Чудо

— Я в порядке, — начал Илья. — Просто тяжелый день. Эта ложь прозвучала жалко. Шейн даже слушать не стал. Он был слишком занят тем, что оценивал масштаб катастрофы. Илья словно уменьшился в размерах, вжавшись в матрас; на его щеках виднелись солоноватые дорожки от высохших слез. Рубашка превратилась в нечто непотребное — измятая, влажная от напряжения и пота, наполовину расстегнутая. — Ты выглядишь ужасно, — прошептал Шейн. — Мне не следовало уходить. Не надо было париться из-за этого гребаного интернета. Я должен был быть здесь. — Тебе нужно было уехать, — пробормотал Илья. Шейн скинул куртку. — Ладно, ладно. Давай приведем тебя в порядок. Всё хорошо. Он двигался с той же собранной стремительностью, с какой обычно играл на льду. Шейн скрылся в ванной и вернулся с тазом теплой воды, но вместо жестких, царапающих больничных губок он достал из своей сумки мягкую темно-серую мочалку из микрофибры и то самое обещанное мыло. Запах долетел до Ильи раньше, чем коснулась вода, и Шейн заметил, как по его лицу скользнула кривая, понимающая улыбка. Сандал, кедр и что-то чистое, напоминающее дождь. Это был запах их общей ванной в оттавском доме, в котором они когда-нибудь будут жить вместе. Запах их жизни «до». — Хорошее мыло, — выдохнул Илья. — Самое лучшее, — ответил Шейн. Он присел на край кровати, действуя с мучительной осторожностью. Шейн расстегнул пуговицы парадной рубашки, бережно отделяя тонкий хлопок от кожи Ильи. Когда рубашка была снята, Шейн увидел компрессионный рукав и воспаленную кожу, проглядывающую сквозь его прорези. — Не смотри, — попросил Илья. — Уродство. — Это не так, — возразил Шейн. Он опустил мочалку в теплую воду, намылил её сандаловым мылом и бережно коснулся здорового плеча Ильи. — Для меня это самое прекрасное, что я когда-либо видел, потому что это всё еще часть тебя. Тепло воды отозвалось легким шоком в перегруженных нервных окончаниях Ильи. Он сделал долгий, дрожащий выдох, и его тело наконец начало расслабляться, выходя из оборонительного оцепенения, в котором находилось последние несколько часов. Шейн работал в тишине. Каждое его прикосновение было осознанным контрастом сухим, профессиональным движениям медсестер. Он вымыл шею Ильи, грудь, ложбинку у ключицы, и родной аромат мыла постепенно вытеснил из палаты запах антисептиков и чужого горя. Когда Шейн провел мочалкой по ребрам Ильи, тот своей здоровой — левой — рукой слабо перехватил его за запястье. — Джим Бенсон знает, — тихо произнес Илья. Если бы Шейн не находился в дюйме от его лица, он мог бы и не услышать. — Что значит — знает? — спросил Шейн. — Он не говорил прямо. Но он сказал мне… сказал, что я не должен прятать любовь в темноте. Шейн долго ничего не отвечал. Он осторожно умыл лицо Ильи — его движения были ритмичными, почти гипнотическими. Дистанция, за которую Шейн так отчаянно боролся этим утром, растаяла без следа, испарившись под тяжестью невысказанного признания Джима Бенсона. — Он прав, — наконец прошептал Шейн так тихо, что Илья едва расслышал. — Но только в темноте безопасно, Илья. Я не знаю, как уберечь тебя на свету. Шейн закончил умывание в молчании. Он вытер кожу Ильи пушистым полотенцем, которое привез из дома, одел его в чистую мягкую толстовку (рукав которой он заранее отрезал, чтобы тот налез поверх фиксатора) и заботливо подоткнул одеяло. К тому времени, как Шейн снова сел в кресло, в палате пахло домом. Илья наконец-то уснул — его дыхание впервые за несколько дней было глубоким и ровным. Но Шейн не спал. Он сидел, не отрывая взгляда от двери, и думал о том, как долго еще эта темнота сможет их защищать.

