Стань моей болью

Глава 2. Тот, кто крадёт имена у ветра Я не проснулась. В этом и заключалась самая страшная шутка Леса — он больше не отпускал. Я зажмурилась так крепко, что перед глазами заплясали багровые спирали, я считала до десяти, до ста, до бесконечности, я твердила про себя мамино имя, я перечисляла запахи нашего дома: гречка, хлорка, тальк, сандаловое мыло отца. Но когда разомкнула веки — над головой всё так же чернели кроны-скелеты, протыкающие низкое, больное небо. Чавкающий мох под лопатками. Запах гниющей сладости в ноздрях. И тишина — не та, домашняя, наполненная дыханием Нанаки и капаньем воды из крана, а здешняя, плотная, как слежавшаяся за столетия паутина. На меня обрушилось осознание — тяжёлое, студёное, как ведро болотной жижи. Я не вернулась в нашу квартиру на седьмом этаже. Моё тело больше не лежит рядом с Нанаки, не чувствует локтём тепло её бедра. Там, в мире бетонных коробок и хлорки, мама через три часа откроет дверь, уставшая, с натруженными ногами, и увидит пустую постель. Или не пустую. Увидит моё неподвижное, дышащее, но опустевшее тело, из которого ушла я, Айрика. Дочь, которую бросил отец. Сиделка, которую сожрала усталость. Сестра, которая не смогла спасти. Я закричала. Крик получился сорванным, хриплым, царапающим горло изнутри, как кошачий коготь. Он взлетел вверх, ударился о нависшие ветви и осыпался обратно бесполезным пеплом. — Нанаки! Мама! Кто-нибудь! — мой голос сорвался на шёпот, и лес, издеваясь, вернул мне эхо, искажённое до неузнаваемости: «...нибудь... будь... убудь...» Я села, обхватив плечи руками. Пальцы были ледяными, губы дрожали. Внутри, где прежде жила усталость, теперь разбухало что-то иное — осознание вечности. Не громкое, не пафосное, как в кино. Тихое, будничное отчаяние, с каким понимаешь, что больше никогда не выпьешь горячего чая, не услышишь маминого «спокойной ночи», не увидишь, как сквозь большие окна реанимации пробивается серый рассвет. Время шло. Или не шло — здесь, в Лесу, у времени был другой вкус. Я поднялась на ноги и пошла. Просто чтобы не стоять на месте, чтобы не дать мху врасти мне в ступни. Я брела, пошатываясь, меж чёрных стволов, и каждый шаг сопровождался чавканьем грязи. Ветки цеплялись за моё платье, как нищие попрошайки, а туман сгущался впереди, превращая деревья в призрачные силуэты. В какой-то момент я поняла, что больше не чувствую голода. И холода тоже не чувствую — он стал частью меня, постоянной, как биение сердца. Лес принимал меня в себя. Переваривал. Оборачивал коконом из тишины и мха. Я начала говорить вслух — просто чтобы услышать хоть какой-то звук, кроме шороха собственных шагов. — Знаешь, Нанаки, я ведь хотела сбежать. Мечтала об этом. Каждую ночь, вытирая тебе слюну, я представляла, как открываю дверь и ухожу в никуда. Как последняя трусиха. Как наш отец. И вот — пожалуйста. Вселенная услышала. Будьте осторожны со своими желаниями — это ведь он говорил, да? Папа, перед тем как исчезнуть? «Осторожнее с желаниями, доченьки, особенно с теми, что вы шепчете в подушку»? Лес молчал, но мне показалось, что где-то в вышине, в шелесте листвы, прозвучал смешок. Не злой. Скорее, ироничный. Я продолжала идти. — Знаешь, что самое смешное? Я всё равно скучаю по вам. Я здесь, неизвестно где, возможно, в предбаннике смерти, а думаю только о том, сменила ли мама тебе катетер. Не забыла ли. Не устанет ли она так, что сляжет рядом с тобой. Тишина была ответом. А потом тишина треснула. — Многие здесь говорят с отсутствующими, — раздался голос из тумана. — Но мало кто получает ответ. Ты, должно быть, особенная. Или просто очень, очень громкая. Я замерла. Сердце, мгновение назад вялое и разбитое, рухнуло куда-то в пятки, а потом взлетело к горлу. Голос был человеческим. Определённо человеческим — низкий, с хрипотцой, как у певца, который слишком много курил в юности. Но интонация... в ней сквозило что-то запредельно чуждое, какая-то ленивая обречённость, с которой вековое