Чудо

Илья сидел в центре длинного стола, по левую руку от него был Мартин. Шейну войти не позволили, как и Фаре, но Илья был благодарен хотя бы за одно знакомое лицо рядом. Мартин был единственным, кто не давал стенам окончательно сомкнуться. Напротив них сидел Элиас Хендерсон, ведущий юрисконсульт Лиги. С края стола расположилась стенографистка; каждый раз, когда она ударяла по клавише, раздавался короткий ритмичный щелчок. Для Ильи это был метроном его собственного несчастья, напоминавший звуки больничных приборов. — Мистер Розанов, — начал Хендерсон; его голос был ровным, отрепетированным монотонным гулом, который не мог скрыть хищную натуру. — Вы единственный выживший в результате ужасного, прискорбного божьего промысла. Чудо, как говорят. Но нам нужно говорить о фактах, а не о чудесах. Давайте вернемся на взлетную полосу в Роли. Расскажите мне об этом. Рука Ильи, лежащая в шине на столе, казалась свинцовой гирей. Он смотрел на люминесцентные лампы; их гул смешивался со щелчками стенотипа. — Казалось... всё происходит медленно. Словно летишь сквозь мед. — Субъективно, — пробормотал Хендерсон, чиркая ручкой в блокноте. — Вы хоккеист, а не авиаконструктор и не пилот. Разве не правда, что вы только что закончили матч с высокими ставками? Адреналин, истощение, наверняка пара порций пива после игры... Разве не возможно, что ваше восприятие было искажено? — Я знаю разницу между усталостью и самолетом, который не хочет лететь, — огрызнулся Илья. Хендерсон даже не моргнул. Его глаза были плоскими и хищными. — Поговорим о наборе высоты. Он был нормальным, верно? Никаких сигналов тревоги, вибраций? — Взлет был в порядке, — процедил Илья сквозь зубы. — Большинство парней играли в карты, смотрели кино. Почти весь полет прошел мирно. Трой как раз пересел на пустое место рядом с Харрисом. Я смотрел в окно. И на свою рубашку. Я пролил на неё колу во время первой зоны турбулентности. Испортил белую рубашку. — Проведите меня через последние минуты. Илья тяжело сглотнул; во рту появился медный привкус. — Сначала был удар. Громкий, влажный хлопок. Словно мешок с песком бросили в стену. А потом пол просто... исчез. Всё затряслось. Моя кола упала на пол. Я не успел расстроиться из-за неё — мы начали падать. Металл визжал о металл. — Столкновение с птицами, — холодно поправил Хендерсон. — Нелепая случайность, вызвавшая отказ двигателя. Пилот сделал объявление, так? — Он сказал что-то про двигатель и посадку. Я зацепился за слово «посадка», — прошептал Илья, на его лбу выступили капли пота. — Я слышал, как Ник Шуинар кричал о пожаре в нескольких рядах позади. Я не хотел оборачиваться. Я думал о Шейне. Я знал, что умру. Думал о том, как он будет горевать. Я достал телефон и начал писать ему сообщение. Хендерсон на секунду замер, в его глазах блеснул торжествующий огонек. — Вы писали сообщение в момент крушения? Пока ваш товарищ кричал о пожаре? Пока самолет находился в критическом снижении? — Я думал, что умираю! — левая рука Ильи с силой ударила по столу, шина на правой руке загремела. — Я писал ему, что он — лучшее, что было в моей жизни. Я думал о том, как впервые его увидел. О его веснушках. О его... обо всём. — Илья понимал, что срывается, что его несет. — Романтично, — шелковым голосом произнес Хендерсон. — Однако едва ли это фокус внимания надежного свидетеля. Вы были поглощены мыслями о чьих-то веснушках, пока экипаж боролся за ваши жизни. Возможно ли, что вы неверно помните детали того дня? — Я ничего не путаю! — задохнулся Илья. — Я знаю, что я чувствовал. Самолет... он не хотел двигаться. Его тянуло вниз. Это скольжение назад. Я помню его. Помню холод. Грязь, я не мог пошевелиться. Всё болело. Я знал, что потерял кроссовок. Мне нужно было найти его, чтобы дойти до дома пешком. Это по-вашему похоже на «неверно помню»? — Именно так это и выглядит, — голос Хендерсона стал откровенно враждебным. — Шок. Ужас. Диссоциация. Вы описываете сцену тотальной сенсорной перегрузки. Мы знаем, почему вы на самом деле сидите здесь в этой шине, мистер Розанов. Вы в состоянии постоянной, мучительной боли, не так ли? Вы даже зубную щетку не можете удержать без дрожи. И посттравматическое стрессовое расстройство — причина, по которой вы не