Чудо

Запах хорошего мыла постепенно выветривался, уступая место аромату мастики для пола и резкому шлейфу свежезаваренного кофе. Шейн уже не спал. Он мерил шагами тесное пространство палаты, пока его телефон непрерывно вибрировал от звонков и сообщений. Дверь отворилась, и вошел Дэнни, толкая перед собой целую груду медицинского оборудования. — Доброе утро, джентльмены! — бодро поздоровался он. — Илья, как позавтракал? — Илья кивнул. — Отлично. Лекарства ты принял, теперь посмотрим, есть ли у нас шансы на субботу. Он начал собирать конструкцию из металлических брусьев прямо посреди палаты. — Цель на сегодня, — объявил Дэнни, — сделать один-единственный шаг. У Ильи заурчало в животе. — Илья, я насчет завтрака не шутил. Тебе нужно нормальное топливо, чтобы провернуть такое. Ты тратишь прорву калорий просто на то, чтобы держаться на плаву, — пожурил его Дэнни. Шейн тут же подсуетился. Он раздобыл пиалу с густым греческим йогуртом, несколько вареных яиц и даже калорийный протеиновый коктейль. Илья посмотрел на яйца с каким-то странным благоговением. Это была еда из его прошлой жизни. — Чувствую себя как в тренировочном лагере, — хрипло произнес он. — Ты в нем и есть, — отозвался Дэнни. Он возился с натяжением ремней на ходунках, пока Илья взял ложку и принялся за йогурт. Справляться левой рукой всё еще было тяжело, но координация заметно улучшалась. Каждый проглоченный кусочек был очередным кирпичиком в той стене, которую он пытался воздвигнуть между собой и инвалидным креслом. — Суббота, — произнес Илья между ложками йогурта, глядя на Шейна. — Мне нужен костюм. Настоящий. Шейн перестал ходить из угла в угол и замер, глядя на него. Мысль об Илье в костюме — эти широкие плечи, четкие линии, то, как уверенно он выглядел перед прицелом телекамер, — отозвалась в груди Шейна острой, щемящей тоской. Это был образ из их «до», но Илья упрямо пытался перетащить его в свое «после». — Я всё устрою, — пообещал Шейн. — Найду тот темно-синий костюм, в котором ты был на вручении наград. Отдадим портному, чтобы перешил правый рукав под фиксатор. На самой службе тебе, скорее всего, придется надеть поддерживающую повязку. — Хорошо, — сказал Илья, доедая последнее яйцо. Он посмотрел на Дэнни и отодвинул столик. — Дэнни, давай начнем. Но физиотерапевт не сдвинулся с места. Он дождался, пока Илья допьет протеиновый коктейль, внимательно наблюдая за тем, как к лицу парня постепенно приливает кровь. — На этот раз мы обойдемся без ходунков, — Дэнни указал на параллельные брусья, которые только что собрал. — Ходунки нужны для транспортировки, а брусья — для того, чтобы ты заново научился доверять собственному скелету. — Итак, — Дэнни встал справа от Ильи. Шейн занял позицию слева, плотно уперевшись плечом в его подмышку. — Хватайся за брус левой рукой, перенеси туда как можно больше веса. — Илья потянулся вперед. — Поехали. Весь упор на левую сторону. Правая нога касается пола только для того, чтобы почувствовать опору. Не пытайся удержать на ней весь мир, — инструктировал Дэнни. Илья наклонился вперед, положив правое предплечье чуть выше металлической рамы фиксатора на правый брус. — Отлично, Илья, давай. Один. Два. Три. Илья рванулся вверх. Внезапный приступ головокружения, накативший в первые секунды, уже стал привычным — эту волну он теперь умел обуздывать. Он удержал равновесие. — Вот так! Поймал. А теперь, — скомандовал Дэнни, — перенеси вес еще немного влево. Самую малость. Почувствуй пол пальцами правой ноги. Не дави. Просто почувствуй его. Илья сместил центр тяжести. Движение было едва ли на дюйм, но по ощущениям это походило на сход гигантского оползня в горах. Он держался исключительно на израненных сухожилиях и чистом упрямстве. Место вывиха пульсировало глубоким, глухим жаром. — Сделай шаг, Илья, — взмолился