Стань моей болью

Глава 1. Там, где имена становятся пеплом Нанаки никогда не была тихой. Она росла шумом прибоя, топотом босых ног по нагретому солнцем бетону, песнями, которые отец привозил с далёких островов на потрёпанных пластинках. Теперь тишина в нашей квартире стояла такая, что ею можно было душить. Густая, спрессованная, как войлок, тишина пахла мочой, детской присыпкой и варёной гречкой — кашей, которую отец, знаток изысканных кухонь Востока, презирал бы до дрожи. Меня зовут Айрика. Мне четырнадцать. Мои руки пахнут хлоркой и чужим телом — запах, который не вытравить ни лимоном, ни уксусом, ни отцовским дорогим сандаловым мылом, оставшимся в ванной как насмешка над прошлой жизнью. Он въелся в кутикулы, в микротрещины на пересохшей коже. Запах войны, которую мы ведём без свидетелей, в панельной коробке на седьмом этаже. Отец, профессор-востоковед, знаток мёртвых языков и живых наслаждений, оставил нам эту войну три года назад. Просто однажды не вернулся из своей бесконечной командировки в Киото, прислав напоследок электронное письмо, сухое, как осенний лист: «Я подарил вам имена. Теперь вы сами должны подарить себе судьбу». — Нанаки, открой рот. Давай же. Это пюре из батата. Ты любила батат, когда мы ещё были семьёй. Его готовил папа по воскресеньям, помнишь? Ложка касается её губ. Серая, обветренная кожа. Ей восемнадцать, она всё ещё ослепительно красива — даже с этим перекошенным лицом, которое инсульт переписал заново, как каллиграф-садист, смешавший кандзи и кириллицу в одном безумном свитке. Правая половина застыла восковой маской, левая смотрит на меня глазом, полным такого густого, такого первобытного ужаса, что у меня каждый раз внутри что-то обрывается и падает в желудок холодным свинцовым грузилом. Её взгляд говорит: «Я заперта. Я кричу, но никто не слышит». И от этого хочется выть. Она не может говорить. Она не может сама держать ложку. Она не может даже сглотнуть, не поперхнувшись. Инсульт, случившийся в восемнадцать лет — нелепая, чудовищная случайность, сгусток крови, взорвавшийся в мозгу как хрупкая фарфоровая чашка, — украл у неё всё, кроме боли. — Ну и ладно, — говорю я бодрым голосом сиделки, который я выдрессировала в себе за последние полгода. Голосом, который мама называет «взрослым», а я — «похоронным». — Завтра сварим овсянку с мёдом. Ты же любишь мёд. Отец присылал нам греческий, помнишь? Из своих путешествий, когда ещё притворялся, что мы — его дом, а не просто остановка на пути к просветлению. Она молчит. Но молчит она так громко, что у меня начинает звенеть в ушах. Раньше мы болтали ночами напролёт. Она воровала мне шоколад из кухни, рассказывала про парней, про институт, про то, как хочет сбежать из этого пыльного города к морю. «Айрика, — говорила она, пихая меня локтем в бок, — море пахнет свободой. Там нет востоковедов, бросающих жён, и нет болезней, пожирающих мозг. Только мы и горизонт. Мы нырнём, и вся эта грязь смоется». Теперь море пахнет только из флакона жидкого мыла «Морской бриз», которым я мою её после туалета. И с каждым днём этот запах всё больше напоминает запах тлена. Мама на работе. Она всегда на работе — на двух, на трёх работах, стирая ноги в кровь. Сначала, когда это случилось, она три дня просидела у Нанакиной койки в реанимации, а потом сказала мне, не глядя в глаза: «Айрика, я возьму ещё смены. Лекарства, подгузники, специальное питание — это всё деньги. Ты же понимаешь? Ты уже взрослая. Ты всегда была взрослой». Последнее слово она произнесла так, будто это мой пожизненный приговор, а не похвала. И я её понимала. И ненавидела за это понимание. Взрослая. Я смотрю на своё отражение в тёмном экране выключенного телевизора, подвешенного на стене вместо отцовского портрета. Оттуда глядит высокая, не по годам измождённая девочка с тенями, похожими на старые синяки, и ключицами, выпирающими как вешалки для пальто. Я научилась ставить катетер. Я знаю, как обрабатывать пролежни, чтобы не начался некроз. Я понимаю по малейшему движению её бровей, хочет она пить или ей больно. Я стала расшифровщицей немого языка, на котором кричит её умирающее заживо тело. Скучаю ли я по ней? Я скучаю