимающие край простыни.       Рассвет за окном окончательно вступил в свои права, заливая комнату холодным серым светом. Санеми понял, что его настоящая битва начинается только сейчас. И в этой битве ему не поможет клинок - только терпение, тишина и долгие месяцы искупления за ту ярость, которую он ошибочно называл спасением.       Он остался в тени, не сводя глаз с той, которую едва не погубил, готовый стать самым тихим призраком в этом поместье, лишь бы она снова смогла дышать без боли.       Прошло три дня. Три бесконечных дня, которые Санеми провел в режиме призрака. Он не уходил из Поместья Бабочки, но и не переступал порог палаты. Шинобу была непреклонна: как только Кохана пришла в сознание, Санеми был выставлен в коридор без права обжалования.       Каждый раз, когда дверь приоткрывалась, Санеми вскидывался, надеясь поймать хотя бы звук её голоса или шорох одеяла. Но Шинобу выходила из комнаты с непроницаемым лицом, запирая за собой дверь на замок, который для Столпа Ветра стал крепче любой стальной клетки.       На четвертое утро Санеми сидел на полу в коридоре, прислонившись затылком к холодной стене. Его глаза покраснели от недосыпа, а на подбородке пробилась колючая щетина. Он выглядел как человек, переживший серию тяжелейших сражений, хотя всё это время он просто... сидел. И ждал.       Дверь тихо скрипнула. Шинобу вышла, плотно прикрыв её за собой, словно отсекая Санеми от того хрупкого мира, что находился внутри. Она выглядела измотанной: под глазами залегли глубокие тени, её хаори было слегка примято, а в воздухе вокруг неё пахло горькими травами, дезинфекцией и застарелым страхом. - Она проснулась, - коротко бросила она, даже не глядя на Санеми.       Тот мгновенно вскочил, забыв о затекших ногах, которые тут же пронзило тысячей острых игл. В его взгляде, воспаленном и диком, вспыхнула отчаянная, почти безумная надежда. Он подался вперед, сокращая дистанцию, но замер, когда рука Шинобу легла на рукоять её клинка - не для атаки, а как предупреждающий жест. - Я могу войти? - голос Санеми прозвучал хрипло, надтреснуто, будто он долгое время кричал в пустоту. - Только на минуту, Кочо. Я буду молчать. Клянусь, я даже дышать не буду. Я просто... я должен увидеть, что она жива. Увидеть своими глазами, что её грудь поднимается. - Нет, - отрезала Шинобу. Она наконец подняла на него взгляд, и в её фиолетовых глазах не было ни капли сочувствия. Только холодный, безжалостный расчет врача. - У неё лихорадка, Санеми. Её тело борется с инфекцией, но её разум борется с чем-то гораздо более страшным. Она сделала шаг к нему, заставляя его остановиться. - Стоит ей услышать громкий шаг в коридоре, скрип половицы под тяжелым весом или чей-то резкий голос, как её пульс зашкаливает. Она впадает в панику от любого шума, напоминающего свист ветра за окном. Ты понимаешь, что ты с ней сделал? Ты превратил стихию, которой ты так гордишься, в её персональный вестник смерти.       Санеми почувствовал, как внутри всё заледенело. Он по инерции хотел ударить кулаком в ладонь от бессилия, но тут же одернул руку, испугавшись, что звук удара долетит до чуткого слуха девочки. Его забинтованный палец уже почти не болел, но шрам на совести, казалось, начал гноиться и пульсировать в такт сердцебиению. - Она спрашивала обо мне? - он выдавил этот вопрос сквозь сжатые зубы, хотя до смерти боялся ответа. В глубине души он надеялся на чудо - что детская привязанность окажется сильнее боли.       