***

Когда Илья наконец проснулся на следующий день, он почувствовал себя гораздо крепче. Резкий, чистый аромат дома всё еще держался на его коже — маленькая победа над стерильным унынием больничных стен. Впервые с момента катастрофы ему не казалось, что его разум вибрирует от напряжения. Напротив, в мыслях воцарился покой. Шейн сидел в кресле, небрежно удерживая в руке чашку с кофе. Его взгляд был прикован к экрану телефона, где без звука крутилась новостная лента. — Шейн, — позвал Илья. Голос звучал ровно, без той надтреснутой, болезненной хрипоты, что пугала все последние дни. Шейн тут же выпрямился, мгновенно стряхнув дремоту. — Я здесь. Как ты? Позвать медсестру? — Нет, — Илья приподнялся на пару дюймов выше и с приятным удивлением обнаружил, что движение уже не отзывается той дикой болью. — Мне нужно рассказать тебе, что я сделал. С Дроверами. Взгляд Шейна стал настороженным. — Джим сказал мне только, что ты поступил правильно. Больше из него слова было не вытянуть. Да он и сам выглядел так, словно через мясорубку прошел. — Я рассказал им про Харриса и Троя, — произнес Илья. Он отчетливо видел, как кровь отлила от лица Шейна, а в его глазах вспыхнул знакомый панический страх. — Я должен был. Марлен плакала из-за того, что Харрис умер в одиночестве. Я не мог позволить ей жить с мыслью, будто он остался в темноте один, и некому было его поддержать. Я сказал ей, что Трой пересел к нему. Сказал, что они были вместе. У Шейна перехватило дыхание. — Илья… господи. Это огромная тайна, которую ты только что раскрыл. Если Барретты прознают… — он осекся. — Барретты не имеют значения, — холодно отрезал Илья. — Они не заслужили эту часть жизни Троя. Но Дроверы? Это люди, которые оставили у себя собаку команды просто потому, что Харрис её любил. Им жизненно необходимо было знать, что их сына любили в самом конце. Шейн сделал долгий, судорожный выдох. — Но ты ведь понимаешь, что вместе с этим ты отдал им и Троя? — Я дал им покой. И это заставило меня подумать о тебе. Если бы всё обернулось иначе, я бы очень хотел, чтобы твоя мама знала: я любил тебя. Шейн коротко, напряженно кивнул. — Обсудим это позже, — сказал он. — Нам нужно подготовить тебя к прослушиванию. Фара и Джим Бенсон пришли ровно в десять. Илью уже пересадили в кресло и одели. Шейну даже удалось скормить ему контрабандные вафли, которые он привез из дома. Правда, без нутеллы. «Я должен хоть где-то провести черту», — шутливо оправдывался Шейн. Для них это был еще один маленький шаг вперед. Илья постепенно готовился к выписке, но эта мысль одновременно наполняла Шейна тревогой. Внешний мир неумолимо надвигался на них, а дата мемориальной службы приближалась с каждым днем. Перед самым выходом из палаты возникли последние споры по поводу логистики. Бенсон стоял у столика с едой, переводя взгляд с Шейна на Илью. — Кроуэлл требовал, чтобы в кабинете с тобой присутствовали представитель Лиги и психотерапевт по травмам, — сообщил Джим. — Мне удалось немного сторговаться. Представителем Лиги буду я. А присутствие психотерапевта я заменил на полноценный сеанс завтра, но с тем специалистом, которого ты выберешь сам. Илья кивнул. — Спасибо. — Не за что. Я дал им понять, что это твои условия, и список гостей определяешь ты. — Шейн тоже пойдет, — твердо заявил Илья. Это было не предложение, а факт. Джим замялся. Его взгляд скользнул к Шейну в немой мольбе о помощи: — Илья, это не пресс-конференция… это будет… это будет невыносимо жестоко. Есть причина, по которой эти записи никогда не обнародуют. Ты не сможешь прокрутить обратно то, что сейчас услышишь. Ты действительно хочешь, чтобы Шейн нес эту ношу вместе с тобой? Шейн сделал шаг вперед, упрямо выставив челюсть — точь-в-точь как Илья в свои худшие моменты. — Я не собираюсь отсиживаться в коридоре, пока он слушает, как гибли его друзья. Я справлюсь. А ты? — бросил он вызов Джиму. У Ильи похолодело внутри. До него наконец-то по-настоящему дошло, на что именно они сейчас