Лос-Сантос: город без правил 2

Лос-Сантос: город без правил 2 Глава 1: Код синий Последний день в тюрьме всегда пахнет странно. Не свободой. Не надеждой. И даже не страхом. Он пахнет ожиданием, которое слишком долго держали в бетоне. Давиду было двадцать один. Пять лет назад он заехал сюда пацаном, который умел держать взгляд, шутку и пистолет. Теперь из камеры выходил человек, которого научили держать еще и время. Время в тюрьме не идет. Оно давит. Оно сидит рядом на шконке. Оно стоит в дверях, когда ночью открывается кормушка. Оно молчит на прогулке. Оно смотрит, как ты взрослеешь между бетоном, решеткой и чужими правилами. Утро было серым, но не холодным. Над зоной висело обычное небо Сан-Андреаса, будто за этими стенами не было ни решеток, ни сроков, ни людей, которых списали из нормальной жизни и сложили сюда, как ненужный инвентарь. Сотрудник SASPA открыл камеру без спешки. Он знал Давида давно. Не как друга. Не как союзника. Просто как одного из тех заключенных, про кого в коридорах говорят чуть тише, чем про остальных. — Ривера, прогулка. Давид поднялся со шконки. На нем уже давно не было ничего подросткового. Плечи стали шире. Лицо стало суше. Взгляд — тяжелее. На левой кисти остался старый шрам, на правой щеке — тонкая светлая полоса, напоминание о складе, с которого когда-то началась другая жизнь. Он вышел в коридор. За спиной хлопнула дверь. Хлопок был привычным. Но сегодня он звучал иначе. Сегодня он не закрывал срок. Сегодня он отсчитывал последние часы. Во дворе ЗОТа жизнь шла так, будто это было не учреждение с вышками и автоматами, а странный, изуродованный двор обычного района, который просто забыли вернуть городу. Кто-то играл в баскетбол. Кто-то спорил у турников. Кто-то курил с таким лицом, будто сигарета была его единственной формой дипломатии с миром. У самой площадки стоял старый бумбокс. Обшарпанный. С треснувшей наклейкой. С таким видом, будто он еще видел те времена, когда кассеты были важнее показаний. Двое сотрудников SASPA в бронежилетах, но без лишнего пафоса, врубили музыку и под смех еще нескольких коллег устроили кривой танец прямо у скамейки. Один двигался так, будто воевал с собственными коленями. Второй делал вид, что попадает в бит, и от этого было только хуже. Заключенные смотрели на это без особого удивления. Тюрьма Лос-Сантоса давно жила по своим странным внутренним законам. Здесь могли жестко закатать за драку. Могли закрыть в карцер за тупость. Могли навесить работ так, что ты неделю ненавидел швабру как личного врага. Но могли и дать телефон. Могли и кинуть сигарету. Могли и включить музыку у баскетбольной площадки просто потому, что день был длинный, а люди внутри — все еще люди, даже если у них в деле стояли статьи. Давид пошел к сотрудникам SASPA. Тот, что танцевал хуже всех, заметил его первым и усмехнулся. — Ривера. Последний день, а лицо все такое, будто ты на похороны пришел. — У вас танцы такие, что сложно перепутать, — ответил Давид. Сотрудники рядом рассмеялись. — Смотри, язык за пять лет не потерял, — сказал второй. — Это единственное, что тут ржавеет медленнее решеток. Сотрудник покачал головой. — Чего надо? Давид кивнул на телефон в руке у одного из них. — Дай позвонить. — Кому? — Если скажу “адвокату”, вам будет скучно. — А если не дашь? — Тогда я до вечера буду смотреть, как ты танцуешь, и это уже жестокое обращение с заключенными. Опять короткий смех. SASPAшник посмотрел на него секунду дольше, чем требовалось. Он знал, кто такой Давид Ривера. Знал, откуда он. Знал, сколько слухов про него ходило за стенами. Знал и то, что сегодня у него реально последний день. — Один звонок, — сказал он