спите, причина, по которой вы... — Мы закончили. Голос Мартина прорезал комнату как лезвие — остро и бесповоротно. Он подался вперед, положив тяжелую ладонь на плечо Ильи. — Мистер Хендерсон, вы опасно близки к нарушению врачебной тайны. Психиатрический диагноз моего клиента (или его отсутствие) и протоколы лечения боли не являются предметом данных показаний. — Это напрямую касается его надежности как свидетеля, Мартин, — вкрадчиво сказал Хендерсон, не разрывая зрительного контакта с Ильей. — Если его карьера окончена — а мы все понимаем, что это так, — и он находится в состоянии психологического коллапса, как мы можем доверять его ощущениям от катастрофы? — Я советую своему клиенту хранить молчание относительно его состояния здоровья, — голос Мартина упал до опасного регистра. — Либо меняйте тему, либо мы уходим. Но ущерб уже был нанесен. Слова «посттравматическое расстройство» повисли в воздухе тяжелым смогом. Илья посмотрел на свою руку. Он понял, что Хендерсон прав в одном: Лиге не нужно доказывать, что он ошибается. Им нужно выставить его сломленным и ненадежным. Осознание ударило Илью так же сильно, как удар о землю в том болоте. Хендерсон не защищал Лигу. Он демонтировал реальность Ильи. Он использовал его любовь к Шейну и его израненную психику, чтобы выставить его безумцем — лишь бы проигнорировать правду, которую Илья чувствовал каждой костью. Хендерсон откинулся назад, щелкнув ручкой с финальностью судейского молотка. — Если единственный свидетель — это травмированный, ненадежный человек, который не может отличить физику полета от панической атаки, то Лига вынуждена сделать вывод: это был божий промысел. Трагическая случайность. Ничего больше. — Вас там не было, — сказал Илья. Его взгляд становился расфокусированным. — Илья, дыши, — Мартин встал и потянулся к нему, но комната уже пошла кругом. Хендерсон даже не взглянул на них. Он просто сверился с часами, будто разрушенная реальность Ильи была лишь досадной заминкой в расписании. — Я говорю о том, что ваши «чувства» — это не доказательства, мистер Розанов. Это симптомы. Воздух в комнате закончился. Зрение Ильи сузилось до туннеля, стол начал сливаться в темное, влажно-серое пятно. Ритмичный стук стенотипа превратился в тяжелый звук чавкающей грязи под фюзеляжем. — Илья, дыши. Посмотри на меня, — командовал Мартин, но его голос доносился словно из конца очень длинного туннеля. Но Илья не мог смотреть. Он снова был там — в тишине после криков. Он чувствовал фантомный холод болотной воды, просачивающейся сквозь костюм, запах керосина, обжигающий горло. Он посмотрел на Хендерсона. Он видел стервятника, копающегося в обломках его жизни. — Вас там не было, — прохрипел Илья, хватаясь левой рукой за горло. — Вы не слышали, как они умирали. Вы не чувствовали эту тяжесть. — Всё! Запись окончена! — взревел Мартин, ударив ладонью по столу. Он выпрямился, его массивная фигура нависла над столом, но Илья уже сползал на пол. Легкие перехватило — они отказывались втягивать стерильный воздух конференц-зала. Это был полномасштабный психологический обвал. Он чувствовал холод, абсолютную уверенность в том, что умирает, и сокрушительную тяжесть от понимания: его выживание используют как главный козырь Лиги, чтобы выйти сухими из воды. Стул Ильи пронзительно скрипнул по полу, когда он рухнул; его правая рука бесполезно скребла по столешнице. Тяжелая дверь в зал распахнулась. Шейн не стал ждать сигнала. Он услышал приглушенный крик и глухой удар из коридора. Он проскочил мимо охранника раньше, чем тот успел потянуться к рации. Через секунду Шейн уже был на полу, подхватывая дрожащее тело Ильи. Он не смотрел на юристов. Не смотрел на Мартина. Он видел только слепой ужас в глазах Ильи. — Я здесь. Илья, я с тобой, — прошептал Шейн, прижимаясь своим лбом к его лбу, заставляя его найти ритм. — Дыши со мной. Только со мной. Ты в Оттаве. Ты с Шейном. Мартин повернулся к Хендерсону. Его голос был низким, вибрирующим рыком, обещающим профессиональное уничтожение: — Если вы или кто-то из вашей команды приблизится к нам без постановления суда и медицинского надзора, я сожгу вашу контору дотла. Пошли вон. Живо. Хендерсон методично собрал свои бумаги, его лицо оставалось маской холодного безразличия. — Для протокола у нас есть всё необходимое, Мартин. Вы еще о нас услышите. Потребовалось двадцать минут, чтобы дрожь утихла настолько, что Шейн смог поднять Илью на ноги. Они вышли из здания как пара призраков под защитой широких плеч Мартина. В машине Илья прислонился головой к прохладному стеклу окна. — Он прав, — прошептал Илья, и его голос звучал опустошенно. — Мой разум болен. Я не смогу играть. Шейн взял Илью за левую руку, переплетая их пальцы так сильно, что стало больно. — Он не прав. Он даже похож на змея, Илья. Они бы не старались так сильно, если бы ты не был единственным, кто может их уничтожить.

