Чудо

Шейна не было дольше, чем он планировал — больше часа. Он не собирался задерживаться, но ему нужно было проветрить голову. Ему очень не понравилось то, как легко Илье удалось вернуть его к тем напряженным воспоминаниям об их первых совместных днях. Он любил Илью всем сердцем, но к этой ситуации не прилагалось ни инструкций, ни руководств. Он просто сидел в холодном внутреннем дворике больницы. Его никто не беспокоил, хотя в глубине души он почти желал, чтобы кто-нибудь подошел и вытянул его из собственных мыслей. У Фары были документы, которые требовал Илья — они лежали в одной из её тысячи папок, заполонивших стол в конференц-зале, который она превратила в свой мобильный офис. Она передала их Шейну, спросив, уверен ли он, что сейчас подходящее время. — Подходящего времени никогда не будет, — ответил он. Шейн просмотрел имена и информацию о каждом. Помимо манифеста, там был краткий список данных по каждому человеку. Имена их близких. Родные города. Карьерные или личные достижения. Образование. Шейн подумал о том, как выглядел бы его собственный листок, или листок Ильи. Шейн не учился в колледже и даже в обычной средней школе, если уж на то пошло. Его семья — это только родители, ни братьев, ни сестер, ни дедушек с бабушками, ни кузенов. Единственный ребенок единственных детей. У него были карьерные достижения, но сейчас они казались какими-то пустыми. Ильи бы не было в его списке. По крайней мере, официально. Шейн обожал тот факт, что их отношения переехали из гостиничных номеров в их общие дома, но на бумаге их связи не существовало — вплоть до той самой доверенности. — Ты здесь совсем замерзнешь. Голос был знакомым, несущим в себе домашний уют и ту особую материнскую власть, от которой плечи Шейна мгновенно опустились на несколько дюймов. Юна Холландер стояла в нескольких шагах, засунув руки в карманы своего практичного шерстяного пальто. Рядом с ней стоял Дэвид. — Мам, пап. — Шейн встал и обнял мать. — Ты не отвечал на звонки, — сказал отец. — Вам не обязательно было приезжать. — Нам нужно было его увидеть. Я принесла суп. Не знала, можно ли ему уже есть, но подумала, что стоит попробовать, — сказала Юна. — Он очень легкий, — добавила она. В прошлом году, на день рождения Ильи, она раздобыла рецепт картофельного супа, который подавали с плотным темным хлебом в ресторанчике рядом с его домом в Москве — тем самым суровым домом из его детства. Он как-то обмолвился ей, что мать водила его туда на двенадцатилетие. Только они вдвоем. Это был последний день рождения, который они провели вместе. Он вспоминал, как она шутила и смеялась, и что это был самый прекрасный день с самым прекрасным человеком. Он плакал, поедая ложку за ложкой густую крахмалистую жидкость, и умолял забрать остатки домой. — Еще я привезла его вещи, — добавила Юна, когда они направились к вестибюлю больницы. Она достала из сумочки небольшой пакет. Внутри лежал золотой крестик, который Илья носил всегда, каждый день, что Шейн его знал, вплоть до аварии. Он был слегка погнут, а цепочка порвана, но это был определенно его крест. Должно быть, его срезали парамедики, когда перекладывали Илью с места крушения в карету скорой помощи. От этого зрелища у Шейна защемило в груди. Он видел этот крест на ключицах Ильи тысячи раз. В раздевалках, в постели, под игровым джерси. Видеть его в пластиковом пакете было всё равно что снова оказаться на месте происшествия. — Боже мой, — выдохнул Шейн, доставая его из пакета. — Я думал, он потерялся. Илье он очень нужен. — Я знаю. Подумала, ему будет