существо могло бы разглядывать бабочку-однодневку. Из тумана, словно проявившись на дагерротипе, выступила фигура. Я инстинктивно подалась назад, но ноги мои увязли во мху, и я осталась стоять, беспомощная, как жук на булавке. Он был высок. Очень высок, но не гротескно, не как Зверь из моего первого кошмара. Скорее, как дерево, выросшее в тесноте и оттого вытянувшееся к небу тоньше и изящнее собратьев. Бледная кожа мерцала в ядовитом лунном свете, как старая кость. Одет он был во всё чёрное, но это была не просто одежда — слои ткани, кожи, серебряных цепочек, перетекающих друг в друга, словно он закутался в собственную тень. Пиджак, расшитый выцветшими узорами, напоминавшими геральдику несуществующего королевства. Разодранные на коленях брюки, заправленные в высокие сапоги с пряжками в форме черепов. Но лицо. Лицо я разглядывала дольше всего, потому что оно притягивало и пугало одновременно. Острое, как лезвие, с высокими скулами, на которых плясали тени. Длинный, чуть искривлённый нос — не уродливый, а придающий лицу выражение вечной, циничной усмешки. И глаза. Они были разного цвета — один карий, тёплый, почти человеческий, другой серебряный, светящийся изнутри, как лужица ртути на чёрном бархате. Но больше всего меня поразили волосы — густые, иссиня-чёрные кудри, подстриженные в идеально ровное каре по самые уши. Они обрамляли его лицо, как тёмный ореол, как корона, выкованная из ночи. На этих кудрях, на ушах, на бровях, на губах, даже на тыльных сторонах ладоней — везде было серебро. Пирсинг — колечки, штанги, крошечные подвески в форме звёзд и змей. А под серебром — татуировки. Тёмные, почти чёрные, они змеились по шее, уходили под воротник, выглядывали из-под манжет. Символы, руны, письмена на языках, которых я не знала, и среди них — один-единственный иероглиф на внутренней стороне запястья, который я узнала. «Вор». — Ты... — прошептала я, и это прозвучало чертовски глупо. — Ты человек? Он моргнул — медленно, как ящерица, и его разноцветные глаза блеснули. — Какое разочарование. Я-то думал, твой первый вопрос будет пооригинальнее. «Где я?», «Как выбраться?», «Почему у тебя настолько безупречное каре, что я готова заплакать от зависти?» — что-то в этом роде. Но «человек ли ты?» — это банально, девочка-из-другого-мира. Очень банально, — он склонил голову набок, и кудри качнулись, как колокольчики на ветру. — Нет, я не человек. Это я говорю сразу, чтобы избежать неловких расспросов в будущем. Что я такое — это уже совсем другой вопрос, и ответ на него стоит дороже, чем ты можешь себе позволить. Я сглотнула ком в горле. У него был акцент, который я не могла определить, — не британский, не американский, не японский, но что-то от всех троих сразу, смешанное в коктейль из яда и мёда. — Айрика, — сказала я, сама не зная зачем. — Меня зовут Айрика. — Я знаю, — лениво отозвался он и вытащил из внутреннего кармана пиджака что-то блестящее. Яблоко? Нет, стеклянный шар размером с крупное яблоко, внутри которого кружился, переливался золотистый туман. Он подбросил его в воздух, поймал, подбросил снова. — Айрика, дочь профессора-востоковеда, который три года назад променял семью на библиотечную пыль и здешние тайны. Айрика, сестра Нанаки, которая заперта в собственном теле, как муха в янтаре. Айрика, которая так устала быть сиделкой, что согласилась бы променять свою жизнь на что угодно. И вуаля — ты здесь. Желание исполнено. От его слов у меня кровь заледенела. Он знал обо мне всё. Всё, до последней унизительной детали. — Откуда ты... — Я много чего знаю, — перебил он, и в его голосе прорезалась сталь. — Знания — моя валюта. Я коплю их, обмениваю, краду, если необходимо. Но я не разбрасываюсь ими просто так. Запомни это сразу, чтобы потом не было мучительно больно и обидно. Он запихнул шар обратно в карман и, заложив руки за спину, медленно обошёл меня по кругу, разглядывая так, словно я была диковинным экспонатом на блошином рынке. — Хм. Хороший