Шинобу вздохнула, и в этом вздохе было столько бесконечной, вековой усталости, что Санеми стало не по себе. Она посмотрела на него с нескрываемым отвращением. Так смотрят на нечто сломанное, что уже невозможно починить, или на того, кто намеренно разрушил нечто прекрасное. - Она не спрашивает, Санеми. Напротив, она затихает и буквально пытается слиться с футоном каждый раз, когда дверь открывается. Она ищет тебя глазами, это верно, но в этом взгляде нет тоски, - её голос резал тишину коридора, словно скальпель. - Там только первобытный, парализующий страх жертвы перед хищником. Она ждет, что ты войдешь и продолжишь то, что начал на горе. Она ждет боли, Шинадзугава, и именно ты научил её этому ожиданию. Шинобу сделала паузу, и её взгляд стал ещё тяжелее, наполняясь ледяным презрением. - Знаешь, даже мне сейчас трудно с ней поговорить. Хоть я и провела с ней бок о бок два месяца в этом поместье, пока ты был на заданиях. Она не доверяет никому, кто носит форму охотника - теперь для неё это клеймо мучителя. А когда я попыталась просто произнести твоё имя, чтобы проверить её реакцию... - Шинобу горько усмехнулась, и этот звук был страшнее крика. - У неё начался спазм лёгких. Она начала задыхаться, пытаясь сжаться в комок, спрятаться, хотя её сломанные рёбра не позволяют ей даже пошевелиться без мучительной боли.       Она сделала ещё один шаг к Санеми, почти касаясь его своим хаори, и прошептала прямо в лицо, обжигая его ледяным спокойствием своего голоса: - Но страх перед тобой оказался сильнее любой физической агонии. Её тело кричит от боли, но разум велит ей исчезнуть, испариться, лишь бы ты не коснулся её снова. Ты хотел сделать её сильнее, Шинадзугава? Поздравляю. Ты превратил двенадцатилетнюю девочку в живой памятник собственному безумию.       Шинобу на мгновение прищурилась, и в её глазах отразилось всё то отчаяние, которое она видела в палате. - Если раньше она хотя бы пыталась казаться храброй и говорила, что не боится тебя, то теперь она шугается любой тени. Она вздрагивает от каждого шороха, от каждого порыва ветра за окном. Ты не закалил её характер, Санеми. Ты просто выжег в ней всё живое, оставив лишь один сплошной, пульсирующий инстинкт - спрятаться от тебя любой ценой.       Санеми стоял, не шевелясь, чувствуя, как его собственное дыхание становится тяжелым и неровным. Каждое слово Шинобу било точнее, чем любой клинок, прошивая его насквозь и лишая последних крупиц самообладания. - Теперь уходи, - бросила она, окончательно отстраняясь и восстанавливая между ними дистанцию, которую он не заслуживал сокращать. - Твоё присутствие здесь лишнее. И если ты действительно, хоть на каплю, дорожишь ею, ты не посмеешь подойти к этой двери, пока я не разрешу.       Она развернулась, и подол её хаори с рисунком крыльев бабочки хлестнул по воздуху, словно прощальный удар. Дверь лазарета закрылась за ней с тихим, но оглушительным для Санеми щелчком.       Санеми остался один в пустом, залитом серым светом коридоре. Его кулаки всё еще были сжаты до белизны в костяшках, а забинтованный палец пульсировал в такт бешеному ритму сердца. Он посмотрел на свои руки - широкие, мозолистые, покрытые бесчисленными шрамами от сражений с демонами.       Он медленно, словно у него внезапно закончились все силы, опустился на колени прямо перед закрытой дверью. Гордый Столп Ветра, не знавший страха, сейчас выглядел как сломленный человек, раздавленный тяжестью собственного греха.       Его взгляд замер на тонкой щели под дверью. Оттуда не доносилось ни звука, но тишина была куда страшнее криков. Санеми прижал лоб к холодному дереву косяка. Он не смел войти, не смел позвать её, не смел даже просить прощения, зная, что его голос вызовет у неё новый приступ удушья. - Кохана... - беззвучно, одними губами произнес он её имя, и в этом шепоте было больше боли, чем во всех его ранах за годы службы.       Он остался там, в коридоре, превратившись в безмолвную тень. Он не уйдет. Он будет сидеть здесь, за порогом, в холодном полумраке, охраняя покой той, для которой он сам стал самым страшным демоном. Это была его единственная оставшаяся форма заботы - быть рядом, оставаясь невидимым, и молиться всем богам, чтобы она когда-нибудь смогла просто дышать в его присутствии.       