по ней так, как скучают по мертвецам, чьи тела ещё теплы, а души уже расползаются клочьями тумана. Её сердце бьётся, гоняя кровь по венам, но та Нанаки, которая учила меня воровать из отцовской библиотеки старинные гравюры и врать маме про разбитую вазу эпохи Мэйдзи, ушла. Она ушла в ту ночь, когда сосуд в её мозгу лопнул, как перезрелая вишня, заливая нервные окончания алой, горячей тьмой. — Нанаки, мне страшно, — шепчу я, укладываясь рядом с ней на широкую кровать. Ложусь осторожно, чтобы не задеть капельницу. От неё пахнет болезнью. Особым сладковато-гнилостным запашком, который пробивается даже сквозь детский шампунь и тальк. — Мне так страшно, что я, кажется, разучилась дышать без этого страха. Я уже не помню, какая ты была. Помню только, как поправлять подушку, чтобы у тебя не затекла шея. И ещё помню, как отец читал нам на ночь свои дурацкие легенды о лесе Ками, где души теряют имена. Он говорил, что это наш культурный код. А я думаю, это было предупреждение. Ты уже потеряла своё имя, Нанаки? Ты ещё там, внутри? Я обнимаю её. Она тёплая. Это самое ужасное — она всё ещё тёплая. Живая тюрьма для моей единственной сестры. Единственного человека, который любил меня не за то, что я «взрослая», а просто так — за то, что я есть. Я закрываю глаза и говорю в потолок, где отцовский иероглифический свиток, оставленный им в раме, пожелтел и сложился в карту несуществующего материка: — Я бы всё отдала, чтобы ты просто сказала: «Айрика, привет». Одно слово. Я бы вырвала себе язык, если бы это помогло тебе заговорить. Я бы отдала все те книги, что он оставил. Все эти мёртвые знания. Просто скажи что-нибудь. Игла внутри меня, та самая, на которой держится моё терпение, сегодня трещит по швам. Меня заебало. Это грубое, грязное слово, от которого мама пришла бы в ужас, но оно единственное честное слово во всей вселенной. Меня заебало быть взрослой. Меня заебало, что моя жизнь — это прихожая в чужую смерть, и я жду поезда, который никогда не придёт. Меня заебало, что мой отец где-то там, в своём Киото, пьёт саке и пишет очередной трактат о красоте эфемерности, пока я вытираю слюну с подбородка его первой дочери. «Ты хотела бы сбежать?» — спрашивает голос в моей голове. Он не похож на мой. Он глубже, он пахнет землёй и палой листвой, и в нём слышится эхо далёких колокольчиков фурин, которые отец вешал на балконе. — Конечно, — отвечаю я в подушку, чувствуя, как по виску ползёт слеза. — Как последняя трусиха. Как он сбежал. Сбежать и никогда не возвращаться. Сбежать туда, где нет ни боли, ни обязанностей, ни этой чёртовой любви, которая приковала меня к постели больной крепче кандалов. «Тогда слушай внимательно, Айрика. Сон — это не отдых. Сон — это дверь. Ты просто не умеешь открывать её правильно. Я покажу тебе, как. Доверься мне». Я проваливаюсь в сон без лица. Сначала мне кажется, что я просто выключила свет в комнате, но запах хлорки и талька исчезает, смытый волной чего-то первобытного. А потом я открываю глаза — и не могу вздохнуть. Потому что воздуха нет. Есть только аромат. Густой, как смола, и древний. Запах мокрого мха, гниющей древесины и чего-то сладкого, похожего на разлагающуюся плоть, присыпанную сахарной пудрой тумана. Запах мира, который никогда не знал человека, но уже научился его переваривать. Я не в своей постели. Мои пальцы сжимают не простыню, а влажный, склизкий мох. Я чувствую, как под ногти забивается чёрная земля, жирная и холодная, как вчерашняя овсянка. Я лежу на спине, глядя вверх, и вместо родного потолка с картой воображаемого материка надо мной — кроны деревьев. Но что это за деревья? Стволы их черны, как тушь для каллиграфии, которую отец использовал для своих свитков, и настолько высоки, что, кажется, протыкают само небо. Они растут так густо, что лунный свет — если это вообще луна, а не гнилой глаз какого-то голодного божества — пробивается лишь редкими, больными пятнами, похожими на лишай. Лес. Настоящий, дикий, чавкающий подо мной Лес. Лес, которого нет ни на одной карте, но который я узнаю́. Я узнаю́ его по отцовским сказкам. По тем историям, которые он нашёптывал нам перед сном, думая, что мы спим. — Это