Чудо

Тишина, наступившая после того, как Илья прошептал имя Харриса Дровера, была абсолютной. Её нарушал лишь далекий, ритмичный стук монитора сердечного ритма. Илья не плакал. Он просто смотрел на лист, на имена, пока глаза не высохли. Его большой палец замер над именами товарищей по команде, коллег, друзей. Папка оставалась зажатой в его руке еще долго после того, как зашло солнце, превратившись в бумажный пресс, который намертво приковывал его к кровати. Шейну было страшно. Он знал, что Илье будет плохо, когда тот наконец осознает весь вес этих имен, но видеть эту опустошенную, выпотрошенную версию любимого человека было еще хуже. Илья уходил в себя, оставляя остальной живой мир где-то позади. — Илья, — прошептал Шейн, мягко поглаживая большим пальцем тыльную сторону его здоровой кисти. — Поговори со мной. — Я не могу их различить, — прошептал Илья. — Все эти Сары. — Шейн недоуменно посмотрел на него. — Сара Вибе. Сара Бойл. Сара Янг. Сара Холмбер. Там была медсестра Сара? Я не помню. В моей голове они все на одно лицо. Я не вижу разницы. Шейн крепче сжал его руку. Илья посмотрел ему в глаза — взгляд был лихорадочным, безумным. — В конце автобуса, — прохрипел Илья, косясь на дверь, словно призраки могли его услышать. — В Роли. Они думали, я сплю. Трой и Харрис. Это было всего на секунду — рука на плече, то, как они посмотрели друг на друга. Это был секрет, Шейн. Как у нас. Но они оба в списке, и теперь я единственный, кто знает, куда делся этот секрет. Руки Ильи судорожно сжались на манифесте. — Если я скажу матери Харриса… я совру? Должен ли я сказать ей, что он был счастлив, или я обязан сохранить секрет? Моя голова как… дуршлаг какой-то? Всё утекает, кроме того, что причиняет боль. Шейн не знал, что ответить. — Чего бы они сами хотели? — спросил он. Илья издал долгий, тяжелый вздох. Казалось, вместе с ним из него выходит сама душа. — Я не знаю, чего бы они хотели, Шейн. И я не могу спросить. Рано утром следующего дня доктор Моро вошла в палату в сопровождении операционной медсестры, готовая избавить Илью от пут, которые всё еще привязывали его к больничной койке. — Великий день, Илья! — бодро объявила медсестра. — Снимаем поводок! — Вам больше не нужен прямой доступ в вену, Илья. Вы можете принимать лекарства перорально, и врачи считают, что вам пора выбираться из постели. — Если хотите, можете выйти, — кивнула медсестра Шейну. — Он остается, — отрезал Илья, устав от их вечных расспросов. — Ну, ладно, — ответила она. — Сейчас мы введем вам обезболивающее, чтобы облегчить ближайший час. Когда медсестра ввела препарат, Шейн заметил, как взгляд Ильи потерял фокус. Как только лекарство прошло по трубкам, доктор Моро принялась срезать фиксирующие швы. Илья уставился прямо перед собой, пока она плавно извлекала длинный пластиковый катетер из его шеи. Медсестра прижала пальцами открытую ранку, но Илья не выглядел облегченным. На его лице отразилась паника. — Я чувствую себя таким… легким. Как будто сейчас улечу. — Возможно, это фентанил, Илья. Это чувство пройдет, со временем, — деловито успокоила его доктор Моро. — В наших планах на сегодня — усадить вас в кресло, чтобы подготовить к завтрашней физиотерапии. Илья немного оживился. Ему не терпелось выбраться из постели. — Для этого нам нужно вытащить последнюю трубку. Челюсть Ильи сжалась. Шейн не сразу понял, в чем дело. Илья посмотрел на него — в его глазах на мгновение вспыхнул проблеск прежнего гордого Ильи, смешанный с немым мольбой: «не смотри на меня, когда я в таком состоянии». И тут до Шейна дошло. Мочевой катетер. Точно. Шейн знал, как сильно Илья хочет подняться, но путь к этому лежал через череду мелких унижений, свидетелем которых он, скорее всего, не хотел видеть своего партнера. Шейн поднялся. — Схожу в буфет, принесу нам чего-нибудь, — сказал он. — Вернусь через пятнадцать минут, помогу пересесть в кресло. Идет? Илья слабо улыбнулся. — Идет. Шейн вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Он прислонился спиной к прохладной стене коридора и закрыл глаза. В тишине больничного коридора вся тяжесть ситуации навалилась на его грудь почти физическим грузом. На самом деле Илья не хотел, чтобы