Чудо

Солнце в конце мая наконец-то изгнало последние остатки холода с улиц Оттавы, но внутри конференц-зала штаб-квартиры «Кентавров» кондиционеры нагнали могильный холод. Прошли две великолепные, прекрасные недели после поездки в сад к Дроверам. Две недели пробуждений под тяжелое сопение Чирона на его запредельно дорогой лежанке. Две недели ежедневной терапии и упражнений для запястья. Две недели тишины. Спустя шесть месяцев после катастрофы Илья наконец почувствовал, что его жизнь снова принадлежит ему. Он мог ходить, даже бегать трусцой, и с каждым днем всё дольше и интенсивнее катался на коньках. Но рука... она оставалась безмолвным, упрямым пассажиром. Никакие усилия, дорогостоящая электростимуляция или тренировки, казалось, не давали больше ни миллиметра прогресса. Илья сидел за столом, положив бесполезную кисть на колени. Напротив него расположились Фара и Мартин. — Национальный совет по безопасности на транспорте выпустил предварительный отчет о фактах, — сказал Мартин, пододвигая по столу толстую папку с закладками. — Мы представляем ваши интересы, а также интересы семей всех членов команды и персонала. Мы подаем в суд на чартерную компанию за халатность, но, что более важно, мы судимся с Лигой. Они обязаны были заботиться о безопасности команды, но проигнорировали это ради экономии средств. Илья не прикоснулся к папке. От одного взгляда на обложку, где рубленым шрифтом было выведено «Розанов и др. против Национальной хоккейной лиги», у него всё переворачивалось внутри. — Лига будет яростно сопротивляться, Илья, — продолжил Мартин. — К концу июля они потребуют твоих показаний под присягой. Они захотят провести тебя через каждую секунду того полета. Попытаются свалить всё на решения пилотов, но у нас есть данные по топливу и весу груза. Мы докажем, что самолет был гробом еще до того, как в него попали птицы. «Гробом». Комната внезапно стала тесной. Запах дорогой кожи и застоявшегося кофе исчез, сменившись резким металлическим привкусом озона и приторным, липким запахом авиационного топлива. Перед глазами у Ильи всё поплыло. Голубое небо за окном потемнело, превращаясь в кружащийся серо-зеленый хаос аварийной посадки. Он почувствовал вибрацию пола, но это была не работа вентиляции здания. Это содрогался корпус самолета, проигрывающего битву с гравитацией. — Илья? — голос Фары был мягким, но казался далеким, словно она кричала со дна колодца. — Ты с нами? Илья заставил себя вдохнуть. — Я здесь. — Хорошо, — сказал Мартин, совершенно не замечая, что сердце Ильи в этот момент пытается пробить ему ребра. — Потому что есть еще один вопрос. Роджер Кроуэлл. Он прислал памятку по поводу вручения наград НХЛ через две недели. Тебя назвали финалистом на «Мастертон Трофи». На данный момент это формальность. Ты победишь. Челюсти Ильи сжались. «Мастертон». За упорство, спортивное мастерство и преданность хоккею. — Мне не нужен трофей за то, что я не сдох. — Кроуэлла не волнует, чего ты хочешь, — вздохнула Фара, потирая виски. — Он требует чистую, уважительную благодарственную речь. Прислал тезисы. Он хочет, чтобы ты говорил о стойкости хоккейного сообщества и блестящем будущем «Кентавров». Ему нужно вдохновляющее дерьмо о том, как игра стоит на первом месте, и как мы почтим память погибших, заполняя трибуны. — Он хочет сделать из меня марионетку, — выплюнул Илья, вцепившись левой рукой в край стола. — Снова. — Он хочет, чтобы скандал утих до того, как объявят состав на драфте расширения, — прямо сказал Мартин. — Если ты выйдешь туда и начнешь нести правду о жадности и перегрузах, ты обрушишь стоимость франшизы еще до того, как они продадут первую джерси. Илья. Мне нужно, чтобы ты держал это в себе. Еще не время наносить удар. Пока нет. Нам нужно подготовиться, чтобы прижать его к стенке окончательно. Двигатели. Илья слышал их прямо сейчас. Пронзительный визг, а затем внезапная, леденящая тишина. — Мне нужна минута, — прошептал Илья. Он резко встал. Добравшись до коридора, он привалился к прохладному гипсокартону, жадно хватая воздух, который казался пропитанным дымом. Он был один в стерильном, тихом коридоре. Тяжелое безмолвие офисного здания лишь делало фантомные звуки крушения громче. Ему нужен был Шейн. Но Шейн был в Монреале — стоял в пустой раздевалке, лицом к лицу с обломками жизни, которую они оба уже переросли.

