Чудо

Солнце середины мая уже начинало прогревать долину Оттавы, но это тепло никак не могло растопить лед в груди Шейна. Его тридцатилетие наступило с торжественностью похорон. Утро он провел в подвале на беговой дорожке, бегая до тех пор, пока легкие не начало жечь — он пытался убежать от реальности, в которой у него не было команды, на нем висел юридический «кляп», а сам он официально переходил в разряд ветеранов. Его карьера словно заглохла в облаке скандалов и тишины. Ему было трудно выразить это Илье, который, в свою очередь, боролся с собственным осознанием: этот сезон он, скорее всего, проведет на скамейке запасных. Илья вкладывал в реабилитацию запястья больше энергии и страсти, чем во что бы то и было в своей жизни. Кисть всё еще свисала, но электрический гул в предплечье с каждым днем становился всё отчетливее. Рука по-прежнему оставалась практически неуправляемой, если нужно было делать что-то дольше нескольких секунд. Илья уже успешно зажимал пальцами шарики и мог раз в день удержать клюшку, чтобы легонько коснуться шайбы, но он был еще бесконечно далек от того, чтобы принять пас или бросить по воротам. Его раздражение становилось невыносимым. Шейн гордился каждым миллиметром прогресса, но это никак не смягчало резкий настрой Ильи. Тем сильнее было удивление Шейна, когда Илья разбудил его, полный воодушевления. — С днем рождения! — воскликнул Илья. — Мы уезжаем. — Я не хочу никакого торта, Илья. И никуда идти я не хочу, — пробормотал Шейн, ссутулившись у кухонного острова в сером худи. — Мне тридцать, я — ходячая проблема, и единственные люди, которые хотят меня сейчас видеть, это, скорее всего, судебные приставы. — Я не покупал торт, — голос Ильи прозвучал как низкий, уверенный гул. Он был в чистой льняной рубашке. — Но мы выходим из дома. Дроверы нас ждут. Дорога к саду Дроверов была тихой и живописной. Холмистые окрестности буквально взорвались белым и розовым цветением яблонь; воздух пах свежей землей и цветами. Илья был в приподнятом настроении — он впервые за почти полгода сам сел за руль. Его правая рука всё еще была слабой, почти бесполезным «крюком», но он вполне безопасно справлялся с автоматической коробкой передач, и это чувство самостоятельности кружило голову. — Фара звонила мне утром, — прервал тяжелое молчание Илья, когда они выехали за черту города. — Сказала, ты не отвечаешь на её сообщения. Шейн демонстративно уставился в окно. — Нам не о чем говорить, Илья. Эмбарго — это юридическая стена. Она не может говорить с командами, я не могу говорить с командами. Мы просто ждем, когда выйдет время. — Нам стоит обсудить это, — мягко возразил Илья; его левая рука уверенно лежала на руле, а правая неподвижно покоилась на бедре. — Я не хочу это обсуждать! — огрызнулся Шейн, наконец повернувшись к нему. Его глаза повлажнели. — Мне придется пойти на колоссальное снижение зарплаты, Илья. Если я хочу играть в нормальной команде, а не там, где буду я и двадцать парней из списка отказов, я больше не могу требовать девять миллионов. Мне, черт возьми, тридцать. — Почему не «Оттава»? — Они не могут позволить себе нас обоих. — Могут, — отрезал Илья. — Если ты готов ужаться. Сколько тебе нужно? Нам здесь на всё хватит. Шейн фыркнул — короткий резкий звук, больше похожий на нервный тик, чем на смех. — Им нужно строить ростер с нуля. Даже если я соглашусь на пятидесятипроцентную уценку, я всё равно останусь роскошью, которую невозможно оправдать. Джим умен. Он не станет сливать потолок зарплат первого года на одного центра-ветерана просто из вежливости к тебе. — Станет, — сказал Илья. — Потому что сейчас эта команда — это я. Его голос был слишком спокойным, слишком уверенным. Он