Шейн, а Дэнни ободряюще кивнул: — Всего один. В шести дюймах перед правой стопой Ильи на линолеуме виднелась небольшая потертость. Он приподнял правую ногу, показавшуюся ему свинцовой и совершенно чужой, и оторвал её от пола на пару дюймов. Боль не была резким уколом — это было тошнотворное, скрежещущее нытье, исходившее из пустеющего тазобедренного сустава. Нога задрожала — мелкая, частая дрожь передалась на металлические брусья. Стук. Стопа опустилась. На шесть дюймов вперед. — Малюсенький шажок, — негромко произнес Дэнни, крепко удерживая ладонь на пояснице Ильи. — Но это шаг. Ты только что отвоевал у мира шесть дюймов, Илья. — Еще, — прохрипел Илья. — Нет, — твердо отрезал Дэнни. — Ты справился. Нам нельзя растягивать связки слишком сильно и слишком быстро. Садимся, прикладываем лед, едим больше белка. Днем сделаем два шага. Шейн уже начал аккуратно опускать его обратно в кресло, когда дверь негромко скрипнула. На пороге стоял Джим Бенсон с кожаной папкой под мышкой; на его лице читалось глубокое сомнение. Он посмотрел на Илью — взмыленного, дрожащего, но неоспоримо стоявшего на ногах, — а затем на брусья. — Думаю, — тихо сказал Джим, — мне лучше зайти позже. — Нет, — тяжело дыша, бросил Илья и устало откинулся на мягкую спинку кресла. — Останься. Говори, что там у тебя. — Мой офис завалили запросами, Илья. Теперь, когда ты окреп… семьи погибших хотят выйти с тобой на связь. В пятницу в ритуальном зале состоится закрытое прощание. Только для семей, прессу туда не допустят. — Джим замялся. — Они спросили, придешь ли ты. Им хочется побыть с тобой наедине, без лишнего шума. — Я буду там, — ответил он. До пятницы оставалось всего четыре дня, и сейчас Илья физически ощущал всю тяжесть тех шести дюймов, на которые он только что передвинул ногу. — И это еще не всё, — нерешительно добавил Джим. — История про «Чудо на льду» выходит из-под контроля. Одни думают, что ты уже нарезаешь круги по стадиону и планируешь сыграть через неделю, другие — что ты в коме. Чтобы отвадить стервятников от семей погибших в субботу, Лига хочет провести одну контролируемую встречу с прессой. Один репортер. Прямо в этой палате. В четверг утром. Шейн мгновенно напрягся: — Телеинтервью? За два дня до мемориала? Джим, посмотри на него. Он без сил после одного-единственного шага. — Это будет сидячее интервью, — с нажимом выделил Джим, глядя на Шейна. — Ему даже двигаться не придется. Но если он выступит в четверг, это снимет всё напряжение с субботней службы. Общественность получит свое «Чудо», а семьи погибших смогут спокойно проститься с близкими в субботу. Илья посмотрел на свои руки, затем на брусья. В четверг — говорить. В пятницу — стоять рядом с семьями. В субботу — дойти до трибуны. — Я согласен на интервью, — сказал Илья. — Но журналиста я выберу сам. Джим заметно расслабился и кивнул: — Я передам им. Дэнни, тебе придется попотеть. К четвергу он должен выглядеть как огурчик. — Он и сейчас так выглядит, — проворчал Дэнни, потянувшись за пакетом со льдом. — Осталось только сделать так, чтобы ноги соответствовали лицу. Послеполуденный свет в палате был более тусклым. В комнате отчетливо пахло ментолом от пакетов со льдом, которые Дэнни последние три часа держал прижатыми к бедру Ильи. — Утром была разминка, — объявил Дэнни. — На этот раз мы не просто опускаем стопу. Мы переносим вес, отрываем от пола опорную ногу и делаем следующий шаг. Два шага. Илья кивнул. Он справится. Шейн занял свое место слева от Ильи. Он чувствовал исходящий от него жар, легкую дрожь в мышцах его руки и ту невероятную, вибрирующую силу воли, которая двигала этим человеком. — На счет три, — скомандовал Дэнни. Илья поднялся. В этот раз быстрее, но цена этого рывка отразилась на его лице — челюсти судорожно сжались, а сухожилия на шее