Чудо

Доктор Моро поставила аппарат на столик. — Я знаю, вы просили снизить дозировку обезболивающих. Думаю, вам полезно будет увидеть, на что это похоже. Для теста я переведу подачу на базовый уровень. Будет больно, Илья, но всего на несколько минут. Мне нужно, чтобы вы не шевелились. — Всё будет нормально, — кивнул Илья. — Хорошо. Я вернусь через пару минут. Позвать медсестру, чтобы она придержала конечность, или…? — Она посмотрела на Шейна. — Я сам справлюсь, — ответил Шейн. Илья бросил на него благодарный взгляд. Стало предельно ясно, когда «хорошие лекарства» начали выветриваться из организма. Кожа Ильи стала холодной и липкой, по челюсти прошла знакомая судорога напряжения. Он не проронил ни слова. Доктор Моро вернулась. — Прежде чем проверять нерв, мне нужно проверить перфузию тканей, — сказала она. Её руки были тверды, когда она начала срезать хирургический пластырь, удерживающий громоздкие повязки на правом предплечье Ильи. Дыхание Ильи сбилось. Он повернул голову к окну, пытаясь зацепиться взглядом за далекую точку на горизонте Оттавы. Казалось, он пытается телепортироваться прочь из собственного тела. — Шейн, — выдохнул Илья. — Я не могу на это смотреть. — Не смотри, — сказал Шейн, подходя к изголовью кровати. — Я и не собираюсь, — прохрипел Илья. Шейн посмотрел. Два длинных разреза тянулись вдоль всего предплечья Ильи, переплетенные тонкими красными нитями. Шейн почувствовал, как кровь отливает от лица. Он знал, что должен отвернуться — если не ради себя, то ради права Ильи на частную жизнь. Но он был заворожен жуткой жестокостью процесса заживления. Он видел пульсацию лучевой артерии глубоко в ране. Видел отекшие мышечные волокна, которые обычно были аккуратно спрятаны под кожей человека, обходившего его в гонке бомбардиров три года подряд. Доктор Моро была абсолютно невозмутима. — Выглядит отлично. Мышца розовая, живая. Прекрасный знак, Илья. — Она кажется такой холодной, — прошептал Илья, всё еще не отрывая взгляда от окна. — Это отвратительно. — Вовсе нет, — успокоил его Шейн, хотя его собственный желудок завязался узлом. — Просто… непривычно. Но всё не так плохо. Он продолжал смотреть — смотрел за них двоих, чтобы Илье не пришлось. Моро взяла электроды. Она показала Шейну, как нужно держать Илью, и тот осторожно положил одну руку ему на плечо, а другую — чуть выше локтя, стараясь не задеть металлические штифты фиксатора. Моро прижала электрод к коже. — Начинаем, — сказала она. Щелк. Щелк. Щелк. Тело Ильи не дернулось, но его дыхание перехватило так, что стало ясно: это чистая, не притупленная лекарствами агония. Челюсти были сжаты так крепко, что Шейн испугался — зубы треснут. — Ничего, — пробормотала Моро. — Ощущение, будто жгут огнем, — выплюнул Илья. — Нужно повторить, — сказала Моро. — Я увеличу мощность. Еще два щелчка. Илья не просто вздрогнул — он выгнулся всем телом. Горловой вскрик замер в его тесно зажатом горле, сменившись судорожным, тяжелым дыханием. — Ему нельзя двигаться, — извиняющимся тоном скомандовала Моро. — Я не могу, — выдохнул Илья. — Это как будто тебя выжигают изнутри. — Еще один раз, — сказала Моро. — И сделаем перерыв. Щелк. Шейн смотрел на руку Ильи — бледную и неподвижную в своей стальной клетке. И вдруг он это увидел. Большой палец на правой руке Ильи совершил микроскопическое дрожание. — Вы это видели?! — вскричал Шейн. — Видели что? — Илья едва ловил воздух ртом, пот градом катился по его лицу. — Я ничего не чувствую. Там пусто. — Твой палец дернулся! Еще разок? — взмолился Шейн. — Илья, посмотри на меня. Сделаем еще один раз. Мощный заряд, — объяснила доктор Моро. — И на сегодня закончим. Илья наконец повернул голову к своей руке. — Делайте, — прошипел он сквозь зубы. — Делайте, пока я окончательно не сошел с ума. Последний щелчок. Большой палец Ильи совершил короткое, но совершенно отчетливое движение внутрь. Илья разразился хриплым смехом облегчения, рухнул на подушки, хватая воздух рваными глотками. Огонь в месте фасциотомии перестал быть пульсирующим — теперь это было ровное, гудящее пламя. — Это хорошо, да? — тяжело дыша, спросил он. — Связь все еще есть, — сказала Моро, отстраняясь и убирая электроды. — Это отличные новости. Она начала перевязывать раны, снова укрывая их слоями марли. Илья выглядел истощенным, но в его глазах появился новый блеск. Илья издал дрожащий, влажный смешок. Моро откинулась на спинку стула. — Нам нужно немного обсудить сроки. Исходя из этой реакции, — начала она, переходя на профессиональный тон, — думаю, у нас есть десятидневное окно. Если вы сможете переносить более низкие дозы обезболивающих, мы начнем физиотерапию для корпуса и кисти. Нам нужно, чтобы вы садились и выбирались из постели. Взгляд Ильи скользнул к руке, надежно спрятанной под свежей марлей. — Десять дней. И потом я ухожу? — Потом вы сможете переехать в частный реабилитационный центр. Где-нибудь, где больше спортивных тренеров и меньше врачей, — она улыбнулась. — Я не смогу выписать вас, пока не закончим с фасциотомией. А это значит — никакого отека. Так что вам нужно сохранять спокойствие. Постарайтесь избегать стрессов. Илья издал лающий, кашляющий смешок. — Я постараюсь. — Я пришлю медсестру, чтобы она скорректировала дозировку. Мы немного прибавим обезболивающее. Вы почувствуете, как пламя стихает, но оно не уйдет совсем. Это будет самая сложная часть. Когда дверь закрылась, тишина в палате стала оглушительной. Клинический гул аппаратов казался громче теперь, когда «туман» тяжелых опиоидов начал рассеиваться. Илья потянулся левой рукой, его пальцы дрожали, когда он зацепился за край футболки Шейна. — Шейн, — прошептал он. Шейн мгновенно оказался рядом, присев на край кровати. Он взял здоровую руку Ильи в свою. — У тебя получилось. Ты возвращаешься, Илья. — Я не чувствую, что возвращаюсь, — голос Ильи дрогнул. — Ты же видел. Такое чувство, что я собран из обносков. Это больше не я. — Да, я знаю, — густым от эмоций голосом ответил Шейн. — И ты — самое впечатляющее, что я когда-либо видел. Илья сделал неглубокий, рваный вдох. Он посмотрел на Шейна так, будто видел его впервые. Илья, который выжил, исчез. На его месте остался лишь первобытный, не притупленный лекарствами голод. — Я не хочу быть впечатляющим. — Он потянул за свитер Шейна с неожиданно крепкой хваткой. — Я хочу подумать о чем-нибудь другом. Шейну не нужно было повторять дважды. Он приник к губам Ильи — поцелуй вышел отчаянным и неуклюжим. Шейн частично забрался на кровать, опираясь на локти, чтобы не наваливаться на Илью всем весом. Илья издал низкий, разочарованный звук в горле; его рука запуталась в волосах на затылке Шейна. Он хотел этого веса. Хотел давления, даже если это была ужасная идея. Всё было сумбурно, но впервые за неделю Илья почувствовал себя мужчиной, а не пациентом. Шейн отстранился. — У тебя швы разойдутся, — прошептал он, проводя пальцем рядом с ломаной линией, пересекающей лицо Ильи. — Я серьезно. Моро сказала: никакого стресса. На лице Ильи промелькнула тень его фирменной дерзкой ухмылки. — Шрамы делают меня суровым. Сексуальным. Тебе будет сложнее отвести от меня взгляд на льду. Шейн рассмеялся, сам поразившись этому звуку. — Ты невероятен. Ты буквально держишься на гвоздях, но всё равно остаешься законченным придурком. — За это ты меня и любишь, — нараспев парировал Илья. Завибрировал телефон Шейна. На экране высветилось: Марк. — Это из Монреаля. Наверняка подтверждают мой приказ остаться. Мы выиграли этот раунд. Он обернулся к Илье, улыбаясь, но что-то изменилось. Атмосфера в палате мгновенно скисла. Илья больше не смотрел на его губы. Он смотрел на телефон, а затем — в лицо Шейну. Жар в его глазах не угас, но он обострился, превратившись в подозрение. — Мы выиграли? — повторил Илья. Он положил ладонь на грудь Шейна и толкнул — несильно, но достаточно, чтобы обозначить дистанцию. — Ты решил отвлечь меня… этим. — Он неопределенно жестикулировал между ними. — О чем ты говоришь? — Ты думаешь, я забыл? — голос Ильи упал до опасного, хриплого регистра. — Ты думаешь, если поцелуешь меня, я перестану спрашивать? Ты болтаешь об «искрах» и «достижениях», чтобы я не спрашивал про своих мертвых друзей. — Я не пытаюсь ничего от тебя скрыть, — сказал Шейн, и сердце его ухнуло вниз. — Я пытаюсь удержать тебя от срыва! — Я сейчас в ясном уме! — огрызнулся Илья, яростно указывая на капельницу, где морфин постепенно заменяли другими препаратами. — Хватит лекарств. Хватит нянчиться. Я хочу увидеть их. Илья посмотрел на свою руку в фиксаторе, его челюсть сурово сжалась. — Я не чувствую кисть. Не чувствую этого твоего «движения». Но я чувствую тяжесть. Это так больно. — Я просто хочу, чтобы ты был живым! — выкрикнул Шейн в ответ. — Чтобы ты пережил хотя бы одну ночь без того, чтобы твой монитор орал благим матом из-за паники по вещам, которые ты не в силах изменить! Илья откинулся назад — движение было скованным и натужным, но его взгляд ни на секунду не отпускал Шейна. Прежний голод сменился темным, удушающим горем. Шейн посмотрел на телефон, всё еще вибрирующий в его руке, как оголенный провод, а затем снова на Илью. Перемена была тотальной. Человек, который секунду назад таял в его объятиях, теперь стал чужаком, состоящим из острых углов и холодного металла. — Я единственный, кто может что-то изменить. А те, другие… они больше никогда не изменятся. Шейн стоял у кровати; телефон в его руке наконец замолк. Он чувствовал, как между ними снова разверзается пропасть. Шейн уже и забыл, каково это. Когда они только познакомились, эта чехарда — от абсолютной близости до ледяного отчуждения — была их нормой. Он думал, что они это переросли. Что они — пара. Но он также никогда не думал, что они окажутся в этой палате, сражаясь за крошечное движение большого пальца. — Я сделаю звонок, — тихо сказал Шейн, отступая к двери, потому что не мог выносить взгляда Ильи — взгляда на очередного надзирателя в очень дорогой клетке. — А потом я принесу тебе список. Илья не ответил. Он просто снова отвернулся к окну, глядя на собственное отражение в стекле.