не стал давить дальше, сосредоточившись на дороге, но в его молчании была такая тяжесть, что у Шейна волоски на загривке встали дыбом. Напряжение, принесенное из машины, не продержалось и минуты против Марлин Дровер. Как только они ступили на крыльцо, она заключила Шейна в объятия, пахнущие мукой и сиренью. Она продержала его в руках чуть дольше положенного, а затем отстранилась и обхватила его лицо теплыми, мозолистыми ладонями. Её муж Сэм встретил гостя крепким мужским рукопожатием. Рыжий полосатый кот с собственническим мурлыканьем обвился вокруг лодыжек Шейна, а пара лохматых терьеров зашлась в радостном лае за сетчатой дверью. Войдя в дом, Шейн понял: Марлин управляет не просто садом. Она управляет тихой гаванью. — Ох, да ты в жизни еще краше, чем по телевизору, — сказала она, и в её глазах сверкнула смесь материнской нежности и острой интуиции. — И в два раза худее. Илья сказал, что ты очень строг к своей диете, так что я подготовилась. Я приготовила тебе бурый рис с курицей, зелень с имбирем и тыкву в мисо-глазури. Никакой молочки и рафинированного сахара. Надеюсь, тебе подойдет, дорогой. Шейн почувствовал, как в горле встал ком, никак не связанный с голодом. — Это идеально, Марлин. Спасибо. Вам не стоило так утруждаться. — Ради парня Ильи? Да я бы на край света пошла, — отмахнулась она, зазывая их в дом. Ужин стал настоящим откровением. Пока остальные наслаждались традиционным деревенским застольем, Шейн ловил себя на том, что действительно получает удовольствие от чистых, естественных вкусов блюд, которые Марлин заботливо приготовила специально для него. Но главным событием стал десерт. Марлин достала шкварчащую форму с яблочным криспом; аромат корицы мгновенно заполнил кухню. — Я использовала миндальную муку и немного монк-фрута для посыпки, — пояснила она, ставя перед Шейном щедрую порцию. Шейн откусил кусочек: кислинка садовых яблок идеально сочеталась с ореховым хрустом топпинга. Вкусно, сытно и при этом никакой тяжести. Илья потянулся и стащил ложку из тарелки Шейна. — Почти как настоящий, — глаза Ильи расширились, когда он проглотил десерт. — Марлин, вы волшебница. Первый час разговор шел о саде, но когда тарелки опустели, а пестрый кот успешно выцыганил у Сэма кусочек курицы, пустота на месте, где обычно сидел Харрис, стала ощущаться не как дыра, а как теплое присутствие. — Он вечно прятал зеленые яблоки под кроватью, — негромко рассмеялась Марлин. — Говорил, что это на «крайний случай», что на деле означало перекус в три часа ночи, чтобы не споткнуться о собаку по пути на кухню. Илья улыбнулся: — Он и в офисе так делал. Я как-то нашел сморщенную «Гренни Смит» в ящике стола. Думал, это талисман на удачу. — О нет, не на удачу, — усмехнулся мистер Дровер, откидываясь на спинку стула. — У мальчика просто был панический страх остаться голодным. В шесть лет он пытался закопать целый сэндвич с ветчиной в огороде, чтобы вырастить «обеденное дерево». За столом раздался легкий, искренний смех. Это был первый раз, когда они говорили о Харрисе, и разговор не закончился удушающей тишиной. На несколько часов горе перестало быть грузом. Оно стало связующей нитью. Тепло дома сопровождало их и на улице, когда солнце начало садиться, окрашивая белые цветы в оттенки золота и приглушенного пурпура. Марлин выпроводила их во двор с понимающим взглядом: «Идите, погуляйте между рядами. Предзакатный свет — лучшее время дня, а нам с Сэмом нужно прибраться». Они ушли в самую глубь сада; трава была влажной, а воздух — тяжелым от запаха сырой земли и нектара. Некоторое время тишину нарушал лишь далекий гул трактора. Шейн остановился под узловатой кроной старой яблони сорта «Макинтош», повернувшись