***

Тишина в монреальском кондо была абсолютной, её нарушал лишь ритмичный скрежет упаковочного скотча. Прошло две недели со дня рождения Шейна, и он всё еще официально находился в подвешенном состоянии. Мир еще не знал, что он покидает «Вояджеров», но коробки у его ног рассказывали совсем другую историю. Это был непростой разговор, но решение было принято: они продают кондо. Продают мебель. Уезжают из Монреаля. Он еще не выставлял жилье на продажу — это выглядело бы слишком подозрительно до того, как новость разлетится по СМИ, — но Шейну не терпелось оставить эту главу позади. Слишком болезненными становились воспоминания. К полудню он уже не мог выносить эха в пустых коридорах. Он поехал к Пайкам — это было единственное место в городе, которое всё еще казалось теплым и дружелюбным. Внутри стоял густой аромат тушеной говядины и розмарина. Хейден как раз снимал с плиты тяжелую чугунную жаровню, накладывая себе щедрую порцию рагу поверх горы картофельного пюре с маслом. — А где Джеки? — спросил Шейн. — В зоопарке с детьми, — ответил тот. — Но еду оставила. Думаю, она хотела дать нам немного пространства. Перед Шейном Хейден поставил отдельную тарелку: стейк в сопровождении внушительной порции кейла. Никакого картофеля. Никакой густой подливки на муке. Шейн вернулся к своему жесткому, ультраздоровому безуглеводному режиму; дисциплина была его щитом против хаоса в жизни. — Я держал крахмал от тебя подальше, — сказал Хейден, пододвигая тарелку по кухонному острову. — Выглядишь так, будто к войне готовишься, Шейн. Шейн был благодарен. Он вообще не собирался есть. После аварии Ильи он то соблюдал диету, то срывался, но сейчас строгий контроль давал ему то глубокое чувство покоя, в котором он так нуждался. — Так оно и есть, — пробормотал Шейн, отрезая кусок стейка. В столовой Хейдена было огромное панорамное окно, выходящее на подъездную дорожку. Шейн услышал, как снаружи хлопнула дверь, и, подняв взгляд, к своему шоку и неудовольствию увидел идущего к дому Джей-Джея. — Что он здесь делает? — спросил Шейн. — Я сказал ему, что ты у нас, — невинно ответил Хейден. — На случай, если вам нужно будет поболтать. Джей-Джей выглядел старше, чем при их последней встрече. Они были почти ровесниками, но Джей-Джей всегда казался Шейну менее зрелым. А может, дело было в том, что сам Шейн считал себя эталоном взрослости, на фоне которого все остальные меркли. — Слышал, ты вернулся в город на пару дней, — сказал Джей-Джей по-французски. «Черт», — подумал Шейн. Джей-Джей переходил на французский только тогда, когда был предельно искренен. Он понятия не имел ни о собранных коробках, ни о том, что сделка по обмену уже согласована. Он пришел сюда как капитан, к которому Шейн должен был явиться в тренировочный лагерь осенью. — Я решил, нам нужно поговорить, пока не началось безумие. Не хочу начинать сезон вот так. Джей-Джей долго сидел в молчании, прежде чем поднять взгляд. — У меня было время подумать. О раздевалке. Мне нравится быть твоим другом, но находиться в твоей тени — изматывающее занятие. Всё, что ты делал, было идеальным. Я каждый день пытался быть тобой и, признаюсь, ненавидел тебя за это, потому что знал: у меня никогда не получится. Шейн неловко поерзал на стуле. — Когда тебя отстранили, — продолжил Джей-Джей, — это было так, словно кто-то наконец открыл окно. У меня появилась возможность вести за собой. И я был благодарен за это. Да, я перегнул палку. Пайк помог мне это понять. Он посмотрел Шейну прямо в глаза, и впервые Шейн увидел там подлинное сожаление. — Я начинаю привыкать к мысли о тебе и... о нем. Но больше всего меня бесит, что ты скрывал это от меня, Шейн. Мы должны были быть братьями. Ты позволял мне сидеть в раздевалке и слушать, как парни поливают его грязью, и просто врал. Годами. — Я защищал свою жизнь, Джей-Джей, — сказал Шейн, и его голос