наконец. — Короткий. — Короткие у вас только сроки в рекламе закона. — Ривера. — Уже беру. Телефон оказался теплым от чужой ладони. Давид отошел чуть в сторону, к сетке площадки. Набрал номер, который знал слишком давно, чтобы забыть даже во сне. Гудки шли недолго. На том конце ответили почти сразу. — Да? Голос Ксавье не изменился. Он стал ниже. Жестче. Но в нем все еще была та же уличная сталь, которую Давид когда-то услышал в пацане, готовом держать район, даже если район сам не до конца понимает, за кем идет. — Ты живой, — сказал Ксавье. — Пока да. — Тогда это уже неплохое утро. — У тебя там все еще привычка начинать день с вранья? — Только если звонит человек, который пять лет заставлял меня быть взрослым. Давид едва заметно усмехнулся. За сеткой мяч глухо ударился о щит. Музыка из бумбокса трещала, будто сама устала сидеть в тюрьме. — Как титул? — спросил Давид. — Стоит. — Криво? — Живой район не бывает ровным. — Значит, держишь. — Держу. Пауза повисла короткая, но тяжелая. Ксавье не был тем человеком, которому нужно объяснять лишнее. Если Давид звонил именно сейчас, в последний день, значит, разговор был не про формальности освобождения. — Сколько у тебя времени? — спросил Ксавье. — До вечера по бумагам. — По бумагам — это не ответ. — Значит, отвечаю нормально. У меня времени столько, сколько я сам решу. На том конце стало тихо. Ксавье понял быстрее, чем кто угодно другой. — Ты хочешь выйти не через ворота. — Я хочу выйти не по их сценарию. — Последний день, Давид. — Именно. — Ты пять лет ждал ради этого. — Я пять лет ждал не ради того, чтобы мне открыли дверь и сделали вид, что это их милость. Ксавье выдохнул в трубку. Не раздраженно. Не устало. Скорее так, как выдыхают люди, которые уже поняли, что спорить поздно. — Насколько громко? — спросил он. — Код синий. Музыка за спиной как раз сменилась на другую. Бас стал тяжелее. Солнце легло на бетон шире. А разговор резко стал совсем другим. — Ты уверен? — спросил Ксавье. — Нет. — Ненавижу, когда ты честный. — Привыкай. В двадцать один я стал хуже воспитан. — Код синий — это не прогулка, Давид. — Я в курсе. — SASPA, вышки, внешнее кольцо, ответка госки, камеры, потом FIB. — Я в курсе. — Будут люди. — Я в курсе. — Могут не все выйти. — Я в курсе. Ксавье помолчал. Потом спросил уже другим голосом: — Тебе нужен не просто выход? — Мне нужен вход обратно. — На титул? — В город. — Это можно устроить. — Значит, устрой. — Когда? Давид поднял глаза к вышке. Сотрудник наверху лениво смотрел за двором. Он еще не знал, что через час его смена превратится в мясорубку. — Через час, — сказал Давид. — Дай им расслабиться. Дай им поверить, что сегодня обычный день. — Балласы будут. — Знаю. — Японцы тоже. — Ами? — Если японцы заходят на такое дело, ты правда думаешь, что она останется дома? Давид на секунду сжал телефон крепче. Пять лет — срок длинный. Но некоторые имена не становятся легче. — Хорошо, — сказал он. — Маршрут? — Выводишь меня, потом остальных, кого успеешь. За периметром быстро в машину. Без театра. — А если театр приедет сам? — Тогда играем громко. — Давид. — Что? — Рад, что ты звонишь не из могилы. — Это пока. — Не начинай. — Тогда не опаздывай. — Код синий будет. — Принял. — И Давид. — Да? — Сегодня ты выходишь. — Сегодня они меня теряют. Разговор оборвался. Давид секунду смотрел на погасший экран. Потом вернулся к SASPA и протянул телефон обратно. — Быстро, — сказал сотрудник. — Я ценю твою веру в лаконичность. — Ты опять звонил не адвокату? — Если бы я звонил адвокату, я бы сейчас был грустнее. — Это настораживает. — Меня тоже многое в вас настораживает. Например, танцы. Он отдал телефон. SASPAшник