материал. Пальцы длинные, музыкальные — наверняка играла на чём-то в прошлой жизни? Нет? Жаль. Глаза испуганные — это пройдёт со временем, если не сдохнешь раньше. Воля есть, но она задавлена чувством вины. Классика. Лес таких любит. Жрёт с особым аппетитом. — Кто ты? — перебила я, чувствуя, как внутри закипает злость пополам со страхом. — Как тебя зовут? Он остановился прямо передо мной, наклонился вперёд (я ощутила запах — дым, старые книги, что-то пряное) и улыбнулся. Улыбка была ослепительной и жуткой одновременно, потому что в ней читалось всё сразу: насмешка, угроза, приглашение и предупреждение. — Эйдан, — произнёс он, и от звука этого имени у меня что-то щёлкнуло в позвоночнике. — Просто Эйдан. Этого достаточно. Фамилии, титулы, звания — всё это суета. Я вор, бунтовщик, нежеланный гость в приличных домах и завсегдатай неприличных. Но для тебя — просто Эйдан. — Вор? — я ухватилась за слово, как за соломинку. — Что ты крадёшь? Деньги? Драгоценности? Он расхохотался. Смех его был похож на звон разбитого хрусталя — красивый и опасный. — Деньги! — фыркнул он, утирая несуществующую слезу. — Боже, какая прелесть. Дитя индустриального пригорода. Нет, Айрика, деньги здесь не ходят. Я краду гораздо более интересные вещи. Сны. Имена. Память. Чужое время. Однажды я украл у одного короля его корону, а у другого — его смерть, так что он теперь вынужден жить вечно, представляешь, какая незадача? Он говорил это так буднично, словно обсуждал вчерашний ужин. Моя голова шла кругом. — Если ты вор и бунтовщик, — медленно, тщательно подбирая слова, проговорила я, — значит, ты крадёшь у кого-то. У кого? Эйдан перестал улыбаться. Его разноцветные глаза сузились, и в них промелькнуло что-то тёмное, глубокое, как расщелина в земной коре. — О, у многих. У очень многих. Но в основном — у тех, кто считает себя хозяевами этого Леса. У тех, кто устанавливает правила и пожирает заблудших душ. У тех, кто... — он осёкся, словно сказал лишнее, и нарочито-небрежным движением поправил кольцо в брови. — Но это тебя не касается. Пока не касается. — Подожди, — я сделала шаг к нему, впервые за всё время проявляя инициативу. — Ты сказал «хозяева Леса». Значит, у этого места есть хозяева? Кто они? Как мне выбраться отсюда? Эйдан вздохнул, и в этом вздохе была вся скорбь мира. — Детка, ты не выбраться, — сказал он, и каждое слово было гвоздём в крышку моего гроба. — Ты здесь навсегда. Твоё тело там, в мире живых, уже, скорее всего, превращается в сосуд без души. Кома, кататония, называют по-разному. Твоя сестра, — тут он понизил голос почти до шёпота, — знает, каково это. Она уже проходила этот путь. Инсульт открыл ей дверь сюда, и она заглянула, но тело — упрямая штука — вытянуло её обратно. Не до конца, правда. Часть её души осталась здесь. Плата за вход. А ты... ты не заглянула. Ты вошла. И дверь захлопнулась. У меня подкосились ноги. Я рухнула на колени, прямо в холодную грязь, не чувствуя ни холода, ни влаги. Только пустоту. Огромную, всепоглощающую пустоту. — Нанаки... — прошептала я. — Значит, она правда была здесь? Значит, отец... — Отец твой — та ещё сволочь, — согласился Эйдан, присаживаясь передо мной на корточки. Серебро на его лице звякнуло. — Но сволочь умная. Он знал, на что шёл. Он заключил сделку. Я, кстати, был бы не против с ним поквитаться, — добавил он задумчиво. — Он задолжал кое-что одному моему знакомому. — Ты поможешь мне? — я вскинула на него заплаканные, красные глаза. — Ты знаешь Лес, ты знаешь хозяев, ты воруешь у них! Ты можешь помочь мне вернуться! Или помочь Нанаки! Или... — Стоп, стоп, трижды стоп, — он выставил перед собой ладони, и я заметила, что ногти у него покрыты чёрным лаком, на котором выцарапаны крошечные созвездия. — Во-первых, успокойся. Истерика — не та валюта, которую я принимаю. Во-вторых, с чего ты взяла, что я тебе буду помогать? Я открыла рот, но слов не нашлось. Действительно, с чего? — Ты помог мне тем, что просто заговорил, — выдавила