натянулись, как струны. Он выпрямился, до скрипа вцепившись левой рукой в стальной брус. — Делай шаг, — подбодрил Дэнни. Илья оторвал правую ногу от пола. Скрежещущая боль в бедре превратилась в оглушительный рев, заполнивший всю голову. Стук. Первый шаг сделан. Не останавливаясь, чтобы перевести дыхание, он перенес весь вес на левую руку, практически не нагружая слабую ногу, и потащил за собой левую половину тела. — Еще раз, — потребовал Дэнни. Илья снова сместил центр тяжести; его повело в сторону, равновесие опасно пошатнулось. Шейн мертвой хваткой вцепился в его талию, сминая пальцами ткань футболки. — Я держу тебя, — прошипел Шейн. — Еще шаг. Издав горловой звук — полувсхлип, полурык, — Илья силой заставил правую ногу снова пойти вперед. Еще шесть дюймов. Двенадцать дюймов в общей сложности. Целый фут отвоеванного пространства. Он подтянул левую ногу, завершая шаг, и без сил рухнул обратно в кресло, тяжело и прерывисто дыша. Дэнни тут же подскочил к нему, измеряя пульс, но взгляд Ильи был прикован к Шейну — в глазах горело торжество. — Передохни, поешь чего-нибудь, — сказал Дэнни. — Во второй половине дня у тебя сеанс терапии. Илья кивнул. Благодаря Джиму и его таланту переговорщика Илье разрешили самому выбрать терапевта, и он, разумеется, выбрал Галину. Возможность говорить по-русски без барьеров стоила того, чтобы вызвать именно её. Галина приехала ближе к вечеру. Шейн был искренне рад познакомиться с ней лично — Илья лишь вскользь упоминал, что ходит к терапевту, незадолго до аварии. Ей было за сорок, светлые волосы собраны в практичный, строгий хвост. — Вы, должно быть, Шейн, — произнесла она, протягивая руку. — Слышала, ты уже стоишь на ногах, — мягко обратилась она к Илье на русском; её легкий акцент звучал уютно и успокаивающе. Она перевела взгляд на брусья и раскрасневшееся лицо Ильи. — Пожалуй, для одного дня это слишком? — Он упрямый, — отозвался Шейн, хотя уже делал шаги к выходу, чтобы оставить их наедине. — Шейн, почему бы тебе не выйти подышать свежим воздухом? Может, тебе нужно съездить куда-то по делам? — мягко предложила Галина. Шейн помедлил. Он посмотрел на Илью. — Иди, Шейн, — выговорил Илья, и в его голосе появилось чуть больше глубины. — Съезди к родителям, скажи им, что я уже стою. Шейн нехотя кивнул, крепко сжал плечо Ильи на прощание и вышел. Ему действительно нужна была передышка, хоть он и ненавидел признаваться себе в этом. Ему нужно было побыть «просто Шейном» хотя бы несколько минут, а не круглосуточной сиделкой своего партнера. Почти час Илья просидел с Галиной. Она не давила на него. Она хорошо знала Илью: тишина была той территорией, которую нужно было сначала обжить, прежде чем пытаться её завоевать. Она терпеливо ждала, пока мысли Ильи медленно обретали форму слов. — Такое чувство, будто меня толкают с обрыва, — заговорил Илья по-русски. — Всё происходит слишком быстро. Меня слишком рано перевезли из первой больницы. Я не был готов. Возвращение в самолет так скоро… это был сущий кошмар. Он посмотрел в окно. — Как я смогу снова играть в хоккей, если никогда больше не смогу покинуть этот город? Выездные матчи? Исключено. Я лучше пешком дойду до России, чем еще хоть раз поднимусь на борт самолета. Если я не могу летать, я не могу играть. Галина медленно кивнула. — Мы называем это «вторичной клеткой». Травма держит тебя на одном месте, даже когда физические раны уже затянулись. Илья разглядывал свои ладони. — Я так боюсь, что всё никогда не станет прежним. Посмотри на них, — сказал он. Его левая кисть была бледной и малоподвижной, а правая рука представляла собой мешанину из стальных штифтов, шрамов и свежих надрезов. — Что, если рука так и не восстановится? Если я не смогу кататься, не смогу держать клюшку… Я не хочу быть человеком, который сидит в кресле