хмыкнул. — Иди гуляй, Ривера. Сегодня ты какой-то слишком живой. — Последний день. Можно и позволить себе роскошь. Давид отошел к площадке. Сел на скамью. Смотрел, как мяч ходит по кругу. Как двое зэков спорят из-за фола так, будто от этого зависит их апелляция. Как один из сотрудников SASPA закуривает у стены и при этом все равно не выпускает двор из поля зрения. Как музыка трещит, но не сдается. Час тянулся медленно. Но не пусто. За эти пять лет Давид научился чувствовать, когда мир еще идет по плану, а когда уже почти сорвался. Сегодня он сорвался заранее. Просто пока этого не видел никто, кроме него. Он поднялся за несколько минут до того, как это случилось. Никакой тревоги еще не было. Никакого движения на вышках. Никаких сирен. Только ветер, бетон, баскетбольный мяч и чья-то кривая музыка. А потом свет погас. Не мигнул. Не просел. Не дрогнул. Просто исчез. Вся зона сразу. Бумбокс захлебнулся на полубите. Площадка провалилась в резкую серую тишину. На секунду все замерли. Заключенные. SASPA. Даже мяч, который покатился по асфальту, будто сам не понял, в какой именно кошмар его уронили. Потом ударила сирена. Громкая. Режущая. Та самая, которую Давид не слышал уже давно. Код синий. Сотрудники SASPA среагировали быстро. Быстрее, чем обычные люди. Но медленнее, чем люди, которых ждали. Один сорвал рацию с плеча. Второй побежал к оружейной точке у стены. Третий заорал заключенным лечь на землю. Кто-то действительно лег. Кто-то метнулся к бетону. Кто-то просто стоял, потому что когда по тюрьме проходит код синий, первые две секунды твой мозг еще надеется, что это ошибка. Потом с крыш начали тулить. Коротко. Зло. С плотным ритмом людей, которые пришли не пугать, а ломать. Первый SASPA упал возле сетки площадки, даже не успев добежать до укрытия. Второй ушел за бетонный блок, но сразу заорал в рацию, пытаясь собрать хоть какой-то порядок из этого разлетающегося ада. С внешней стены пошли новые вспышки. Одна вышка погасла полностью. Другая ответила поздно. Третья уже молчала. По двору ударили очереди. Заключенные бросились в стороны. Сирена продолжала выть. Будто тюрьма сама орала от боли, понимая, что ее вскрывают. Давид не лег. Не побежал в панике. Он ушел ниже, к краю площадки, где бетонный бортик и старый тренажер давали хоть какое-то укрытие. Смотрел. Считал. Слушал. С дальнего сектора раздался глухой удар. Потом еще один. Не взрыв ради шоу. Взлом ради прохода. С другой стороны в тюрьму врывались люди. Фиолетовые. Красно-белые. Ballas и японская мафия. Не колонной. Не толпой. Не хаосом. Волнами. Сразу по секторам. Как будто за эти пять лет они не просто ждали Давида, а репетировали этот день в своей крови, на улицах и в чужих ошибках. Первые Ballas зашли через боковой проход у транспортного блока. Японцы ударили тише, но точнее, закрывая углы и вышки. Там, где одни давили громкостью, вторые резали чистотой. SASPA пытались собрать оборону. Пытались отжать двор обратно. Пытались не дать заключенным рвануть по всем направлениям сразу. Но когда в тюрьму заходит больше сотни людей, которым уже нечего объяснять, правила быстро становятся декорацией. Кто-то из заключенных закричал: — Это пуш! Пуш пошел! Кто-то засмеялся. Кто-то побежал к развороченному проходу. Один старый сиделец просто сел у стены и перекрестился, потому что в его возрасте даже хаос уже воспринимался как чужая молодежная инициатива. Давид увидел Ксавье не сразу. Сначала увидел, как двое Ballas кладут SASPA у коридора выдачи. Потом — как японцы снимают стрелка на переходе между блоками. Потом — как через дым и мигающую аварийную подсветку идет знакомая фигура. Ксавье стал старше. Жестче. Плотнее. Фиолетовая