сон, — говорю я вслух, и мой голос звучит чуждо, плоско, умирая в двух шагах от меня, поглощённый мшистыми стенами. — Это просто кошмар. Мама придёт с работы через четыре часа. Мне нужно сменить Нанаки мочеприёмник. Я не могу задерживаться в этом бреду. Но я никогда раньше не мёрзла во сне. Никогда не чувствовала, как острый камешек впивается в бедро с такой настойчивостью, будто хочет прорасти сквозь меня. Никогда не слышала этого звука — звука, от которого кровь стынет в жилах быстрее, чем вода на морозе. Вдалеке раздался треск. Не тот весёлый треск костра, у которого пионеры поют песни. Тяжёлый, влажный хруст, с каким ломают позвоночник крупному зверю. А за ним — низкий, утробный гул. Не то стон, не то уханье. Звук, которому нет названия в человеческом языке. Он прошёл сквозь землю, вибрацией отдавшись в моих зубах, в позвонках, в самом костном мозге, и где-то на краю сознания я услышала, как отец произносит древнее слово: «Моногатари». История. Та история, в которую мы угодили. Я вскочила на ноги, прижимаясь спиной к шершавому стволу ближайшего дерева. Кора, иссечённая глубокими бороздами, сочилась золотистой смолой, похожей на застывающую кровь. Я провела по ней пальцем и поднесла к лицу. Она пахла мускусом, старой надеждой и — почему-то — табаком из отцовской трубки. — Где я? — прошептала я, и деревья в ответ лишь сомкнули кроны плотнее. — Где выход отсюда? Деревья молчали. Они молчали так же красноречиво, как Нанаки. Но их молчание было тяжелее, потому что в нём не было любви. Только голод. Я сделала шаг. Под ногой хрустнуло. Я опустила взгляд и увидела кость. Она была слишком длинной, чтобы принадлежать человеку, и слишком тонкой, чтобы быть звериной. Её покрывали зарубки — письмена. Или следы зубов. А рядом, полускрытая папоротником, лежала смятая, истлевшая офуда — полоска бумаги с выцветшим иероглифом. Талисман. Точно такие же отец развешивал у нас над дверями. «Для защиты от злых духов», — говорил он, смеясь. Но сейчас я видела, что иероглиф был не «защита», а «забвение». Меня затрясло. Я схватила офуду и разорвала её в клочья. Злость на отца всколыхнулась во мне с новой силой, перебивая даже страх. — Ты знал! — закричала я в чуждое небо. — Ты знал, что это место существует, и всё равно бросил нас! Ты оставил нас без защиты! Лес в ответ лишь зашелестел кронами, и в этом шелесте мне послышался тихий, скрежещущий смех. Я бросилась бежать. Просто бежать, не разбирая дороги, как заяц, заслышавший лай гончих. Ветки хлестали меня по лицу, оставляя саднящие полосы на щеках, похожие на поцелуи крапивы. Папоротники цеплялись за щиколотки, пытаясь удержать, приковать к этой рыхлой, перегнойной земле. На бегу я видела странные вещи: изъеденные временем куклы-кокэси, свисавшие с веток на шнурках; горку истлевших книг в кожаных переплётах с вырванными страницами; чьи-то очки в золотой оправе, раздавленные нечеловеческой пятой. Следы тех, кто попал сюда до меня. Тех, кому не посчастливилось. — Нанаки! — закричала я в отчаянии. Я не знаю, почему позвала её. Наверное, потому что привыкла обращаться в пустоту. — Нанаки, если ты там, если ты слышишь, помоги мне! Я заблудилась! Я не знаю, куда идти! Тишина в ответ. Такая плотная, что можно повесить пальто. Я остановилась, тяжело дыша. Лёгкие жгло холодом, смешанным с запахом тления. Я оглянулась, пытаясь найти хоть какой-то ориентир, и поняла страшную вещь. Пейзаж вокруг меня был одинаков со всех четырёх сторон. Бесконечная, монотонная колоннада из чёрных стволов, уходящая в серую, туманную бесконечность. Здесь не было ни севера, ни юга. Здесь не было времени. Только вечное, гниющее, переваривающее сейчас. — Эй! — крикнула я в сердцевину чащи. — Есть здесь кто-нибудь? Кто угодно! Даже ты, папа, если ты сдох и попал сюда! Отзовись, чёрт бы тебя побрал! Лес ответил. Он выдохнул мне в лицо тёплым, гнилостным дыханием, и туман впереди заколебался, начал сгущаться, принимая почти осязаемую форму. В этом зыбком молоке проступили контуры. Сначала я подумала, что это просто игра теней, но контуры стали чётче. Там кто-то стоял. Фигура, высокая и угловатая, с конечностями, слишком длинными для