Прошел бесконечный, тягучий месяц. Для Коханы мир сузился до размеров лазарета и белизны потолка; она так и не нашла в себе сил выйти на улицу, боясь, что само небо обрушится на неё тяжестью. Единственным связующим звеном с реальностью для неё оставалась Шинобу, которая терпеливо, шаг за шагом, пыталась склеить осколки её разбитой души. Иногда, когда Шинобу уходила на миссии или пропадала в лаборатории, заботу о девочке брала на себя Канаэ - её мягкость была единственным, что не вызывало у Коханы приступов дрожи.       Ещё в начале этого месяца Шинобу вынесла окончательный вердикт: Санеми в поместье делать нечего. Она прямо заявила, что пока девочка не оправится, его присутствие здесь - это вред. Санеми, вопреки своей буйной натуре, не стал спорить. Он ушёл в миссии, бросаясь в самые опасные схватки с какой-то суицидальной яростью, надеясь, что звон клинков заглушит хрипы Коханы в его голове.       Но каждый раз, едва закончив задание, он, не смывая чужую кровь, мчался обратно к Поместью Бабочки.       Он не смел заходить внутрь. Санеми замирал в саду, в тени старых деревьев, и часами смотрел на сёдзи лазарета. Он ждал любого известия, любого знака. Каждый раз, когда кто-то из обитателей поместья выходил на террасу, его сердце замирало. Он жаждал услышать хотя бы короткое оповещение: начала ли она говорить? Смогла ли съесть хоть немного риса? Или она всё так же вздрагивает от каждого шороха ветра, напоминая ему о том, кем он стал для неё в ту роковую ночь на горе.       На исходе пятой недели небо над поместьем окончательно затянуло низкими, свинцовыми тучами, которые будто придавили крыши домов к самой земле. Санеми вернулся в штаб на рассвете. Его форма была пропитана кровью демонов настолько, что ткань стала жесткой, а от него самого исходил тяжелый, душный запах меди и смерти. Он не пошел к себе и не пошел в бани. Его ноги, ведомые каким-то извращенным инстинктом, сами принесли его к знакомой ограде Поместья Бабочки.       Он замер в тени вековых глициний, тяжело привалившись плечом к мокрому стволу дерева. Его руки, привыкшие сжимать рукоять меча до хруста, сейчас мелко дрожали от перенапряжения. Санеми смотрел на сёдзи лазарета, которые всё еще были плотно закрыты. В голове, словно заезженная пластинка, пульсировала одна и та же мысль: "Она там. Всего в паре десятков шагов".       Тихий, едва различимый шорох шагов по гравию заставил его мгновенно напрячься. Рука по привычке дернулась к клинку, но тут же безвольно опала. Из утреннего тумана, окутывающего сад, медленно вышла Канаэ. Её хаори с рисунком крыльев бабочки плавно колыхалось при каждом движении, а на лице не было той ледяной маски гнева, которую носила Шинобу. Только бесконечная, тихая печаль, застывшая в глазах. Она остановилась в нескольких метрах от него, не пытаясь подойти ближе. Канаэ знала: сейчас он похож на загнанного зверя, который может укусить даже ту руку, что несет помощь. - Ты выглядишь так, будто сам только что вернулся с того света, Санеми-кун, - негромко произнесла она. Её голос, мягкий и тягучий, странно резонировал в утренней тишине, заставляя Санеми невольно вздрогнуть.       Он не ответил. Лишь сильнее сжал кулак, чувствуя, как затекшие мышцы протестуют против каждого движения. Его забинтованный палец, на котором он по старой привычке продолжал носить повязку, хотя рана давно затянулась белым шрамом - отозвался тупой, ноющей болью. - Шинобу говорит, ты приходишь сюда после каждой миссии. Стоишь здесь часами, даже если льет дождь, - Канаэ сделала крохотный шаг вперед, пытаясь рассмотреть его лицо под спутанными волосами. - Зачем ты это делаешь? Ты ведь знаешь, что войти нельзя. Тебе запрещено.       Санеми наконец оторвал взгляд от бумажных окон и посмотрел на неё. Его глаза были красными, а лицо казалось серым от копоти и усталости. - Знаю, - хрипло выдавил он, и этот звук больше походил на скрежет камней. - Я просто... должен знать, что она еще дышит.       