спиной к Илье. Илья подошел сзади и поцеловал его в затылок. — Ты можешь поговорить со мной, — мягко сказал Илья. — Мне не нравится, когда ты так расстроен. — Я просто в панике, — прошептал Шейн, и покой ужина окончательно уступил место суровой реальности его карьеры. — Если мне придется переехать в другую команду, вдали от твоих врачей, вдали от этого дома... вдали от тебя... Я не знаю, справлюсь ли я. — Тебе не придется никуда уезжать, — произнес Илья. Шейн развернулся, готовый снова спорить о потолке зарплат и логистике, но слова застряли у него в горле. Илья стоял в паре шагов от него с небывало серьезным лицом. — «Кентавры» выкупили права на тебя. Это была заранее спланированная сделка. Монреаль получает разгрузку ведомости, а Оттава — капитана. Ну, ассистента капитана, — поправился он с усмешкой. Шейн замер. Воздух в легких вдруг стал разреженным. — Выкупили права? Заранее спланировано? — Всё уже решено, — голос Ильи перешел в низкий гул. — Ты переезжаешь сюда. — Как долго? — голос Шейна звучал опасно тихо. — Как долго ты знал об этом плане, Илья? Не лги мне. — С тех пор как закончилась твоя дисквалификация. Джим... — С апреля?! — взорвался Шейн. Его крик прорезал тишину яблоневых рядов. — Ты больше месяца знал, куда я перехожу? Пока я гнил в том подвале? Я думал, мне придется ехать через всю страну! Ты позволял мне каждое утро убиваться на этой беговой дорожке, пока я думал, что бегу навстречу переезду в Калифорнию, Техас или в гребаный Огайо! — Я сделал это для тебя! — рявкнул Илья в ответ, делая нетвердый шаг вперед. — Я сделал это, потому что ты месяцами тащил меня на себе! Ты пожертвовал сезоном и репутацией, чтобы я не сдох в одиночестве. Ты тонул, Шейн. Я не мог вернуть тебе «Вояджеров», поэтому я дал тебе твое собственное королевство, где мы сможем быть вместе. — Ты врал мне месяц! — глаза Шейна наполнились горячими, злыми слезами. — Мы должны быть командой, Илья. Но ты всё еще играешь так, будто ты один на льду. Я не «проблема», которую ты можешь просто взять и решить. Илья издал долгий, содрогающийся вздох. Звук абсолютного изнеможения, от которого его мощная фигура словно сдулась. Огонь в глазах погас, сменившись глубокой, усталой печалью. — Я не хотел, чтобы всё вышло так, — пробормотал Илья. — Я репетировал это тысячу раз, пока собирал эти тупые шарики в лабе. У меня была заготовлена целая речь. Всё должно было быть... идеально. Сюрприз на твой день рождения. А не драка в поле. Он залез в карман левой рукой и достал маленькую бархатную коробочку. Щелкнул крышкой. Внутри лежали два кольца — черные ободки с золотой вставкой: тяжелые, простые, на века. — Я хранил это в секрете, потому что я эгоист, — признался Илья; его правая рука дрожала, пока он протягивал коробочку. — Я хотел быть тем, кто всё исправит для тебя, потому что ты исправил меня. Теперь мы не секрет. Я хочу возвращаться с тобой домой, когда мы оба будем играть на одной арене. Я хочу, чтобы ты помогал строить эту новую команду-катастрофу, пока я не могу. Если ты правда этого не хочешь — можешь подписаться где угодно. Сделай это. Я не стану тебя держать. Но я не думаю, что вынесу еще один круг разлуки. Не после всего этого. Моя реабилитация здесь, мой контракт здесь. Если ты уедешь... думаю, это конец. Мы не выживем еще несколько лет в режиме секретов и разных часовых поясов. Шейн смотрел на кольца, сердце колотилось о ребра. Ярость никуда не делась — она тлела горячим углем в груди, — но удушающее одиночество последнего месяца наконец начало отступать. — Я всё еще злюсь на тебя, — выдохнул Шейн, хотя и не отстранился, когда Илья потянулся коснуться его лица. — Ты ужасный человек для отношений. — Злись на