дрогнул. — Я не думал, что у меня есть выбор. — Возможно, и не было, — Джей-Джей встал. — Но в следующем сезоне нам работать вместе. Я не хочу заходить в раздевалку с этим грузом между нами. Я пытаюсь починить забор, Шейн. Даже если дерево немного подгнило, tu sais? (понимаешь?) Это был хрупкий мир. Шейн почувствовал укол вины, зная, что Джей-Джей пытается восстановить партнерство, которое для самого Шейна уже закончилось. Он не мог сказать правду. Просто кивнул. — Я ценю твои слова, Джей-Джей. Тот настороженно кивнул в ответ и направился к выходу. После его ухода на кухне воцарилась тяжелая тишина. Хейден ковырял вилкой картошку, но его аппетит фермерского парня куда-то испарился. Шейн просто смотрел в тарелку: мясо остывало, а кейл стал вялым. — Ты правда ему не скажешь? — тихо спросил Хейден. — Не могу, Хейд. Сделка под юридическим эмбарго до окна драфта расширения. Ты и сам не должен об этом знать. Придется позволить ему верить, что мы всё еще партнеры по команде, еще несколько недель. — Шейн отодвинул тарелку. Контроль, который он обычно находил в диете, подвел его. Говядина была идеальной, но желудок словно наполнили свинцом. — Он почувствует, что ты солгал дважды, — заметил Хейден. — Сначала про Розанова, теперь про обмен. Ты хоть знаешь, куда тебя отправляют? — Не-а, — легко ответил Шейн. Ему самому не понравилось, как быстро и привычно пришла к нему эта ложь. Он встал и схватил куртку. — Хочу выехать на трассу до вечерних пробок. — Шейн, — Хейден поднялся и проводил его до двери. — Береги себя. Он крепко обнял Шейна, и тот прижался в ответ. Он не знал, когда увидит Хейдена снова. — Обязательно, — ответил он. — Скоро увидимся. — Попробуй только не увидеться, — отозвался Хейден.

***

В Оттаве дом казался слишком огромным. Илья вернулся со встречи, и папка с отчетом транспортной ассоциации осталась лежать на кухонном острове, забытая и ненужная. Он сполз на пол, прислонившись спиной к шкафам. Казалось, дом превратился в вакуум, высасывающий воздух из его легких. Тяжелый теплый бок прижался к его ноге. Илья опустил взгляд и увидел Чирона. Пес издал тихий, приземляющий вздох и положил массивную голову ему на колено. — Я знаю, — прошептал Илья по-русски, сползая еще ниже, чтобы зарыться левой рукой в густую гриву пса. — Знаю, мальчик. Я здесь. Я всё еще здесь. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить воображаемую вдохновляющую речь Кроуэлла мерным стуком собачьего хвоста по ковру. Внезапно он почувствовал, как на грудь навалилась физическая тяжесть. В руке закололо. В здоровой руке! Онемение, покалывание... «У меня чертов сердечный приступ», — подумал он. «Я умираю». А за этой мыслью последовала другая, еще более пугающая: «Может, это и не так плохо. Всё просто закончится». Перед глазами заплясали белые искры. Он пытался вдохнуть, но горло словно зашили. С каждым выдохом он был уверен, что больше никогда не вдохнет. Пол на кухне был холодным, но Илья этого не чувствовал. Он чувствовал только беспорядочные удары сердца о ребра — как птица, запертая в клетке. Онемение поползло к челюсти, тупое давящее чувство убеждало его: он сейчас рухнет. «Мне двадцать девять лет. Я умру на кухонном полу, и Шейн меня найдет». Мысли крутились по кругу. Какой будет заголовок? Встретит ли Шейн кого-то другого? Женится ли? Скуление Чирона становилось всё настойчивее. Пес навалился на Илью всем весом, удерживая его в настоящем. Он подталкивал его в плечо, облизывал лицо. Его язык был шершавым и теплым, он вытягивал Илью из этого панического удушья. Но Илья всё еще чувствовал запах горящего топлива. Слышал свист ветра в рваном алюминии. Щелкнула входная дверь. — Илья? Я вернулся! — голос Шейна донесся из прихожей, он звучал легче, чем все последние недели. — Пробки были жуткие, но я добрался. Я привез... Шейн замер на пороге кухни. Ключи со звоном упали