человеческих. Она не приближалась, она просто проявилась в воздухе, как фотография в проявителе, как грязное пятно на рисовой бумаге. Я не видела лица. Но я чувствовала взгляд — взгляд, полный голодного любопытства, того самого, с каким отец разглядывал древние манускрипты в библиотеках, забывая о времени и о дочерях. — Кто ты? — выдохнула я, пятясь назад и спотыкаясь о корень. «Ты сама знаешь кто», — прошелестел ветер в кронах, но голос звучал у меня в голове. И он — о боги этого проклятого места — он был похож на голос отца. На ту его интонацию, когда он читал нам лекции о бренности бытия вместо сказок на ночь. «Я тот, кто открывает двери. Я тот, кто оставляет. Я голос Леса, Айрика. И ты здесь желанный гость». — Неправда! — закричала я, чувствуя, как слёзы, горячие и солёные, катятся по исцарапанным щекам. — Это не ты! Ты не он! Я хочу домой! Там сестра, я нужна ей, слышишь?! Я нужна ей, потому что больше никому не нужна! «Здесь ты тоже кому-то нужна, маленькая сиделка. Ты боялась, что твоя сестра стала пустой оболочкой? Ты боишься, что твоя жизнь — это предбанник смерти? Посмотри вокруг. Это место — храм Смерти. И ты здесь — свежая кровь. Твой отец знал это. Он приносил нам истории, а мы давали ему вдохновение. Теперь настала твоя очередь принести что-то ценное». Я замотала головой, зажимая уши. Фигура скользнула ближе, и в её контурах мне почудились очертания профессорского кимоно, которое отец так любил носить дома. Запах табака усилился. — Ты обманул нас! — заорала я призраку. — Ты обманул маму, обманул Нанаки! Ты продал нас этому месту ещё до нашего рождения? За что?! За свои чёртовы знания?! Фигура не ответила. Вместо этого туман разошёлся, и на поляну передо мной вышел Зверь. Или то, что мой рассудок отказался идентифицировать как просто «зверя». Представьте себе волка, но освежёванного, вывернутого наизнанку, чью анатомию заново собрал безумный скульптор. Его рёбра выпирали наружу, образуя костяную клетку, внутри которой, в такт дыханию, раздувался и сжимался серый ком лёгких, опутанный венами. Глаза, лишённые зрачков, горели ровным, фосфорным, жёлтым светом, как два блуждающих болотных огня. Он был огромен. И от него пахло палёным шёлком и безысходностью. Он обнюхал землю там, где я стояла, и из его пасти вырвался низкий, клокочущий рык разочарования. — Ищи-свищи, — прошептала я, дрожа. — Ветер в поле. Или как там у вас в Японии говорят? Ветер в бамбуковой роще? «Ветра здесь нет, девочка», — прорычал Лес голосом зверя, и этот голос вибрировал у меня в груди. «Только сквозняк из царства мёртвых. Ты пахнешь жизнью. Ты пахнешь так же вкусно, как твоя сестра пахнет смертью. Два лакомства из одной семьи. Ваш род щедро платит по счетам». Меня затрясло. Эта тварь говорила о Нанаки, и говорила с интонациями отца. Откуда? Откуда он знает? Я вспомнила Нанакин взгляд тем утром. Взгляд ужаса, который я приписывала её беспомощности. А что, если она видела их? Что, если инсульт не просто уничтожил её мозг, а пробил дверь, в которую она заглянула и повредилась рассудком от увиденного? Что, если этот Лес — место, куда отец водил нас в своих рассказах, — реален, и Нанаки уже была здесь до меня, и её молчание — это плата за возвращение? — Ты не получишь меня, — сказала я. Голос дрожал, но слова были твёрдыми, как клинок. — Я нужна сестре. Я не останусь здесь. Я не буду очередной куклой-кокэси на твоих ветках! Зверь сделал шаг. Его когти, чёрные и блестящие, как вулканическое стекло, разорвали мох. «Твоей сестре уже никто не нужен. Она — приманка, Айрика. Отец оставил её здесь как залог, когда уходил. Наживка на крючке. А ты — рыба. И ты уже попалась». Он прыгнул. Я закричала. Я закричала так, как не кричала никогда в жизни — ни когда отец ушёл, ни когда узнала про инсульт. Это был чистый, животный ужас, вырывающийся из самого нутра, сдирающий связки в кровавую стружку, крик, который должен был разбить небо этого проклятого леса вдребезги. И в этот самый момент — в момент, когда его вонючее дыхание обожгло мне лицо, а костяная клетка распахнулась, чтобы заключить меня в свои объятия, — мир мигнул. Как лампа дневного света перед тем, как перегореть. Как