***

Отель «MGM Grand» был кошмаром для органов чувств. Воздух представлял собой смесь дорогого одеколона, переработанного кислорода и электрического гула миллиона игровых автоматов за дверями бального зала. Как только Шейн и Илья вышли из внедорожника, стена фотовспышек оказалась настолько плотной, что ощущалась как физическое препятствие. Это не были просто спортивные репортеры. Шейна и Илью не фотографировали вместе со времен того самого интервью, так что их совместное появление на церемонии наград НХЛ завтра станет главным заголовком всей страны. Илья не хотел, чтобы Шейн ехал — отчасти из-за неизбежного зрелища, — но он знал, что без партнера рядом ему не справиться. За две недели он трижды встречался с Галиной и начал принимать антидепрессанты от панических атак. Она предупреждала, что эффект проявится не сразу, и буквально вчера у него случился очередной приступ. Жар невадской ночи давил сухой, тяжелой массой, но это было ничто по сравнению со слепящим блеском папарацци. Шейн крепко держал руку на пояснице Ильи, направляя его сквозь море объективов. Каждая вспышка, словно стробоскоп, била по зазубренным краям памяти Ильи, но лекарство делало свое дело. Мир казался немного приглушенным, будто он наблюдал за хаосом сквозь толстое стекло. — Илья! Сюда! Ты выйдешь на лед в матче открытия? — Шейн! Как в раздевалке относятся к твоему возвращению? Ты ждешь нового сезона в Монреале? — Вы двое собираетесь пожениться? — Есть комментарии по поводу отсутствия реакции Лиги на ваше интервью? Шейн усилил хватку, его улыбка превратилась в отрепетированную стоическую маску. Ирония была горькой пилюлей. Мир спрашивал о его будущем в Монреале, когда его шкафчики уже опустели, а вся жизнь была упакована в коробки. Илья тоже вряд ли сыграет в домашнем открытии. Шейн лгал в лицо сотне репортеров из-за эмбарго на обмен, пока его партнер буквально вибрировал от усилий, просто пытаясь стоять прямо. — Мы сосредоточены только на сегодняшнем вечере, — вещал Шейн; его голос звучал ровно и авторитетно. — Выздоровление Ильи — это единственный важный заголовок. В их пентхаусе хаос вспышек превратился в далекий золотистый гул за стеклом. Номер был экстравагантно огромным — памятник вегасскому излишеству с мраморными полами и сводчатыми потолками. Илья вспомнил, как останавливался в похожем люксе в год, когда получил титул MVP, и Шейн устроил для него целое шоу. То воспоминание казалось событием тысячелетней давности. Шейн стоял у зеркала во весь рост, выверяя каждое движение, пока поправлял галстук-бабочку. В отражении он наблюдал за Ильей. Тот сидел на краю кровати, темно-синий пиджак от смокинга висел на стуле рядом. Илья пристально смотрел на правый манжет, его пальцы бесполезно возились с запонкой. Шейн не произнес ни слова. Он просто пересек комнату и опустился на одно колено между ног Ильи. Он взял жесткий накрахмаленный манжет и ловко продел платиновую запонку в петлю. — Спасибо, — прошептал Илья. Его голос был твердым, но взгляд — измученным. — Я рядом, — сказал Шейн. Он залез в карман и достал маленькую плоскую коробочку, перевязанную зеленой лентой. — С днем рождения. Я знаю, это не та вечеринка, которую ты бы хотел. Илья открыл её. Внутри лежали тяжелые часы из матовой платины. Сдержанные, но когда Илья перевернул их, он увидел выгравированные на задней крышке три набора координат. — Где это? — спросил он. — Коттедж, дом в Оттаве и сад Дроверов. Илья провел большим пальцем по цифрам. На мгновение его захлестнула волна эмоций, возвращающая к реальности. — Давай переживем этот вечер и поедем домой, — наконец сказал он.