на пол. — Илья? — Я умираю, — раздался содрогающийся, крошечный голос Ильи. — Мое сердце... Шейн оказался рядом в мгновение ока, его колени с глухим стуком ударились о паркет. Лицо Ильи было практически землистого цвета. Он хватал ртом воздух, словно тонул на суше. Шейн уже видел, как товарищи по команде падали с болью в груди — этот пугающий миг внезапной неподвижности при остановке сердца. Он прижал два пальца к шее Ильи. Пульс гремел. Этот грохот, казалось, мог раздробить кость. Быстро, слишком быстро, но это не был слабый, нитевидный трепет отказывающего сердца. Это был звук тела в состоянии тотального, первобытного бунта. — Илья, посмотри на меня! — приказал Шейн, и его голос был достаточно острым, чтобы прорезать фантомный шум ветра. — У тебя не сердечный приступ. Обещаю тебе. — Рука... — прохрипел Илья, вцепившись мертвой хваткой в толстовку Шейна. — Онемела. Шейн, это... это происходит. Шейн посмотрел на его расширенные зрачки, услышал гром сердца и увидел раскрытую папку на стойке. Ох. До него дошло мгновенно. — Илья. Посмотри на меня. Ты не умираешь, — голос Шейна был твердым. Якорь в этой комнате. — У тебя паническая атака. Илья начал рыдать. Облегчение? Страх? Сказать было невозможно. Шейн поцеловал костяшки его пальцев и плотно прижал его руку к своей груди. — Чувствуешь? — сказал Шейн. — Ровно. Ты в безопасности. Ты здесь. — Я не могу дышать. — Дыши со мной, — Шейн начал делать преувеличенно медленные, глубокие вдохи и выдохи. Он оставался на полу до тех пор, пока неистовый стук сердца Ильи не сменился усталым, тяжелым ритмом. Чирон не шевелился, придавливая Илью своим весом. Живое одеяло из меха и тепла, пригвоздившее его обратно к реальности. Прошел почти час, прежде чем Шейн убедил Илью встать. Он отвел его в спальню, снял с него пропитанную потом одежду и уложил в постель. Как только голова Ильи коснулась подушки, он провалился в глубокий, тревожный сон. Шейн долго стоял в темном коридоре; его рука дрожала так сильно, что он едва удерживал телефон. Он набрал номер, который сохранил месяцы назад, но так и не решался использовать. — Галина? Это Шейн Холландер, — прошептал он в тишине дома. — Кое-что случилось. Думаю, это была паническая атака. Он был уверен, что сердце останавливается... Я никогда его таким не видел. — Прошло около шести месяцев с момента аварии, верно? — отозвалась Галина, и в её голосе не было удивления. — Он отдавал приоритет физическому восстановлению. Ходьба, пальцы... Но теперь он в физической безопасности, он здоров. Он спрятал психологическую травму в ящик, но теперь, когда ему стало лучше, она начала выбираться наружу. Шейн прижался лбом к прохладному гипсокартону, закрыв глаза. — Он думал, что умирает. — Я уверена в этом, — объяснила она. — Мы иногда называем это «всплеском». Его разум наконец догоняет реальность. Он не разваливается на части. Он просто наконец-то чувствует то, что должен был почувствовать полгода назад. Он сейчас в безопасности? — Да, я уложил его спать. — Утром пусть позвонит мне. Мы назначим еще несколько сессий. И спасибо, что позвонили. Вы хороший партнер. Шейн покраснел, поблагодарил её и повесил трубку. Тишина дома снова навалилась на него. Он вернулся в спальню, где единственным звуком было мерное дыхание Чирона, спящего на своей гигантской лежанке. Илья был бледен на фоне белых наволочек, темные волосы промокли от пота, правая рука была подтянута к груди. Шейн вздохнул и лег рядом. «Два шага вперед, один назад», — подумал он, засыпая. Утренний свет был просто великолепным: он просачивался сквозь занавески, освещая физические обломки вчерашней ночи. Илья чувствовал себя как выжатый лимон. Каждая мышца ныла тупой, пульсирующей болью — похмелье после часа непрерывного напряжения. Шейн уже не спал; он лежал на боку, наблюдая за Ильей с немой преданностью и тревогой. — Я говорил с