фотография, брошенная в огонь. Я снова лежала на спине, хватая ртом спёртый больничный воздух нашей квартиры. Подушка была мокрой от слёз и холодного пота. Сердце билось так, что, казалось, рёбра треснут и выскочат наружу, точь-в-точь как у того зверя. Рядом со мной, на широкой кровати, беззвучно плакала Нанаки. По её единственной живой щеке катилась слеза, прокладывая дорожку в складке у рта. Она смотрела на меня, и в её глазах — клянусь отцом, который предал нас, — не было пустоты. Там был страх. Узнавание. И что-то ещё. Что-то, похожее на облегчение от того, что я вернулась. — Нанаки... — прохрипела я, садясь и хватаясь за грудь. — Ты тоже это видела, да? Ты знала? Ты была там? Она молчала. Конечно, она молчала. Но я заметила движение. Её здоровый палец, лежащий на одеяле, судорожно дёрнулся и начал выводить знаки. Медленно, криво, заплетаясь. Это был не просто спазм. Это был ритм. Иероглифы, которые рисовал отец, когда учил нас кандзи. Знак «лес». Знак «имя». Знак «вернуться». — Мы вместе, слышишь? — зашептала я, оглядывая тёмные углы комнаты, которые теперь казались порталами в ту чащу. Я схватила её руку и крепко сжала, пытаясь остановить эту жуткую каллиграфию. — Я не оставлю тебя. Ни здесь. Ни там. Где бы это «там» ни было. И я найду способ вытащить нас обеих. Я не позволю ему победить. Ни папе, ни Лесу, ни кому бы то ни было. Палец Нанаки замер. И в наступившей тишине я услышала, как на кухне капает вода из крана. Кап. Кап. Кап. Раньше этот звук раздражал меня. Теперь он звучал как самый сладкий гимн. Звук реальности. Звук мира, где есть водопровод и гречка, и хлорка, и где нет костяных волков, говорящих голосом бросившего тебя отца. Я не знала, сколько продлится эта передышка. Я не знала, почему Лес отпустил меня — может, просто побаловался, как кошка с мышью, может, ждал чего-то большего. Но я знала одно: я вернусь туда. Не потому что хочу. А потому что Нанаки оставила там часть своей души, и эта часть зовёт меня. Я легла обратно, прижавшись к сестре, как в детстве, когда нам снились одни и те же сны о драконах, самураях и далёких островах, полных чудес. Только теперь сон приснился один на двоих. И это был не сон. Это был приговор. За окном начинался серый рассвет индустриального пригорода. Но для нас он был окрашен в чёрный цвет лесной чащи, и где-то в её тенях, перебирая украденные чужие жизни, как чётки, ждал вор по имени Ксавьер Розье — человек, который знал выход из этого лабиринта, но брал за свои услуги непомерную цену. Впрочем, это уже другая история. --- Пара слов любви к вам, читающие Мои дорогие странники по сумрачным коридорам воображения. Вы вместе с Айрикой прошли сквозь чащу, ваши ноги промокли от росы, в волосах запутался мох, и вы слышали тот влажный хруст за спиной. Спасибо, что не бросили её там одну. Спасибо, что держали её за руку, когда Зверь смотрел в глаза, а призрак отца нашёптывал ядовитую ложь. Спасибо, что помните — за самой страшной сказкой всегда прячется что-то до боли знакомое. Эту историю я пишу для тех, кто когда-либо чувствовал себя сиделкой у постели собственной усталости. Для тех, кто боялся своих желаний, потому что знал: вселенная подслушивает и перевирает всё по-своему. Для тех, кто выгорал дотла в четырнадцать, и чей лес начался гораздо раньше, чем открылись глаза в магической чаще. Для тех, кого бросали, и тех, кто оставался. А ещё — где-то там, в глубине Леса, вас уже ждёт Ксавьер Розье. Вор с руками, испачканными в чернилах и крови, с улыбкой, острой как осколок зеркала, и с секретом, который может стоить Айрике души. Он не герой. Он не злодей. Он — та самая переменная, что переворачивает шахматную доску. Бойтесь его. Или молитесь, чтобы он оказался на вашей стороне. Читайте эту историю ночью, под одеялом, с фонариком, как в детстве. И помните: когда Лес смотрит на вас, когда туман шепчет ваше имя, когда земля уходит из-под ног — просто продолжайте идти. Никогда не верьте тишине. Никогда не переставайте искать свою сестру. И никогда, ни при каких обстоятельствах, не заключайте сделок с ворами, чьи карманы набиты чужими именами. Вторая глава уже в пути. Она будет темнее. Обещаю.