***

Обычно Илья любил церемонии наград, потому что всегда был шанс победить. Сегодня он ждал начала с содроганием. «Мастертон» обычно был тихим признанием заслуг ветерана где-то в середине шоу — за игру с какой-нибудь нудной травмой, — но Лига превратила этот момент в главное событие вечера. Их усадили за стол в первом ряду. По крайней мере, они были среди друзей. Компанию Шейну и Илье составили Клифф, который пришел со Светланой. Света рассказала Илье, что начинает работать в отделе маркетинга «Медведей», но не упоминала, что так сблизилась с кем-то из игроков. — У вас всё серьезно? — спросил её Илья по-русски, кивнув на Клиффа. — Возможно, — так же по-русски ответила она уклончиво. — На всякий случай у меня свой номер в отеле. Она извинилась и отошла за напитками. — Ты ведь не против, Роз? — спросил Клифф. Илья ухмыльнулся: — Я не против, нет. — Его голос упал на октаву, и он угрожающе подался вперед. — Но если ты её обидишь, твое тело никогда не найдут. Клифф рассмеялся, но быстро понял: Илья не шутит. — Илья, прекрати, — вмешался Шейн. — Он шутит. Илья лишь многозначительно качнул головой в сторону Клиффа. Также к ним присоединились Скотт Хантер, только что взявший очередной Кубок Стэнли, со своим партнером Кипом, и вежливый защитник из Эдмонтона с женой. В начале церемонии Скотта вызвали для получения «Харт Трофи». Илья не удивился. Скотт только что выиграл Кубок, его все обожали. Он произнес блестящую, радостную речь, поблагодарил команду и, улыбаясь, посмотрел на Кипа. Именно такими и должны быть награды: триумфальными и громкими. Скотт вернулся на место, встреченный восторженным поцелуем Кипа. Но по ходу вечера атмосфера изменилась. Свет в зале приглушили до мрачного, багрово-фиолетового оттенка. Голос диктора стал низким и серьезным. — «Билл Мастертон Мемориал Трофи» — это свидетельство силы человеческого духа, — гремел голос. — Его вручают игроку, который воплощает в себе качества упорства, спортивного мастерства и преданности хоккею. Пульс Ильи участился, он стиснул зубы. Шейн положил руку ему на колено и сильно сжал. — Сегодня мы чтим истинную цену этого духа. На огромных светодиодных экранах за сценой не было хоккейных хайлайтов. Там замелькали кадры, о существовании которых Илья и не подозревал. Сырое, зернистое видео от поисково-спасательной группы, которая первой обнаружила место крушения. Илья почувствовал, как сердце остановилось. К горлу подступила тошнота, но он остался сидеть, зажатый под прицелом тысячи камер. К счастью, кадры не были графичными для кого-то, кроме самого Ильи. Мелькали фрагменты: куски металла, самолет, похожий на смятую жестяную банку из-под газировки. Огонь, острые языки пламени, лижущие землю и остатки кресел и чемоданов. Спасатели, бредущие по болотистой местности в высокой траве. Но всё это сопровождалось аудиорядом, от которого его душа сжималась. Шум винтов вертолета. Всплески воды. «Вижу хвостовую часть! Обломки на десять часов!» А потом — Илья. На видео показали его ноги, зажатые под каркасом сиденья. Он был буквально покрыт слоем грязи, крови и нечистот, узнаваемый только по узору на носках и туфле, которая всё еще держалась на одной ноге. У Ильи не было об этом никаких воспоминаний. — Вижу одного! Тащите пилы! — а затем визгливый скрежет гидравлических инструментов, разрывающих металл. — Живой! — раздался торжествующий крик. Кадры сменились монтажом вдохновляющих моментов и фотографий Ильи в период восстановления. Эту часть он знал — их тщательно отобрали Фара и Шейн с его согласия. — Сегодня мы чествуем «Оттавских Кентавров» и их капитана Илью Розанова. — На экране появилось их самое свежее командное фото. Стоячая овация ударила по нему как