Санеми отвел взгляд, чувствуя, как под этим пристальным, невыносимо добрым взором Канаэ его напускная броня начинает трещать. Он ненавидел эту её манеру - смотреть прямо в самую суть, не осуждая, но обнажая всю ту грязь, ярость и боль, которую он так тщательно прятал за показной жестокостью. Ему было бы проще, если бы она кричала на него, как Шинобу. Гнев он понимал. Но сострадание Канаэ жгло его изнутри, как раскаленный металл. - Она всё так же не выходит, Санеми-сан, - тихо, почти шепотом произнесла Канаэ, и он резко вскинул голову. - Мир для неё по-прежнему заканчивается там, где начинаются тени от дверного проема. Она смотрит в потолок часами, и стоит ветру за окном чуть сильнее ударить по сёдзи, как она замирает, переставая дышать.       Санеми судорожно сглотнул. Образ Коханы, которая добровольно заперла себя в клетке из страха перед ним, полоснул его по сердцу острее любого клинка. В его памяти она всегда была живой, дерзкой, стремящейся вперед, а теперь он сам превратил её в запуганное существо, которое боится даже солнечного света. - Она... она вообще говорит? - он едва заставил себя произнести это. Каждое слово давалось с трудом, царапая пересохшее горло.       Канаэ на мгновение замолчала, переводя взгляд на закрытые бумажные окна лазарета. Её лицо в утренних сумерках казалось почти прозрачным, неземным. - Говорит, Санеми-сан. Иногда. Но только когда я сама спрашиваю её о самочувствии, - тихо отозвалась Канаэ, и её голос едва перекрывал шелест дождя. - Её ответы короткие, сухие, будто она боится тратить лишние силы. Но страшнее всего ночи. Она до ужаса боится засыпать в одиночестве. Стоит погасить лампу и оставить её одну в темноте, как у неё начинается настоящая истерика. Канаэ горько вздохнула, прижав ладони к груди. - Стоит свету погаснуть, как она начинает задыхаться от ужаса. Она вскрикивает, зовет на помощь, и её трясет так сильно, что бинты на ребрах намокают от холодного пота. Именно поэтому Шинобу почти каждую ночь остается с ней до самого рассвета. Она держит её за руку, нашептывает что-то успокаивающее, лишь бы Кохана не чувствовала себя брошенной в той пустоте, которую ты в ней оставил.       Санеми почувствовал, как внутри него что-то с оглушительным треском рухнуло. Он представил эту картину: Шинобу, которая и так валится с ног от усталости, вынуждена часами сидеть у постели изломанного им ребенка, потому что он, великий Столп Ветра, оказался не способен на элементарную человечность. - Она боится темноты, потому что в ней ты кажешься ей вездесущим, - продолжала Канаэ, и её взгляд снова впился в него, лишая последней возможности оправдаться. - Ты лишил её не только здоровья, Санеми. Ты отобрал у неё сон и покой. Теперь для неё ночь - это не время отдыха, а бесконечная пытка ожиданием твоей тени.       Санеми прислонился затылком к шершавому стволу дерева, чувствуя, как холодная дождевая вода затекает за воротник, смешиваясь с потом и чужой кровью. - Значит, она даже во сне не может от меня скрыться, - глухо проговорил он. - Я стал её личным демоном. Тем самым, от которых я клялся защищать людей...       Санеми стоял неподвижно, и вода, стекающая с его волос, казалась ему черной. Осознание того, что он превратился в чудовище из детских кошмаров, выжигало всё внутри. Он снова посмотрел на свои руки - широкие, мозолистые, покрытые бесчисленными шрамами. Те самые руки, которыми он когда-то обещал защищать слабых, теперь стали причиной того, что маленькая девочка бьется в истерике при каждом шорохе. - И сколько еще? - хрипло вытолкнул он из себя, не поднимая головы. - Сколько мне еще ждать, Кочо?       Этот вопрос буквально вырвался из его груди, пропитанный отчаянием, которое он копил весь этот месяц. Он надеялся на четкий срок, на число, на какое-то конкретное условие, которое можно выполнить, чтобы всё стало как прежде. - Месяц прошел... - продолжал он, и его голос дрогнул. - Я сделал всё, как вы просили. Я не подходил к двери. Я исчез. Я убивал демонов пачками, надеясь, что когда вернусь, мне скажут, что она улыбается. Но ты говоришь, что она боится темноты? Сколько еще это будет длиться? Год? Пять лет? Сколько времени нужно, чтобы она перестала кричать по ночам из-за меня?       