я наконец. — Ты первый, кто здесь не пытался меня сожрать. — Лестный аргумент, — хмыкнул Эйдан. — Но недостаточный. Я не благотворительный фонд, Айрика-дочь-востоковеда. Я вор. А воры не помогают. Воры заключают сделки. — Тогда давай заключим сделку! — с жаром воскликнула я, хватая его за рукав пиджака. Ткань на ощупь оказалась холодной и странно шершавой, как засохшая чешуя. — У меня ничего нет, но я... я могу что-то сделать. Что-то для тебя. Ты же сам сказал, что папа тебе задолжал. Может, я могу отработать его долг? Или... Эйдан аккуратно, но твёрдо высвободил рукав из моей хватки. — Ты ничего не знаешь об этом мире. Ты беспомощна. Ты даже не представляешь, на что нарываешься, предлагая «сделку» такому, как я, — он поднялся, отряхнул колени и окинул меня долгим, оценивающим взглядом. — Но, — протянул он задумчиво, и в его серебряном глазу зажглась искра, — ты забавная. И у тебя есть потенциал. И, кажется, я знаю, кому можно тебя продать. — Продать?! — Метафора. Или нет. Я ещё не решил, — Эйдан отвернулся и, заложив руки в карманы брюк, пошёл в туман. Его тёмный силуэт начал таять, сливаясь с деревьями. Я, спотыкаясь, бросилась за ним. — Подожди! Ты просто уйдёшь? Вот так?! Ты не можешь просто взять и... — Я всё могу, детка, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — В том-то и прелесть моего существования. — Но ты даже не рассказал мне, где я! Что это за Лес? Кто его хозяева? Почему ты... — Ты задаёшь слишком много вопросов, на которые у тебя нет права получить ответ, — он резко остановился, и я едва не врезалась в его спину. Развернувшись, он посмотрел на меня сверху вниз, и между нами повисла пауза, полная электричества. — Я не рассказчик, Айрика. Я не гид по миру мёртвых. Я вор. Я краду. И если тебе так уж не терпится узнать, что здесь происходит, — узнавай сама. Выживи. Доберись до Сердца Леса. А там... посмотрим. — Сердце Леса? — повторила я, цепляясь за слова. — Что это? Эйдан закатил глаза — человеческий, карий, — и вздохнул. — Это место. Самое опасное и самое прекрасное. Центр этого проклятого лабиринта. Я там бывал. Пару раз. Еле ноги унёс, — он коснулся пальцем татуировки на шее, и мне показалось, что символы на мгновение засветились. — Если хочешь выбраться отсюда — иди туда. Если хочешь спасти сестру — иди туда. Если хочешь отомстить папочке — иди туда. Но туда не попадёшь без проводника, — он усмехнулся. — И без платы. — Я заплачу, — выпалила я. — Чем угодно. — «Чем угодно» — слишком широкое понятие, — Эйдан покачал головой, и кудри качнулись из стороны в сторону, как маятник. — Но я запомню твоё предложение. Возможно, когда-нибудь я приду за тобой и потребую оплату. А пока, — он протянул руку и вытащил из воздуха (буквально из ниоткуда, из сгустившейся тени) маленький кинжал. Рукоять его была обмотана чёрной кожей, а лезвие, узкое и острое, отливало синевой. — Держи. Я нерешительно взяла оружие. Оно оказалось неожиданно лёгким и тёплым на ощупь, словно долго пролежало на солнце. — Это подарок? — прошептала я, разглядывая руны, выгравированные на лезвии. — Нет, — Эйдан усмехнулся. — Это кредит. Вернёшь с процентами. Им можно убить мелкую нежить и открыть пару запертых дверей. Большего от меня сегодня не жди. Я сделала первый шаг. Навстречу неизвестности. Навстречу чёрным стволам и шепчущему туману. Кинжал в руке слабо светился, отбрасывая призрачные блики на мох. Где-то глубоко под землёй ухнуло, заворочалось что-то огромное и древнее. И в этом звуке мне почудился смех Эйдана — ироничный, опасный, полный невысказанных обещаний. Лес принял меня навсегда. Игра началась. Дорогие мои соучастники по блужданиям в чаще. Вот мы и встретились снова. Айрика не проснулась, и её путь только начался. Эйдан вошёл в повествование именно так, как должен был: не спаситель, не злодей, а нечто среднее — вор с разноцветными глазами и карманами, полными чужих судеб. Он будет раздражать вас, очаровывать, бесить и интриговать. Это его работа.