приятно. Я вчера весь вечер его чистила. Шейна передернуло. Крестик, без сомнения, был в грязи и крови, если не в чем-то похуже. Они поднялись на этаж, и Шейн по пути пересказывал им все подробности тяжелого и неровного восстановления Ильи. В конце коридора они остановились. — Я пойду предупрежу его. Просто проверю, готов ли он. Юна и Дэвид кивнули. Когда Шейн вернулся в палату, стало ясно, что в его отсутствие Илье провели некоторые гигиенические процедуры. Швы блестели от мази, а трубки аккуратно выглядывали из-под больничной рубашки. Он выглядел более бодрым, но и более враждебным. Фара была в палате, показывая ему варианты одежды. — Пижама будет смотреться уютнее и расслабленнее, но не так уверенно. Я бы выбрала футболку, но тогда будет виден аппарат Илизарова. Шейн переступил порог. Илья фыркнул, завидев его, но не сказал ничего колкого. — Мои старики здесь, — сообщил Шейн, указывая на дверь. — Хотят тебя видеть. Кое-что принесли. — Мы пытаемся подготовиться к моему видео. — Голос Ильи был сухим, а властность — хрупкой. — Ты пропустил сегодняшнее «свешивание ног». Лицо Шейна вспыхнуло от стыда. Ему следовало быть здесь. — Видео может подождать пять минут, — сказала Фара и подала знак родителям Шейна войти, сама при этом удалившись. — Юна, Дэвид! — Илья улыбнулся — по-настоящему, искренне. — Мы принесли тебе еды. — Юна… Ты меня балуешь. Она подошла к кровати и взъерошила его волосы. Он слегка отстранился. — Я не хотел, чтобы вы видели меня таким. — А мы хотели увидеть тебя, — сказал Дэвид. — В доме в последнее время стало слишком тихо. Илья всё еще лежал почти горизонтально, как и всё время после аварии. Он нажал кнопку вызова медсестры. Та появилась почти мгновенно — маленькие привилегии частного этажа. — Мне нужно сесть, чтобы поесть, — сказал он медсестре — прямо, но не грубо. Она кивнула. — Мы как раз планировали начать вас усаживать. Вы готовы? — Да, — ответил Илья сквозь стиснутые зубы. Медсестра нажала кнопку на пульте, и кровать пришла в движение. Это был медленный, механический подъем. Шейн наблюдал за лицом Ильи. За тем, как он зажмурился, когда его тело начало смещаться. Это было мучительно неудобно, но эта боль отличалась от той выматывающей усталости после упражнений. Гравитация была воровкой: он чувствовал, как кровь отливает от головы, а тяжелая рука тянет вниз. Он чувствовал слабость, но ощущал, что с каждым разом становится чуть легче. Он выглядел хрупким, опираясь на стерильно-белые подушки; центральный катетер пульсировал в такт каждому тяжелому удару сердца. Юна протянула руку и вложила золотой крестик в его левую ладонь. Пальцы Ильи тут же сомкнулись вокруг него. — Я думал, он пропал, — сказал он, потрясенный. — Спасибо, что принесли его мне. Холландеры пробыли в палате около получаса. Илья сумел съесть половину супа самостоятельно, поднося маленькие ложки к губам здоровой рукой и не пролив ни капли. Затем он неохотно передал ложку Шейну, который помог ему доесть остатки. Когда с супом было покончено, в воздухе повисла уютная, тяжелая тишина. Дэвид болтал о работе, даря Илье несколько минут нормальной жизни. Юна сидела на краю кровати, её рука мягко лежала рядом с коленом Ильи. Она посмотрела на Шейна, затем снова на Илью. — Он хорошо о тебе заботится? — спросила она, хотя это не было вопросом. Она видела это по тому, как Шейн кружил рядом, ни на миг не сводя глаз с Ильи. — Он… настойчив, — ответил Илья с легкой ухмылкой. Юна встала и поправила больничное одеяло на его ногах. — Мы поедем домой. Ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь, а тебе еще видео снимать. Дэвид наклонился и сжал плечо Ильи — то, где не было катетера, — а затем коротко и крепко обнял Шейна. — Вернемся утром. С супом. Или, может, с чем-то более существенным, если врачи разрешат. Шейн проводил родителей до двери и смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом к лифтам. В ту же секунду, как они ушли, палата показалась огромной и пугающе тихой. Он обернулся и увидел, что Илья смотрит в потолок, так сильно сжимая в левой руке золотой крестик, что погнутые края распятия наверняка больно впивались в плоть. Шейн вернулся к кровати. Он потянулся к пульту, чтобы опустить спинку, но рука Ильи — здоровая рука — перехватила его запястье. Хватка была слабой, кожа всё еще липкой от пота после усилий во время еды. — Не надо. Останься. Шейн покачал головой. — Тебя трясет, Илья. Тебе нужно лечь. — Я в порядке. — Илья смотрел в потолок, его челюсть ходила ходуном. На Шейна он не глядел. — Я был придурком. Раньше. Насчет списка. И поцелуя. И упражнений. Прости меня... Шейн почувствовал, как узел у него в груди ослаб, но не шевельнулся. — Ты был на взводе. Всё нормально. — Не нормально. Тебя не было, и я… мне не понравилась эта комната без тебя. — Пальцы Ильи на секунду сильнее сжали запястье Шейна, прежде чем отпустить. Это было признание, а не извинение. — Я думал, ты наконец понял, что я — сломанная машина. Что ты уехал в Монреаль, потому что нет смысла это чинить. — Илья, — голос Шейна упал на октаву. Он присел на край матраса, стараясь не задеть каркас. — Я не уезжаю в Монреаль. Я был во внутреннем дворике. Я смотрел список. Голова Ильи медленно повернулась на подушке. Враждебность исчезла, её сменил пустой, преследующий страх. — Список? — Да. — Я уже не могу вспомнить, что последнее я сказал Вибе, — прошептал Илья. Его голос был плоским, лишенным привычной розановской бравады. — Я пытаюсь найти это воспоминание, но там просто… серость. Если воспоминание стерлось, значит, он умер во второй раз. Шейн протянул руку и накрыл ладонь Ильи своей. — Это говорит твое сотрясение. Врачи сказали, что нужно время. Ничего не стерлось, Илья. Оно просто завалено обломками. — Ты не можешь этого знать. Его слова повисли в воздухе, обнаженные и честные, пока дверь снова не отворилась. Вошла Фара, ведя за собой интерна из медиа-отдела, который жался к ней с сумкой для камеры, выглядя так, будто входит в клетку к льву. — Родители ушли? — спросила Фара профессиональным, но не грубым тоном. — Шейн, поможешь Илье одеться? Нам нужно всего пару минут видео. Фара задвинула вокруг них ширму и передала Шейну темно-серую футболку с надписью #CentaursStrong и безразмерные спортивные шорты. Шейн взял их; ткань в его руках казалась тяжелой и странно искусственной. Будто театральный костюм. Лицо Ильи окаменело, как только он понял, что пришел интерн, — он мгновенно надел ту самую маску высокомерия, которую Шейн видел в сотнях интервью. Но его левая рука всё еще сжимала крестик. Сначала Шейн осторожно продел в широкий рукав обездвиженную руку Ильи. Каждый раз, когда ткань задевала штифты фиксатора, челюсти Ильи смыкались, и сквозь зубы вырывалось резкое шипение. — Почти всё, — шептал Шейн. Его лицо было в нескольких дюймах от лица Ильи. Он видел мелкую дрожь его век и то, как центральный катетер на шее натягивался под пластырем, когда Илья наклонял голову, помогая ему. Затем Шейн бережно натянул горловину через голову Ильи, стараясь не задеть швы. Илья сам просунул левую руку, пока Шейн возился с шортами. С ними было сложнее — пришлось деликатно приподнимать бедра Ильи, маневрируя между всеми трубками и катетерами, но он справился. — Ты как? — спросил Шейн, держа руку рядом со здоровым плечом Ильи. — Я в норме, — подтвердил тот, хотя пот катился с него градом. Фара отодвинула ширму. Интерн — мальчишка не старше двадцати — возился с кольцевой лампой. — Окей, мистер Розанов, — сказал интерн, поправляя свет. — Я сейчас кое-что поправлю… Он подошел и начал разглаживать футболку на груди Ильи, чтобы хэштег был четко виден. Затем он поправил и подвернул больничное одеяло. — Снимаем только по грудь. Илья кивнул. Болельщики не увидят его изувеченную руку. Сейчас это устраивало всех. — Ладно, можете посмотреть… решительно? Мужественно? Я вспоминаю то видео, которое вы снимали с Харрисом на Хэллоуин. Было бы круто в таком же духе. Имя Харрис ударило по комнате, как физический разряд. Всё тело Ильи напряглось. — Харрис… — голос Ильи был похож на низкую вибрацию. — Да, мы работали вместе пару раз, я восхищался его работой. Просто хочу, чтобы видео выглядело так, как будто его выложил он. Шейн приготовился к взрыву. Он ждал, что Илья вышвырнет пацана вон, снова станет тем самым придурком, за которого только что извинялся. Но Илья этого не сделал. Он посмотрел на дрожащие руки парня, на его нервную энергию и просто… отпустил ситуацию. — Харрис был феноменален в своем деле, — голос Ильи прозвучал неожиданно мягко. — У тебя всё получается, малец. Просто делай свою работу. Тебе не нужно быть Харрисом. Интерн моргнул. — Спасибо. Я постараюсь. Вы готовы? — Он в последний раз проверил кадр, занеся палец над кнопкой записи. — Хорошо, мистер Розанов. Три, два, один… поехали. Илья не просто смотрел в объектив — он смотрел сквозь него. Он вызвал ту версию себя, которая всё еще была самым опасным человеком на льду, маскируя дрожь в руках и то, что футболка казалась ему железной, тянущей вниз. — Всем привет, — начал Илья; его голос был низким, властным рокотом. — Я хотел поговорить с вами лично. Я пришел в себя. Я восстанавливаюсь. Мои врачи — фантастические люди, и ко мне возвращаются силы. Но мое сердце не в этой палате. Оно с семьями в Оттаве и по всему миру, которые просыпаются и видят пустые кресла. Он сделал паузу; единственный резкий вдох выдал боль в бедре и руке. — Мы были командой на льду, и мы остаемся семьей в это… это трудное время. Я борюсь за возвращение, потому что именно так мы и поступаем. Спасибо за ваши мысли и ваши молитвы. Мы сильные. И мы сильны вместе. Шейну так и не довелось увидеть Илью в роли капитана, но сейчас он понял, почему товарищи по команде всегда его уважали. В нем была природная, повелевающая грация. А потом она исчезла. В ту секунду, когда интерн нажал «стоп», капитан Розанов испарился. Свет в глазах Ильи погас, голова поникла набок. Он был полностью, до капли истощен. Интерн уже суетливо собирал оборудование, его лицо раскраснелось от адреналина после удачного кадра. — Это было идеально, сэр. Правда. Спасибо вам. Илья не поднял взгляда. Он не шевелился, пока за пацаном и Фарой не щелкнула дверь. Только тогда он отстранился от Шейна, бледный, почти прозрачный. Он протянул левую руку, в пальцах которой запутался золотой крестик. — Список, Шейн. Я его заслужил. Шейн передал ему папку. Ему казалось, что он вручает смертный приговор. Илья не начал сверху. Он не искал звездных игроков или ветеранов команды. Он сразу перешел к персоналу. — Харрис Дровер, — прошептал Илья. Его глаза закрылись, когда он прочитал имя. — Двадцать пять лет. Менеджер по социальным сетям.