идут. — Они и мои друзья тоже, — тихо отозвался Джим. — Комната маленькая, — продолжил он. — Будем только ты, я и техник. Больше никого. Никаких диктофонов и телефонов. Если наружу просочится хоть одно слово — нам всем конец. Мне кажется, Кроуэлл пытается поймать нас в какую-то ловушку. — Мы понимаем, — ответил Шейн, и его ладонь легла на спинку кресла Ильи. Конференц-зал в административном крыле был маленьким и аскетичным. Плотный серый ковролин полностью глушил больничные звуки. За столом уже сидел технический специалист из Министерства транспорта, его пальцы замерли над клавиатурой ноутбука. Шейн вкатил коляску Ильи внутрь, припарковав её рядом с техником, и сел на соседний стул. — Здравствуйте, мистер Розанов, — начал специалист. — Я Миллер из комиссии по расследованию. Мы отфильтровали сигналы тревоги и технические шумы на записи, чтобы вывести на передний план звуки из салона. Поскольку в начале снижения дверь кабины пилотов распахнулась, нам удалось зафиксировать довольно много четких аудиоданных из пассажирской зоны. Илью передернуло. Они проделали эту работу специально, чтобы он мог отчетливо услышать голоса своих мертвых друзей. Под столом Шейн крепко сжал его колено. — Полная запись длится около часа, но для сегодняшнего прослушивания мне разрешили предоставить вам только последние четыре минуты. — Я готов, — приказал Илья. Запись началась с короткого треска статики, который вскоре сменился мерным, гулким воем работающих двигателей. «Проверь противообледенительную систему», — раздался голос пилота. — «Датчики зашкаливают. Кларк, триммер не реагирует, у нас перевес на хвост». Внезапно в динамиках раздался глухой, тяжелый, влажный удар — словно мешок с мокрым песком с размаху бросили в стену. «Что это, черт возьми, было?» «Столкновение с птицами! Левый двигатель барахлит!» — это был второй пилот. — «Пожар в первом двигателе, мы теряем тягу!» Ровный гул самолета сменился бешеной, судорожной вибрацией. А затем земля буквально ушла у них из-под ног. На пленке послышался жуткий, скрежещущий металлический стон, сопровождаемый звуком тел, которые одновременно намертво зажало ремнями безопасности. А затем начался крик. Илья узнал собственный голос. Это не был упорядоченный, кинематографичный страх из фильмов — это была дикая, первобытная, оглушительная стена звука, которая прокатилась из хвоста самолета в самый нос. «Что за хрень?! О боже!» — хаос нарастал. «Глуши его! Флюгируй винт!» — сквозь общий гвалт кричал пилот. — «Нос задирается! Я не могу его опустить, хвост слишком тяжелый! Дави, Кларк! Дави!» У Ильи перевернулось всё внутри. Он вспомнил это чувство. Медленное, тошнотворное сползание назад, к хвосту, в то время как нос самолета смотрел в пустое небо. «Штурвал не слушается! Скорость падает! Нас тянет назад!» Сквозь общий ад прорезался резкий, звонкий голос. Это была Дженни, бортпроводница. На Рождество Илья подарил ей коробку конфет. «Снимите галстуки! Снимите очки! Острые предметы прочь! Группируйтесь! Голову вниз, держите головы!» Илья непроизвольно схватился за собственное горло, вспомнив красный шелковый галстук, который он судорожно срывал с себя в полумраке. В кабине пилотов истошно звенели сирены. Сквозь технический визг до Ильи донеслось то, как ребята подбадривали друг друга в салоне. Сам он этого не помнил. Он не помнил, что говорил кому-то в те секунды, но сейчас отчетливо слышал это на пленке: «Лука, пригнись, смотри на меня!» А затем последовал тихий, лихорадочный звук — характерный двойной щелчок затягиваемых ремней безопасности в первом ряду. «Я держу тебя, держу», — этот голос очень походил на голос Троя. Последние пять секунд превратились в оглушительную какофонию разрушения. Не было одного мощного взрыва. Был лишь ритмичный, рвущий звук сминаемого металла, когда хвост самолета начал срезать верхушки деревьев, и последовавший за этим скрежет ломающегося фюзеляжа, который оборвался внезапной, звенящей тишиной. Запись прекратилась. Общая