бандана была не показухой. Она уже давно стала должностью. Он шел быстро, раздавая команды на ходу. Рядом с ним двигались еще трое из капт-состава Ballas. — Левый коридор держать! — Заключенных не давить, своих не терять! — Японцы, вышку справа доберите! Потом он увидел Давида. На секунду в этом аду, сирене и грохоте все стало проще. Ксавье кивнул так, будто они расстались не пять лет назад, а вчера ночью после тяжелого совета. — Здорово, лидер. Давид поднялся из-за укрытия. — Здорово. Опоздал. — Хотел дать тебе еще час на сборы. — Заботливый. — Пошли. У нас мало времени. Рядом ударила очередь. Один из японцев, пробегая мимо, коротко посмотрел на Давида и кивнул. Не с любопытством. Не с удивлением. С признанием человека, чье имя слишком долго жило в разговорах, чтобы теперь быть просто бывшим заключенным. Ксавье вывел его через внутренний проход, где уже шел поток людей. Не бегство. Не строй. Организованный хаос. Часть заключенных Ballas забирали сразу. Часть просто гнали к пролому и к машинам. Часть терялась в дыме и крике. SASPA еще отстреливались с дальнего сектора. С крыши снова тулево. В одной из галерей кто-то завязал драку прямо в процессе побега, потому что даже при пуше тюрьма не забывает быть тюрьмой. — Остальных тоже вытаскиваешь? — спросил Давид на ходу. — Кого успеем. — Правильно. — Не надо делать вид, что ты стал добрее. — Я просто стал дороже. Ксавье усмехнулся. Они прошли через пролом в стене сервисного сектора. Снаружи пахнуло другим воздухом. Не свободой. Пылью. Моторным маслом. Горячим металлом. Порохом. И городом. За территорией тюрьмы уже стояли машины. Много. Фиолетовые седаны. Темные внедорожники. Пара низких японских машин с красно-белыми метками. Люди затаскивали заключенных внутрь быстро, без долгих вопросов. — В эту, — сказал Ксавье. Давида подвели к черному седану с тонированными стеклами. На заднем сиденье уже сидели двое. Один бывший Ballas-рекрут, которого Давид помнил еще слишком зеленым. Другой — старый сиделец с фиолетовой татуировкой на шее, человек с таким лицом, будто его и в тюрьму посадили уже уставшим. — Живой, Ривера? — спросил старый. — В процессе. — Тогда садись, не порть статистику. Давид сел внутрь. Ксавье наклонился к окну. — Сиди здесь. Я выведу остальных. — Сколько еще? — Хватит, чтобы разозлить город. — Значит, нормальный объем. — Давид. — Что? — Не выходи из машины, пока я не вернусь. — Ты сейчас серьезно разговариваешь с человеком, ради которого пушишь тюрьму? — Именно поэтому и разговариваю. Ксавье хлопнул по крыше. Машина пока не тронулась. Он развернулся и побежал обратно к пролому. За ним еще двое Ballas. С другой стороны территории японцы уже выводили своих людей и тех, кого Ами приказала не оставлять. Один из водителей закурил дрожащими руками. Другой проверял магазин, сидя за рулем так спокойно, будто ждал не волну госки, а обычную ночную стрелку. Давид посмотрел через стекло на тюремную стену. Там все еще рвало очередями. Сирена продолжала выть. Потом вдали появились новые огни. Синие. Красные. Белые. Много. Слишком много. — Гости, — тихо сказал старый на заднем. Он не ошибся. Сначала подошли машины LSSD. Тяжелее. Наглее. С пылью на бамперах и манерой занимать землю так, будто они на ней родились. Потом LSPD. Быстрее. Плотнее. Сразу встали на перекрытие, раскрываясь полукольцом. А потом FIB. Черные машины. Холодные движения. Люди, которые почти не кричат, потому что привыкли командовать через страх, а не через громкость. Они занимали позиции с двух сторон дороги. Перекрывали выезды. Разворачивали укрытия. Стволы ложились на капоты. Песок взлетал под колесами. Ситуация менялась прямо