Санеми поднял на Канаэ взгляд, полный такой муки, что на мгновение его дикие, воспаленные глаза показались глазами побитого пса. Он ждал ответа как приговора.       Канаэ посмотрела на него с болезненной нежностью. Она видела, как он отчаянно цепляется за это понятие "время", будто за лекарство, которое можно отмерить каплями и просто дождаться выздоровления. Но в её мягком взгляде проскользнула та горькая, беспощадная правда, которую Шинобу, возможно, побоялась бы озвучить так прямо из-за своей кипящей ярости. - Знаешь... время не лечит, Санеми-сан, - горько выдохнула Кочо, и её голос утонул в шуме дождя.       Санеми резко вскинул голову. Его глаза, обведенные темными кругами, лихорадочно блеснули. - К чему ты клонишь, Канаэ? - его голос прозвучал надтреснуто, в нём смешались раздражение и животный страх услышать то, что он и так знал. - Говори прямо.Ты хочешь сказать, что я зря здесь стою? Зря жду?       Канаэ печально улыбнулась, поправляя на плечах хаори, которое намокло от влажного воздуха. - Ни к чему я не клоню. Я лишь хочу, чтобы ты понимал: нельзя просто перелистнуть календарь и надеяться, что завтра она проснется прежней. Должно пройти не просто "много времени" - должны пройти годы тишины, прежде чем она рискнет снова заговорить в полный голос.       Она сделала паузу, глядя на его окровавленные кулаки, и её тон стал еще серьезнее, приобретая ту наставительность, которая бывает только у старших сестер. - Детские травмы - самые сложные, Санеми. Они не похожи на раны от когтей, которые затягиваются рубцами. Они прорастают внутрь, становясь частью костей. Они меняют характер на всю жизнь. То, что ты сделал на горе, теперь вплетено в её личность. Она не просто "боится" - она теперь видит мир через призму той боли, которую ты ей причинил.       Канаэ подошла на шаг ближе, не обращая внимания на то, как Санеми инстинктивно напрягся, будто ожидая удара.       - Ты можешь ждать вечность, стоя под этим деревом, - продолжала она, - но если ты думаешь, что время само по себе вернет тебе ту жизнерадостную девочку, ты ошибаешься. Кохана, которую ты знал, исчезла в ту ночь. Теперь перед нами другой ребенок - хрупкий, изломанный и бесконечно одинокий в своем ужасе. И это клеймо останется с ней навсегда, как бы сильно ты ни сжимал кулаки от бессилия.       Санеми молчал, и только желваки гуляли на его осунувшемся лице. Каждое слово Канаэ било точнее любого клинка, лишая его последней, самой важной иллюзии - иллюзии того, что всё можно исправить, просто набравшись терпения и позволив дням сменять друг друга. Он вдруг осознал, что время для Коханы замерло в ту секунду, когда он занес над ней руку.       Он медленно опустил голову, и пряди волос, слипшиеся от грязи и крови, закрыли его глаза. Его плечи, всегда расправленные в гордом и вызывающем жесте, теперь поникли под невидимой тяжестью. В этом движении было столько неприкрытого, голого отчаяния, что Канаэ невольно затаила дыхание. - Я буду ждать, - глухо, почти неразличимо произнес он. Его голос, обычно напоминающий раскаты грома, теперь был похож на надтреснутый шепот. - Я буду ждать столько, сколько понадобится. Десять лет, двадцать... всю жизнь, если будет нужно. Мне плевать на себя.       Санеми поднял на неё взгляд, и в глубине его воспаленных зрачков Канаэ увидела не Столпа Ветра, а человека, который готов был добровольно сойти в ад, лишь бы облегчить чужую ношу. Его забинтованный палец судорожно дернулся, впиваясь в ладонь. - Только, пожалуйста... - он запнулся, и это "пожалуйста" прозвучало из его уст так странно и болезненно, будто он никогда раньше не произносил этого слова. - Пожалуйста, помогите ей. Сделайте что угодно. Вылечите её. Не меня... её. Пусть она хотя бы дышать сможет спокойно, без этого хрипа в груди. Даже если она никогда больше на меня не посмотрит. Просто... не дайте ей погаснуть окончательно.       