физический объект. Зал взорвался звуками, пока Илья пытался подняться. Скотт Хантер стоял с торжественным лицом, хлопая с медленной, ритмичной интенсивностью. У Светланы глаза были на мокром месте, она крепко сжимала руку Клиффа. Шейн в последний раз сильно сжал его ладонь, прежде чем Илья отпустил её и направился к сцене. Он принял серебряный трофей из рук красавицы в вечернем платье и посмотрел в зал. Многие плакали, все продолжали аплодировать. Роджер Кроуэлл сидел в первом ряду с видом самодовольной, отеческой гордости. Илья хотел выплеснуть в толпу всё, о чем думал. Всю жадность. Всю кровь на руках Лиги. Но в ушах звенели слова Мартина: «Не сейчас». Им нужно было уничтожить Кроуэлла одним смертельным ударом. И этот момент еще не настал. — Спасибо, — начал Илья. Его голос был твердым, хотя он чувствовал, что вот-вот упадет в обморок. — Я люблю свою команду. Я люблю свой город. Их поддержка, а также поддержка моей семьи и друзей, помогли мне выжить и исцелиться за последние шесть месяцев. Взгляд Ильи скользнул по залу. Мир казался тонким, словно он стоял на поверхности пузыря, который вот-вот лопнет. — Эту награду дают за упорство, — продолжил Илья, и в его охрипшем голосе зазвучала холодная, стоическая власть. — Но упорство не было выбором. Оно было необходимостью. Я выжил не потому, что был сильнее или преданнее этому спорту, чем остальные. Я выжил только из-за места, на котором сидел. Это просто удача. Он посмотрел прямо на Роджера Кроуэлла. Самодовольное выражение лица комиссара не дрогнуло, но Илья увидел, как сузились его глаза. — Я принимаю это ради «Кентавров». Ради моих братьев. Команда — это семья, а семья заслуживает наследия, построенного на чем-то большем, чем просто чудо. Они заслуживают правды. Мы еще не знаем, что именно произошло в тот день. Но это не останется похороненным в грязи навсегда. — Он сделал паузу, и тишина в зале стала такой густой, что в ней можно было задохнуться. — А пока — мы играем за тех, кто не может быть здесь и играть за себя сам. Спасибо. Он не стал ждать музыки. Повернулся и ушел со сцены. Не махал рукой, не улыбался камерам и не оглядывался. Он успел дойти до кулис, когда кислород в помещении внезапно исчез. Колени подогнулись, и он завалился на бок, сползая по стене. Трофей «Мастертона» ударился о пол с оглушительным металлическим лязгом. — Илья! — Шейн оказался рядом через долю секунды; он сорвался с места в зале в тот же миг, когда Илья повернулся спиной к зрителям. Илья царапал горло, галстук-бабочка внезапно стал казаться петлей. Его дыхание превратилось в серию неглубоких, пугающих спазмов. Он был не в Вегасе. Он снова был в черной грязи, в ушах стоял визг инструментов спасателей, запах керосина забивал поры. — Я здесь. Я рядом, — шептал Шейн, опускаясь на пол и подтягивая Илью к себе на колени. Он игнорировал персонал, нервно толпившийся поблизости. — Это просто паническая атака, Илья. Посмотри на меня. Дыши со мной. Медленно. — Он взглянул на одного из сотрудников сцены. — Здесь есть место, где можно уединиться? Мужчина кивнул: «Сюда». Шейн подхватил Илью как ребенка и занес в небольшую кладовку. Потребовалось почти пятнадцать минут мерного счета Шейна, прежде чем Илья пришел в себя. Он чувствовал себя опустошенным, словно кадры на экране физически выскоблили его изнутри. — Ты сможешь отсюда уйти? — спросил Шейн. Илья кивнул. — Хочешь вернуться в зал или пойдем в номер? — Мы должны остаться, — сказал Илья. Он не хотел оставаться. Но понимал: если он не вернется, это раздуют в еще более громкий скандал. Шейн кивнул. Он довел Илью до туалета, чтобы тот мог плеснуть в лицо водой, прежде чем они вернутся, чтобы досмотреть церемонию до конца.