на глазах. Еще минуту назад это был удачный выход. Теперь это становилось полноценным тулевом между тюрьмой и государством. Из пролома начали выбегать люди. Сначала заключенные. Потом Ballas. Потом японцы. Кто-то прикрывал. Кто-то тащил раненого. Кто-то матерился так громко, что перекрывал сирену. И именно в этот момент госники открыли огонь. Не предупредительный. Не в воздух. Не для протокола. Сразу по выходящим. Первая линия Ballas упала у самой обочины. Японцы ответили мгновенно. Коротко. Точно. По стеклам. По фарам. По тем, кто слишком уверенно высунулся из-за машин. LSSD попробовали прижать пролом с фланга. И почти сразу легли под плотную фиолетовую линию. Давид открыл дверь раньше, чем успел подумать. Старый на заднем резко схватил его за плечо. — Сидеть. — Там мои. — Именно поэтому сидеть, лидер. Слово ударило неожиданно. Еще не оформленное. Еще не возвращенное официально. Но уже живое. Снаружи разгоралось мясо. Ballas и японская мафия начали выбегать с территории тюрьмы уже не волнами, а лавиной. Их реально было больше сотни. Может, сто. Может, сто двадцать. Может, еще больше, если считать тех, кто уже растекся по позициям раньше. Госка на такой объем не успела сесть идеально. Даже FIB. Они рассчитывали встретить группу. Получили район. Фиолетовый район. С усилением. Одна машина LSPD загорелась после того, как японцы пробили ей двигатель и кто-то из Ballas швырнул под нее бутылку с бензином. LSSDшник у обочины пытался поднять своего, но сам словил очередь в плечо и рухнул рядом. FIB держались лучше всех. Они всегда держались лучше всех. Работали парами. Сдвигались грамотно. Не суетились. Но даже грамота заканчивается там, где на тебя идет толпа, которую пять лет держали на злости и голоде. Из тюрьмы в этот момент продолжали лезть новые. Не только Ballas. Не только свои японцев. Просто люди, которых вырвали из режима и бросили обратно в улицу через дырку в стене и огонь. И государство стало тонуть в этом количестве. — Поехали! — крикнул водитель. — Ксавье не вернулся, — сказал Давид. — Вернется на другой. — Поехали, пока живы, — рявкнул старый. Машина дернулась. Но не ушла далеко. Через пару корпусов в сторону они встали за большим фургоном, который уже использовали как мобильное укрытие. Отсюда было видно половину бойни. Давид увидел, как из пролома выбегает Ксавье. Слева от него — двое Ballas. Справа — японка в легком бронежилете и маске на половину лица. Даже без имени Давид понял, кто это. Ами не могла не приехать. Она стреляла коротко, почти сухо. Как будто не вела бой, а ставила точки в чужих ошибках. Ксавье довел еще троих до машин. Развернулся. Вернулся за следующими. — Конченый, — тихо сказал Давид. — Это комплимент? — спросил старый. — Это диагноз лидера. Госка еще держала внешний круг. Но уже валились. LSPD теряли позиции у левого ряда машин. LSSD отошли к насыпи и там почти легли полностью. FIB пробовали перевернуть бой через фланг, но японцы подрезали им угол и не дали закрыть выход. Дым пошел гуще. Сирена все еще визжала позади. На секунду все поле боя стало похоже на рваную, грязную версию города. Где вместо улиц — колеи. Вместо домов — машины. Вместо законов — у кого осталось больше стволов и нервов. А потом это закончилось так же резко, как началось. Не тишиной. Преимуществом. Госники упали. Не все до одного. Но достаточно, чтобы строй сломался. Кто-то оттягивал раненых. Кто-то отползал за машины. Кто-то пытался держать сектор, который уже давно никому не принадлежал. FIB начали отходить организованно. LSPD — рвано. LSSD — зло и поздно. Ballas захватили дорогу. Японцы закрыли второй выезд. Колонны начали собираться почти на