Шейн уходил, но страх ледяным камнем лежал у него в желудке, пронзительнее боли в бедре или тяжести покалеченной руки. Каждый раз, когда Шейн видел, как медсестра опорожняет мочеприемник или поправляет очередную трубку, Илья чувствовал, как их прежняя жизнь стирается. Он безумно боялся, что теперь их существование навсегда разделится на «до» и «после». Он до ужаса боялся, что если Шейн останется смотреть на этот финальный медицинский демонтаж его мужского достоинства, то больше никогда не увидит в нем мужчину, с которым хочется спать, а будет воспринимать лишь как вечного пациента. Катетер был для него источником молчаливого стыда. Он не помнил, как его ставили, но само знание о его наличии уязвляло его до глубины души. Это было самое бесцеремонное напоминание о его полной беспомощности. Извлечение принесло огромное облегчение, но в то же время ощущалось как своего рода насилие. Больно не было — фентанил сделал свое дело, — но Илья всё равно почувствовал резкую, жгучую вспышку, которая заставила его почувствовать себя обнаженным и еще более привязанным к собственной сломленности, даже когда все трубки были убраны. — В этом нет ничего постыдного, Илья, — мягко сказала доктор Моро, почувствовав его состояние. — Это просто инструменты, которые помогают нам вытащить вас отсюда. Илья знал, что она права. В медицинских процедурах не было стыда, но его собственные чувства это не меняло. — Простите, что мы сегодня так торопимся, Илья. Нам нужно сделать как можно больше, пока боль не начала возвращаться, — извинилась она. — Всё нормально, — пробормотал он. — Мне нужно подтянуть швы после фасциотомии. Илья наблюдал, как доктор Моро и её медсестра работают с сосредоточенностью саперов, разминирующих бомбу. Его приподняли ровно настолько, чтобы он мог видеть собственную руку, где две длинные, воспаленные красные борозды были стянуты петлями, похожими на неоновые шнурки, продетые сквозь кожу. Он демонстративно отвернулся. — Ну всё, Илья, — сказала медсестра. — Сейчас мы подтянем петли. Постарайтесь дышать. Илья почувствовал первый рывок — резкий, точечный укол. Это не было похоже на тупую тяжесть заживающего бедра или наваливающуюся усталость, которую вызывало любое движение. Это была яркая, электрическая вспышка боли. Он подумал, каково бы это было без лекарств. Вопреки здравому смыслу, он посмотрел. Кожа на краях разреза сморщилась и побелела, петли врезались в плоть, стягивая края. — Половина позади, — произнесла Моро. Перед глазами Ильи всё поплыло. — Эй, эй, не отключайтесь, — медсестра придержала его за плечо. Он заставил себя открыть глаза. С каждой затянутой петлей он чувствовал себя всё меньше человеком и всё больше — неодушевленным предметом. Просто контейнер, который латают. — Всё? — спросил он, как только услышал металлический лязг щипцов, опустившихся на медицинский лоток. Пот уже остывал у него на лбу. — Готово. Натяжение идеальное, — сказала Моро, срезая концы нитей. Илья посмотрел на руку. Она выглядела как жуткий корсет. Кожа была натянутой, красной и воспаленной, протестуя против врезавшихся шнуров. Он почувствовал себя как-то меньше. Сжатым. Он перевел взгляд на манифест, лежащий на прикроватной тумбочке, и ощутил внезапный, острый укол злости на собственное тело за то, что оно исцеляется, пока его разум всё еще разбит вдребезги. — Намертво затянули, — прошептал он себе под нос, и его пальцы непроизвольно дернулись в сторону списка с именами. Когда Шейн вернулся через десять минут, медсестры уже не было. Илье явно было неудобно, но в то же время он казался более расслабленным. Он сидел в постели чуть выше; лицо его было бледным, но выражение застыло решительной маской. Уже пришел Дэнни, физиотерапевт, и встал рядом с большим креслом с высокой спинкой. Оно было мало похоже на мебель — скорее на кабину пилота. Жесткое, клиническое, безжалостное место, откуда Илья должен был взирать на свои владения. — Гериатрическое кресло-коляска поможет поддерживать голову, а высота сиденья не даст бедрам опускаться слишком низко. Нам нельзя, чтобы угол в тазобедренном суставе превышал девяносто градусов еще несколько дней. — Первый раз слышу это слово — «гериатрическое». Что