длительность фрагмента составила всего три минуты и сорок две секунды. Меньше четырех минут на то, чтобы пройти путь от смеха и игры в карты до… абсолютной пустоты. Тишина, воцарившаяся в конференц-зале, разительно отличалась от тишины на пленке. Они молча смотрели друг на друга. Илья сжимал здоровой рукой подлокотник кресла с такой силой, что его ногти глубоко вдавились в мягкую обивку. Теперь его разум больше не был дырявым решетом. Он превратился в монолитный сейф, надежно заперший в себе правду тех последних мгновений. — Хвост был слишком тяжелым, — негромко, но твердо произнес Илья. Ладонь Шейна всё еще лежала на его колене, пальцы больно впивались в кожу, но Илья не просил его отпустить. — Отвези меня в палату, — сказал он Шейну. Джим попрощался, пообещав навестить его в ближайшее время, и они в полном молчании проделали путь обратно на свой этаж. Илья заговорил первым, стоило им оказаться за закрытыми дверями палаты. — У пилотов не было шансов. Это не их вина. — Нет, — согласился Шейн. — Я хочу встать, — неожиданно заявил Илья. Шейн уставился на него с глубокой тревогой. — Илья, нет. Тебе нужно отдохнуть после такого. Мне нужно отдохнуть после такого. — Шейн, — выдохнул Илья. — Мне нужно домой. А домой я смогу поехать только тогда, когда смогу ходить. Шейн не стал спорить. Он увидел этот взгляд. Эту непреклонную решимость. — Ладно. Хорошо. Я позову Дэнни. Шейн высунулся в коридор и перехватил дежурную медсестру: — Позовите физиотерапевта, он хочет подняться. Дэнни примчался почти сразу. — С него хватит, — твердо сказал Шейн, не сводя глаз с Ильи. — Он послушал запись и больше не может оставаться в постели. Если мы не поможем ему подняться в ближайшие пару минут, он попробует сделать это сам. Физиотерапевт вернулся со сложной металлической конструкцией. В отличие от стандартных ходунков, у этой рамы были высокие мягкие подставки под предплечья. — Так, Илья, — профессиональным тоном начал Дэнни. — Мне нужно, чтобы вы делали всё строго по инструкции, иначе просто навредите себе. Перенесите как можно больше веса на левое предплечье, вот на эту мягкую зону. На правую руку… почти не опирайтесь, из-за внешнего фиксатора. — Илья кивнул. — Ваша правая нога должна стать главным источником силы. На левую ногу не наступайте вообще, в крайнем случае — едва-едва касайтесь пола. Если я увижу, что вы переносите на неё вес, мы сразу садимся обратно. Договорились? — Договорились. Дэнни встал с правой стороны от Ильи, Шейн — с левой. — На счет три, — скомандовал Дэнни. — Один. Два. Три. Илья рванулся вверх. Шейн понимал, что тот испытывает адскую, нечеловеческую боль. Его крупно трясло, но он не остановился. Он с силой уперся левым предплечьем в мягкий желоб ходунков, осторожно пристроил правую руку и поднялся. Он возвышался над собственной кроватью, глядя на мир сверху вниз. Илья широко улыбнулся Шейну и вдруг тихонько, хрипло рассмеялся. Шейн посмотрел на него и тоже не смог сдержать улыбки. — У тебя получилось, — выдохнул он. Илья постоял так немного, тяжело и шумно дыша. — Отлично, Илья. Минута прошла. Думаю, пора лечь обратно, пусть давление придет в норму, — мягко скомандовал Дэнни. Илья смерил его недовольным взглядом, но всё же подчинился. Медленный, дрожащий разворот и аккуратное опускание на постель. Когда его голова коснулась подушки, воздух в палате словно изменился. Впервые за всё время дом перестал казаться недостижимой мечтой. Теперь он стал четкой целью. — Я хочу стоять на ногах на мемориале, — сказал Илья, глядя на Дэнни. Физиотерапевт посмотрел на него с явным скептицизмом. — Мемориальная служба уже через шесть дней. Доктор Моро уже обсуждала со мной, что вы будете там… в инвалидном кресле. Глаза Ильи лихорадочно блеснули. — Я смогу, — упрямо настоял он. — Мы можем попробовать тренироваться. Но если я замечу хоть малейший намек на то, что вы не справляетесь, мы прекращаем. Шесть дней — это экстремально короткий срок. — Просто дай мне попробовать.