ходу. Ксавье наконец вернулся к машине Давида. На куртке — пыль. На щеке — свежая царапина. В глазах — такой знакомый огонь, который появляется только у людей, сумевших пережить то, на что они сами же и подписались. Он открыл дверь и сел вперед. — Все. Уходим. — Сколько вывели? — Нормально. — Это не число. — Для хорошего утра — более чем. Водитель дал газ. Машина рванула с места. Следом пошли другие. Фиолетовые. Темные. Красно-белые. В зеркале заднего вида горели мигалки. Тюремная сирена выла уже далеко. Один из освобожденных на заднем тяжело дышал и смеялся. Не от радости. От перегруза. Старый сиделец держал под сиденьем найденный где-то пистолет и смотрел вперед с лицом человека, который уже понял: свобода в Лос-Сантосе никогда не дается без перестрелки. — Ты реально вытащил тюрьму, — сказал Давид. — Не всю. Только нужную часть. — Скромность тебе не идет. — А тебе тюремная стрижка. — Я скучал по твоим тупым репликам. — Все пять лет? — Нет. Первые четыре надеялся, что ты поумнеешь. Ксавье коротко рассмеялся. Потом стал серьезным. — Город другой. — Я заметил по количеству машин FIB. — Это только начало. — Ballas стоят? — Стоят. — Японцы? — С нами. — The Families? — По ситуации. Но сегодня не против нас. — Vagos? — Лезут. — Армяне? — Тоже. — Значит, город не выздоровел. — Он и не пытался. Машины прошли через объезд. Потом еще через один. Дороги меняли быстро. Маршрут дергали. Хвосты сбрасывали. Кто-то из японцев шел впереди, проверяя связью чистоту. Где-то на окраине колонна наконец распалась на куски, чтобы не тащить за собой одну длинную мишень. Давида везли на титул. Не домой. Не в тишину. Не в мирную жизнь, которой у него никогда толком и не было. На титул. Туда, где район ждет не человека после срока, а того, кто должен снова занять свое место в игре, которая не остановилась ни на день. Когда они въехали в кварталы Ballas, Давид не сразу узнал часть улиц. Что-то перестроили. Где-то появились новые теги. Где-то старые стены просто постарели вместе с теми, кто их защищал. Но фиолетовый стоял. Держался. Дышал. На титуле уже было полно машин. Люди выходили, кричали, обнимали своих, матерились, вытаскивали раненых, считали стволы, считали лица, считали тех, кого не довезли. Кто-то увидел Давида первым. Крик пошел не как новость. Как удар тока по району. — Ривера! Потом еще: — Давид! — Лидер! Он вышел из машины. На секунду показалось, что сам титул выдохнул. Пять лет его здесь не было. Пять лет он жил в разговорах, слухах, приказах, воспоминаниях, спорах и обещаниях. Теперь он снова стоял на земле Ballas. Не на бетоне ЗОТа. Не под SASPA. Не под сроком. Под своим небом. Ксавье вышел следом. Оглядел людей. Поднял руку. И район притих быстрее, чем мог бы притихнуть любой другой. В этом движении уже была лидерка. Уверенная. Выстраданная. Заслуженная. Он посмотрел на Давида. Потом на людей. И сказал ровно, без лишнего пафоса: — Пять лет назад Давид Ривера ушел от нас в наручниках. Титул молчал. Даже раненые притихли. Даже те, кто не любил речи, понимали, что сейчас важный момент. — Пять лет Ballas держались, — продолжил Ксавье. — Держались под гоской, под FIB, под новыми войнами, под старыми долгами, под слухами, под похоронами, под голодом, под пушами и под тем, что город слишком часто хотел увидеть нас на коленях. Он сделал шаг вперед. — Но сегодня тот, ради кого район однажды научился не сдаваться, снова стоит на титуле. Кто-то в толпе сжал кулак. Кто-то кивнул. Кто-то просто смотрел на Давида так, будто хотел убедиться, что он настоящий. — Я держал лидерство, потому что так было надо, — сказал Ксавье. — Держал его не для себя. Не ради цвета. Не ради кресла. Не