Послепраздничная вечеринка была… сносной. Илью спасало то, что почти весь вечер он мог сжимать в руке стакан водки, пока незнакомцы твердили ему, как сильно он их вдохновляет. Ему было приятно общество Светы и Клиффа; он заметил, что Скотт и Кип тоже держались неподалеку, по-опекунски отвлекая на себя людей, если разговоры затягивались. — По-моему, это полная херня, — прошептал им Кип, пока Скотт услужливо окучивал каких-то руководителей Лиги. — Ты о чем? — отозвался Шейн, по-хозяйски обнимая Илью за плечи. — О том «порно с травмой», через которое они заставили тебя пройти. Совершенно неуместно. Илья в очередной раз вспомнил, за что ему нравится Кип. — Так и есть, — согласился Шейн с такой плотно сжатой челюстью, что было чудом, как он вообще говорит. Он притянул Илью ближе, становясь молчаливым якорем посреди этого пропитанного неоном гала-вечера. — Но всё закончилось. Скоро пойдем в номер. Илья ничего не ответил. Он просто наблюдал за тем, как Скотт Хантер смеется вместе со спонсором, и ощутил резкий укол зависти. Не из-за трофея, а из-за простоты жизни, в которой единственное, что имело значение — это следующий сезон. Шейн повел его к выходу. — Илья! Шейн! Группа репортеров из монреальского пула набросилась на них, словно акулы, почуявшие кровь. — Шейн, дай цитату о предстоящем сезоне. Каково это — идти с «Вояджерами» в год, когда вы явно претендуете на Кубок? — Я с нетерпением жду возвращения на лед к парням, — сказал Шейн ровным, профессиональным и абсолютно пустым голосом. — Илья, а что насчет домашнего открытия? Увидим ли мы тебя в октябре, или восстановление всё еще в приоритете? — Я иду шаг за шагом, — ответил Илья по-английски с сильным акцентом. Он посмотрел в объективы камер и почувствовал внезапный приступ тошноты. Он коснулся часов, подаренных Шейном, обводя пальцем край корпуса. — Нам пора, — вмешался Шейн, почувствовав, как напрягся Илья. — Долгая ночь. Всем спасибо. В пентхаусе стояла густая тишина, нарушаемая лишь гулом кондиционера. Илья, застывший посреди мраморного фойе, казался сделанным из тонкого стекла. Шейн не стал ничего спрашивать. — В душ, — шепнул он, направляя Илью в ванную. Ванная комната представляла собой пещеру из пара и белого камня. Шейн включил воду, дождался нужной температуры и только потом помог Илье снять темно-синий смокинг. Он действовал осторожно, слой за слоем снимая накрахмаленную ткань и шелк, пока Илья наконец не освободился от этого костюма. Илья шагнул под струи воды, прислонившись лбом к прохладному кафелю. Он не шелохнулся, когда Шейн зашел следом. Шейн взял флакон дорогого шампуня и начал втирать его в волосы Ильи. Его пальцы двигались ловко и уверенно, массируя кожу головы с таким благоговением, что Илья зажмурился. Шейн смыл пену, прикрывая ладонью глаза Ильи от воды. Его прикосновения были немым обещанием: в этой комнате никакое «Чудо» не обязано существовать. Здесь не было шума винтов. Ни грязи. Ни визга пил. Только мерный, ритмичный звук воды, бьющей о пол. После Шейн укутал его в тяжелый пушистый халат и отвел к кровати. Он подоткнул дорогое одеяло под плечи Ильи, буквально впечатывая его в безопасность матраса. — Останься, — прохрипел Илья; голос звучал так, будто по нему прошлись гравием. — Всегда, — ответил Шейн, ложась рядом и прижимаясь грудью к его спине. Они заснули глубоким сном без сновидений — двое мужчин, цепляющихся друг за друга посреди города, построенного на