это? Вроде обычное... Дэнни умоляюще посмотрел на Шейна. — Эм… Гериатрическое значит для пожилых. Для стариков, — пояснил Шейн. — О да, теперь я старик, прямо как Скотт Хантер, — раздраженно закатил глаза Илья. — Это просто название, — робко вставил Дэнни. — Давай, Илья. Перебирайся в кресло, — подбадривал Шейн. Пересадка превратилась в медленную катастрофу титанических усилий. Они заходили с левой стороны; Дэнни руководил разворотом и позиционированием, а Шейн старался взять на себя большую часть веса Ильи. Илья перекинул обе ноги через край кровати, и от смены силы тяжести его давление резко рухнуло вниз. Его здоровая нога крупно задрожала. Илья издал прерывистый свистящий вдох, когда натяжение швов на руке и напряжение в нестабильном бедре слились в одну ослепительную вспышку боли. Действие лекарств стремительно заканчивалось. — Держись, — командовал Дэнни, направляя бедра Ильи. — Не давай колену уходить в сторону. Илья смог немного опереться на здоровую ногу и с помощью парней развернулся, опустившись в кресло. Он тяжело откинулся на спинку, насквозь промокший от пота. Дэнни отступил, довольный физическим успехом, но Шейн остался рядом, наблюдая за тем, как дрожащие пальцы Ильи тянутся к манифесту на тумбочке. — Получилось! — воскликнул Дэнни, проверяя его пульс. — Посидим так полчаса, потом обратно в постель, отдыхать. Думаю, позже попробуем посидеть часок. Дэнни ушел, а его место заняла Фара — и, что немаловажно, обед. Фара поставила поднос на столик перед высоким троном Ильи. От запаха теплого куриного бульона и химозного аромата ванильного пудинга его желудок медленно и тошнотворно скрутило. — Мне нужен телефон, — потребовал Илья, игнорируя ложку с супом в руке Шейна. Он скользнул взглядом по бульону и с удовлетворением отметил, что там плавает пара разваренных кусочков моркови и лапша. Прогресс. — Илья, ты только что сел в кресло. Сначала поешь, ладно? — попросил Шейн. — Телефон. Шейн вздохнул и протянул трубку. Илья разблокировал экран, впервые глядя на количество уведомлений. С момента аварии прошло всего пять дней. Его ждали тысячи текстовых сообщений, пропущенных вызовов и голосовых писем. Он наугад ткнул в одно из голосовых сообщений. «Илья, это Лиза, жена Уайатта… Я знаю, что ты ранен, но, пожалуйста, ты знаешь хоть что-нибудь? Вообще хоть что-то? Нам ничего не говорят…» Илья нажал на стоп. Выбрал другое. «Илья, я не знаю, кому еще звонить. Клуб не отдает мне личные вещи Пита. Говорят, они приобщены к расследованию. У него в дорожной сумке лежало обручальное кольцо — у него пальцы отекают во время перелетов. Пожалуйста, Илья. Ты единственный выживший, кто может им сказать. Ему нужно его кольцо. Я не могу похоронить его без кольца». Текстовые сообщения были не лучше. Отчаянные. Умоляющие. Жаждущие ответов. «Он мучился?» «Он что-нибудь сказал напоследок?» «Ему было страшно?» Илья выронил телефон на поднос. Тот с глухим шлепком приземлился прямо в ванильный пудинг, а экран продолжал светиться еще миллионом ожидающих уведомлений. — Илья… — начал Шейн. Вид у него был по-настоящему испуганный. Илья проигнорировал его. — Фара, — позвал он, и в его голосе прорезались крупицы прежней властности. — Кроуэлл хочет, чтобы я встретился с семьями. Уверен, ему понадобятся фотографии. — Да, он уже звонил моему секретарю по этому поводу. — Передай ему, что я согласен, — сказал Илья. — Я встречусь с ними. Здесь, через два дня. — Ты уверен? Это слишком большая нагруз… — начал Шейн, но Илья поднял руку, останавливая его. — Мне нужно знать, что произошло на борту. Я хочу видеть грузовой манифест. Журналы полета. Отчеты о техническом обслуживании. — Илья, никто тебе этого не даст, — мягко возразила Фара. — Это слишком серьезный запрос. — Всё равно потребуй. — Фентаниловый откат делал его раздражительным. Он снова посмотрел на манифест, а затем на неё. — Мне нужно знать, почему упал самолет, Фара. Если я тот единственный, кто должен объяснять матерям, почему их сыновья мертвы, я не стану врать им в лицо. — Хорошо, — ответила она. — Передам Кроуэллу, что цена его «чуда» продолжает расти. Она тихо выскользнула из палаты, оставив Илью наедине с Шейном и быстро остывающим обедом.