ради имени. Держал, потому что Ballas должны были выжить до его выхода. Он повернулся к Давиду. — Выжили. Давид молчал. Потому что иногда в городе, где все решает шум, самое сильное — не перебить момент лишним словом. Ксавье снял с запястья фиолетовую бандану. Туго затянутую. Старую. Выцветшую не от слабости, а от работы. Протянул ее Давиду. — С этого момента лидерство Ballas снова твое. Тишина продержалась еще секунду. Потом титул взорвался. Крики. Свист. Мат. Смех. Чужие ладони по плечам. Фиолетовый шум, который звучал лучше любой тюремной сирены. Давид взял бандану. Посмотрел на нее. Потом на Ксавье. — Нормально подержал, — сказал он. — Не уронил. — Видно. — Возвращаю без царапин на должности. — Зато на городе их стало больше. — Их и без тебя хватало. Давид коротко кивнул. Потом повернулся к району. К тем, кто вытаскивал его из легенды обратно в кровь и асфальт. К тем, кто вырос, пока он сидел. К тем, кто умер и сейчас отсутствовал громче, чем остальные присутствовали. К тем, кто пришел на пуш тюрьмы не ради красивой истории, а ради того, чтобы вернуть своего. Он поднял бандану. Шум чуть стих. — Я не буду говорить красиво, — сказал Давид. Это было правдой. Именно поэтому его слушали. — Пять лет меня держали в бетоне и думали, что это что-то меняет. Он посмотрел на улицу за титулом. На крыши. На машины. На район. — Не меняет. Где-то в толпе коротко усмехнулись. — Сегодня мы вытащили не просто людей из тюрьмы, — продолжил он. — Сегодня мы показали городу, что Ballas не заканчиваются сроком. Не заканчиваются FIB. Не заканчиваются ML, ЧП, перекрытиями, ордерами и чужими фантазиями про порядок. Он медленно повязал бандану на руку. — Если кто-то с утра еще думал, что нас можно закрыть, сегодня вечером он уже считает раненых. Толпа зашумела громче. Кто-то крикнул: — Ballas! И десятки голосов ударили в ответ: — Ballas! Давид поднял руку, и шум снова опал. — Но слушайте внимательно. Теперь тишина пришла жестче. — После такого город полезет на нас всем, чем у него есть. FIB не простят тюрьму. LSPD не простят своих. LSSD не простят позор. Vagos поднимут голову. Армяне начнут считать, где можно урвать. А все, кто вчера делал вид, что не замечают нас, завтра вспомнят, что мы слишком живые. Он посмотрел на Ксавье. Потом на раненых. Потом на тех, кто только что вышел из машин после ЗОТа. — Значит, с этой минуты район не празднует. Недовольного шума не было. Только внимание. — Район считает. Еще тише. — Считает людей. — Считает стволы. — Считает машины. — Считает долги. — И считает, кому мы сегодня показали, что ошибаться насчет Ballas опасно для здоровья. Старый сиделец рядом усмехнулся и сказал кому-то: — А вот это уже звучит как лидер. Давид услышал, но не отвлекся. — Ксавье, — сказал он, — раненых в приоритет. Кто тащил людей из ЗОТа — отдых только после отчета. Кто видел лица FIB — ко мне отдельно. Японцам передать спасибо и мой разговор, как только Ами освободится. Машины перегнать. Посты удвоить. Школу, титул и старые выезды закрыть. И еще. — Что? — спросил Ксавье. — Сегодня никто не говорит “мы выжили”. — А что говорит? Давид посмотрел на район. На фиолетовые стены. На город, который опять не смог его удержать в клетке. — Сегодня мы говорим “мы вернулись”. На этот раз титул рванул так, будто хотел, чтобы его услышали даже у ворот федеральной тюрьмы. Ксавье улыбнулся. Не широко. Не как пацан. Как человек, который пять лет ждал именно этого звука. Давид стоял посреди титула Ballas, с тюремной пылью на одежде, с новой старой банданой на руке, с сиреной еще в ушах и с городом впереди. Последний день в тюрьме закончился. Первый день возвращения — только начинался.