иллюзиях. На следующее утро солнечный свет нещадно отражался от стеклянных башен соседних отелей. Илья, все еще в халате, потягивал черный кофе, который принес ему Шейн. Телефон Ильи завибрировал от сообщения Фары: Можешь созвониться через десять минут? Это важно. — Шейн, — позвал Илья. — Фара на связи через десять минут. Шейн высунул голову из ванной, где чистил зубы, достал ноутбук и настроил связь. Илья встал и накинул одежду, решив, что совещание в халате — не самый профессиональный вид. Экран ожил. Лица Фары и Мартина были видны в четком HD-разрешении. Они не выглядели как люди, праздновавшие всю ночь. Они выглядели так, будто провели двенадцать часов в комнате без окон. — У нас кое-что есть, — начала Фара, и в её голосе смешались профессиональный триумф и личное отвращение. — Наши следователи нашли записи с камер наблюдения в чартерном ангаре в Роли. Запись сделана за сорок минут до взлета в день аварии. Звук наложен с ближайшего микрофона у гейта. — Что там? — нахмурился Илья. — Это разговор пилота вашего рейса с наземной службой во время погрузки багажа. Мартин поделился экраном: зернистое видео, снятое с высокой точки. В кадре пилот стоял у хвостовой части, его дыхание было видно в холодном воздухе. Работник наземной службы в ярком жилете активно жестикулировал в сторону тяжелых паллет в термоусадочной пленке. — Рон, я тебе говорю, по одному манифесту перекос в пять градусов. Груз небезопасен. Какого хрена мы это вообще грузим? Это хлам. Оно не стоит риска на таком коротком перелете. — Я знаю, что перегруз. Я им говорил. Роджер какой-то? Он за хоккейную команду отвечает. Из его офиса только что звонили моему диспетчеру. Предлагают какой-то логистический бонус. В три раза больше моего оклада, если доставим это в Тампу к четырем в целости и сохранности. — Это твоя лицензия, мужик. — Дело не только в деньгах. Мне сказали, если я откажусь, они разорвут контракт с нашей чартерной компанией. Мой босс заявил: если я не полечу, он позаботится, чтобы все знали, что контракт сорвал я. У меня нет выбора, но всё будет нормально. Обойдется. Лететь-то всего пару часов. Видео закончилось тем, что пилот повернулся и пошел вверх по трапу, ссутулившись на холоде. Тишина в пентхаусе стала удушающей. Илье стало холодно. Он встал, дошел до ванной и его вырвало желчью и кислым кофе. Шейн бросился за ним, но Илья отмахнулся. — Я в норме, иди. Я в порядке, — сказал он, содрогаясь в очередном позыве. Полгода он носил в себе тайную вину и ненависть к экипажу. Он не хотел этого, но невольно задавался вопросом: сделали ли они всё возможное, чтобы избежать катастрофы? Пока он не знал правды, Илья не понимал, куда направить это чувство. Но теперь пилот перестал быть злодеем. Он был человеком, который пытался спасти свою карьеру, пока его подталкивали к собственной смерти. Илья вернулся к столу, вытирая рот. — Он знал, — голос Ильи был острым, как лезвие, полным холодного, твердого гнева. — Кроуэлл сделал это. — Он сам создал эту ошибку, — сказал Шейн, и его рука сильнее сжала плечо Ильи. — Он не просто проигнорировал риск. Он его навязал. — Это наше «дымящееся ружье», Илья, — сказал Мартин с горящими глазами. — У нас есть видео, и мы уже подали повторный запрос на цифровые логи из офиса Кроуэлла, подтверждающие предложение этого бонуса. Он не просто убил твою команду. Он подкупил и запугал пилота, чтобы тот сделал это за него. — Я его, суку, убью, — сказал Илья.