Галиной вчера ночью, — прошептал Шейн. Его голос был едва слышен за храпом Чирона. — Она сказала, что это «всплеск». Твое тело теперь достаточно здорово, чтобы мозг наконец почувствовал себя в безопасности и позволил себе ужаснуться. Илья закрыл глаза; воспоминание о «сердечном приступе» всё еще зудело под кожей. — Мне стыдно. — Дело только в отчете об аварии? — спросил Шейн. — Я не в смысле «всего лишь», извини, — поправился он. — Это серьезно. Дело в нем? — Не только, — слова давались Илье с трудом. — Мартин подает иски. — Рука Ильи нашла руку Шейна под одеялом и слабо сжала её. — На чартерную компанию и на Лигу. На обоих. Челюсти Шейна сжались. Судиться с НХЛ — это тактика «выжженной земли». — И еще эти награды. Мне нужно ехать. Я получу «Мастертон», и мне нужна речь. — Когда? — Пятнадцатого июня. — Это твой день рождения, — заметил Шейн. — Да. Если бы всё было иначе... я бы ждал этого. Вегас? В мое тридцатилетие? Лучшие выходные. — Он нахмурился, покачав головой. — А теперь? Нет. Я должен поблагодарить игру и Лигу за привилегию едва не сдохнуть. Шейн придвинулся ближе, прижимаясь всем телом к Илье. — Мы не обязаны думать о речи прямо сейчас, — прошептал он в паре сантиметров от его лица. — Нам не нужно думать о Кроуэлле. Сегодня можем быть только ты и я. Шейн начал двигаться — медленный, ритмичный нажим бедра на бедро Ильи. Это не был тот отчаянный, высокооктановый жар их обычных встреч. Это было что-то тяжелое. Приземляющее. Илья глубоко выдохнул, его рука нашла затылок Шейна, притягивая его для долгого, медленного поцелуя. Они лежали так долго — без слов, чувствуя только трение. Они всё еще были одеты, но этого давления было достаточно. Оно заглушало фантомный рев авиадвигателей. Оно вытесняло металлический привкус топлива густым мускусом кожи Шейна. Давление становилось настойчивее, но темп оставался размеренным. Шейн не торопился — он «заземлял». Так они находили друг друга. Возвращались друг к другу. Каждый раз. Каждый толчок бедра, каждое скольжение его тела по телу Ильи было молчаливым признанием в любви. Он занимал собой всё пространство, заполнял чувства Ильи до тех пор, пока для травмы не оставалось места. Пальцы Ильи запутались в волосах Шейна, притягивая его еще ближе. Жар между ними, запертый тканью белья и тяжелым весом одеяла, начал закипать. Это было медленное, мучительное восхождение — пуповина, вытягивающая Илью из края бездны к свету утра. — Будь со мной, — прошептал Шейн ему в губы, его рука соскользнула к бедру Ильи, притягивая его еще плотнее. Фантомная вибрация самолета сменилась вполне реальной, человеческой дрожью в руках Шейна. Илья почувствовал, как напряжение достигло пика — пружина, которая не имела ничего общего со страхом и была связана только с тем, что его вот так держат. Он выгнулся навстречу этому трению, и его дыхание сбилось — и это наконец ощущалось как жизнь, а не как борьба за неё. Когда наступила разрядка, она была тихой и сокрушительной. Илья зарылся лицом в изгиб шеи Шейна, его тело содрогалось, когда он сдавался этому чувству. Это был физический экзорцизм, окончательное очищение измотанных нервов после прошлой ночи. — Шейн, — простонал Илья; это имя на его губах звучало как сорванная, отчаянная молитва. — Шейн. Шейн держал его, пока длились отголоски, и вскоре последовала его собственная разрядка — тяжелый, очищающий разум импульс, оставивший их обоих опустошенными и запутавшимися в простынях. Тишина, которая воцарилась после, не была вакуумной пустотой панической атаки. Это была мягкая, живая тишина уютного покоя. Они долго лежали так, пока солнце продолжало свой медленный путь по паркету. Иски, награды и нависающие тени Лас-Вегаса всё еще ждали за дверью. Но сейчас единственным звуком в комнате был стук хвоста Чирона по ковру и ровный, синхронный ритм двух сердец, которые отказывались останавливаться.