Он смотрел на Канаэ с такой мольбой, какой не удостаивал даже богов. Гордый Санеми Шинадзугава сейчас буквально стоял перед ней на коленях в своей душе, отдавая судьбу Коханы в её руки. - Это единственное, о чем я прошу, - добавил он, и его голос окончательно сорвался. -Исцелите её. Чего бы это ни стоило.       Канаэ долго смотрела в его искаженное мукой лицо, чувствуя, как холодный дождь начинает смывать с него первый слой запекшейся крови, оставляя на бледной коже темные разводы. Она понимала, что это признание стоило ему дороже, чем любая победа над демоном. В этот момент он не был Столпом - он был просто человеком, раздавленным собственной силой. - Мы сделаем всё, что в наших силах, - тихо ответила она, и в её голосе прозвучало нечто похожее на клятву.       Канаэ сделала последний шаг к нему и, вопреки его колючей ауре, на мгновение положила ладонь на его мокрое плечо. Ткань формы была ледяной и жесткой от грязи. - Завтра Шинобу уходит на рассвете, - повторила она, заглядывая ему в глаза. - Приходи в сумерках. Оставь свой гнев за воротами, Санеми. Умойся, смени одежду и стань тише тени в углу сада. Если ты действительно готов ждать столько, сколько потребуется, начни с этого вечера. Просто позволь ей привыкнуть к тому, что твой ветер больше не приносит боли.       Она убрала руку и, больше не проронив ни слова, развернулась. Её силуэт в хаори с крыльями бабочки медленно растворился в сером мареве тумана, пока не хлопнула тихо дверь поместья, оставляя Санеми в абсолютной, звенящей тишине.       Дождь припустил сильнее. Тяжелые капли забарабанили по листьям глициний, стекая на его лицо, затекая за воротник, смывая запах меди и смерти, который он так долго носил на себе как проклятие. Санеми стоял неподвижно еще долго, глядя на закрытые окна лазарета. Столько, сколько понадобится, - эхом отозвалось в его мыслях.       Санеми медленно оттолкнулся от ствола дерева. Тело ныло от старых ран, а в груди, там, где под ребрами билось израненное сердце, поселился холод, который не мог прогнать даже огонь его ярости. Санеми развернулся и, не оглядываясь, побрел прочь от Поместья Бабочки - к баням, к чистой одежде, к своей первой попытке стать для Коханы кем-то большим, чем просто ночным кошмаром.       Каждый шаг давался ему с трудом, будто он шел по колено в густой, вязкой смоле. Грязь с сандалий липла к гравию, а промокшая форма тянула к земле, словно чугунный панцирь. Он чувствовал себя выпотрошенным. Все те оправдания, которые он строил в своей голове этот месяц - о необходимости жестокости, о закалке духа, о "спасении" через боль - рассыпались в прах под тихим голосом Канаэ. - Идиот, - хрипло выдохнул он в пустоту, и ветер тут же подхватил это слово, унося его в туман.       Он ненавидел слабость. Ненавидел слезы. Но сейчас, под защитой проливного дождя, он позволил своим плечам позорно дрогнуть. Санеми знал, что завтра ему придется совершить невозможное: обуздать свой бешеный нрав, запереть свою ауру под замок и превратиться в безмолвную тень. Ему, привыкшему сносить всё на своем пути, предстояло научиться просто быть рядом, не разрушая.       Дойдя до ворот, он на секунду замер и обернулся. Свет в одном из окон поместья едва теплился - там Шинобу сейчас держала за руку девочку, которая боялась темноты из-за него. Санеми сжал челюсти так, что зубы скрипнули.       Завтра он вернется другим. Он вытравит из себя этот запах смерти, соскоблит кровь добела и сядет в тени сливы, даже если ему придется просидеть там вечность. Потому что ждать - это единственное, что он теперь мог сделать для Коханы. И он будет ждать. До последнего вздоха, до последнего удара своего изломанного сердца.       Санеми исчез за поворотом, оставив сад во власти холодного дождя, который продолжал методично смывать кровавые следы с камней, подготавливая место для завтрашних сумерек.