меня, пока будешь капитанить в новой команде здесь, — на лице Ильи промелькнула слабая, горько-сладкая тень ухмылки. — А не в чертовом Огайо. Момент прервал громовой лай. Из-за сарая к ним метнулась массивная рыжевато-бурая тень. Это был Чирон. Похожий на маленького черного медведя, он влетел в сад, виляя хвостом так, что тот глухо стучал по стволам деревьев. Пес затормозил прямо между ними, положив тяжелую голову на бедро Шейна и всем весом привалившись к Илье. — Еще один сюрприз, — сказал Илья тоном победителя, зарываясь пальцами в густую гриву пса. — Чирон будет жить с нами. Шейн фыркнул: — Это подарок не мне, Илья. Это подарок тебе. Илья ухмыльнулся: — Ты еще передумаешь. Тебе понравится собака. — А как же твоя рука? — осторожно спросил Шейн. — С моей рукой всё будет в порядке, — парировал Илья. — Ты так долго заботился обо мне. Теперь мне нужно о ком-то заботиться. Пусть даже это просто пес. — Но только одна собака, ладно? Больше никаких. Чирон должен быть единственным ребенком. Илья закатил глаза. Шейн посмотрел на собаку, на этого мужчину и на кольца. Он протянул руку, коснувшись мягкой шерсти пса, и лед в его груди окончательно растаял. Они пошли обратно к дому в угасающем фиолетовом свете, а Чирон трусил впереди, словно самоназначенный разведчик. Чем ближе они подходили к крыльцу, тем отчетливее тишина сада сменялась хаотичной симфонией фермерской жизни. Рыжий кот наблюдал за ними с перил веранды, совершенно не смущенный присутствием собак, а двое мелких лохматых терьеров зашлись в приветственном безумии за сетчатой дверью. — Смотри под ноги, — мягко предупредил Илья, и в его голос вернулась искренняя легкость. — Марлин не признает пустых комнат. Внутри фермерский дом казался еще меньше, чем во время ужина — в основном потому, что каждая свободная поверхность была кем-то занята. Изящная черная кошка свернулась на буфете рядом с остатками яблочного криспа, а пара пожилых золотистых ретриверов развалилась на кухонном коврике, как мохнатые «лежачие полицейские». Марлин стояла у раковины с трехцветной кошкой на плече, которая висела там как живая меховая горжетка. — Он собран, — сказала Марлин, кивнув в сторону прихожей, где ждали огромная лежанка, несколько прочных канатов-игрушек и две гигантские миски из нержавейки. — Сэм уже положил его документы в машину. Мы будем скучать, но будем заезжать в гости. А когда вы будете в отъезде, он может пожить у нас. Харрис хотел бы, чтобы он был у вас. Шейн оглядел комнату: слои шерсти на мебели, разные миски для воды, фотографии Харриса и его сестер, заткнутые за рамы зеркал. Это был дом, построенный на заботе и на отказе оставлять кого-то сломленным или одиноким. — Не знаю, как вы со всеми ними справляетесь, — признался Шейн, наклоняясь почесать за ухом одного из ретриверов. — Это не работа, если ты их любишь, дорогой, — Марлин подошла и вложила в руки Шейна контейнер с остатками риса и бобов. — А Чирон? Он особенный. Он был тенью Харриса. То, что он будет с вами... это как поддерживать частичку того света. Когда они возвращались к внедорожнику, детали их новой жизни начали укладываться в голове Шейна. Всё еще оставалась тысяча поводов для злости: тайные переговоры, урезание зарплаты, пугающая перспектива драфта расширения. Он всё еще злился, но на душе было легче. Глядя, как Илья левой рукой пытается затащить в машину тяжелый мешок корма, Шейн шагнул вперед и перехватил вес. — Одна собака, — напомнил он, закидывая мешок в багажник. Чирон развалился на заднем сиденье, положив массивную голову на центральную консоль прямо между ними. Они тронулись в сторону Оттавы. Кольца надежно лежали в кармане Шейна — тяжелое золотое обещание их общего будущего.