и просто вспоминает, каким великим он когда-то был. В его глазах сквозила глубокая, пугающая уязвимость. — Шейн полюбил чемпиона. Если этого человека больше нет, что во мне останется любить? Я вижу, как он смотрит на меня. Он сейчас на пике своей карьеры, а я — пациент, которого нужно поднимать и обмывать. Рано или поздно его жалость иссякнет. Галина подалась вперед; выражение её лица оставалось непоколебимым. — Ты приравниваешь свою полезность к своей человеческой ценности, Илья. Тебе кажется, что тебя можно любить только до тех пор, пока ты функционируешь. Эту ложь тебе внушили спорт и твой отец, но к твоим отношениям с Шейном она не имеет никакого отношения. — Он заслуживает партнера, который будет идти с ним плечом к плечу, а не человека, который тянет его на дно. — Ты говорил ему о том, что чувствуешь это? — Нет. Я с трудом смог признаться, что вообще хожу к тебе. — Ты сам говорил мне, что твой самый большой страх — стать обузой для тех, кого ты любишь. — Посмотри на эту палату. Он умывает меня. Помогает мне двигаться. Смотрит, как я мучаюсь с этим чертовым яйцом. Мы были… мы были равными. Теперь я больной, а он сиделка. Я вижу, как из его глаз исчезает тепло, Галина. Его сменяет грусть. Я ненавижу это. Я хочу, чтобы он смотрел на меня и хотел подраться со мной, или… но только не это сострадание. К концу часа Илья выглядел куда более изнуренным, чем после физиотерапии. Мысли вытащили наружу, оставив обнаженными и воспаленными все душевные нервы. — Наше время на сегодня вышло, но я приду завтра, — Галина поднялась со стула. — У меня есть идея, но сомневаюсь, что она тебе понравится. — Илья вопросительно вскинул голову. — Я думаю, нам нужно подключить к сеансу Шейна. Ты боишься, что он уйдет, если ты не сможешь играть? Давай спросим его самого. Илья коротко и напряженно кивнул: — Можно попробовать. Илья проводил её взглядом; её светлый хвост покачивался в такт её уверенным, деловым шагам. Он чувствовал себя полностью опустошенным. Он посмотрел на параллельные брусья. Холодная, безразличная сталь сегодня стоила ему стольких пота и слез, и он гадал, не придется ли завтра потерять еще больше. Пока Илья беседовал с Галиной, Шейн въехал на подъездную дорожку родительского дома. Сама эта картина казалась декорацией к фильму о жизни, которую он больше не узнавал. Машина родителей уже стояла у входа. Стоило ему переступить порог, как на него обрушился запах родного дома. Корица, хвоя и едва уловимый, знакомый шлейф дорогого одеколона Ильи. Это был запах их прошлого. И от него перехватывало дыхание. — Шейн? Это ты? — позвала мама из кухни. Войдя, он застал родителей за разбором пакетов с продуктами. Они выглядели постаревшими. Они обняли его, и на секунду Шейн просто позволил себе обмякнуть в их объятиях. — Как он на самом деле? — спросил Дэвид, прислонившись к столешнице. Шейн перевел взгляд на холодильник. На дверце под магнитом висела их с Ильей фотография с первого совместного летнего лагеря. Они оба смеялись — мокрые от пота, уставшие и абсолютно непобедимые. — Он сделал сегодня два шага, — сказал Шейн, и его голос сорвался. — Пап, он смотрит на меня так, словно я чужой. Или будто ему стыдно меня видеть. — Шейн вытер глаза рукавом. — Мне кажется, чем сильнее я пытаюсь его удержать, тем сильнее он отдаляется. Юна подошла к нему и взяла за руку. — Он в трауре, Шейн. Не только по команде, но и по самому себе. Ты должен дать ему возможность побыть сломленным. Прошла всего неделя. Шейн понимал, что она права, но это всё равно убивало его изнутри. — Я не против того, что он сломлен, — прошептал Шейн. Голос дрогнул, и он опустил глаза, будто ему было стыдно за собственные слёзы. — Я просто… не знаю, как до него теперь дотянуться. Он смотрит на меня так, будто уже ушёл куда-то, где мне нет места.