Взять обеими руками

Макс испытывает… интерес. И то вряд ли, на самом деле, стоит называть это словом «испытывает», как-то слишком громко, серьезно. Испытывать можно боль, или страх, или неудобство управления картом закоченелыми пальцами. Можно испытать паническую атаку. Это… не такое чувство. Несопоставимое. Дело в том, что на Шарля просто невозможно не обратить внимание: если он смеется — то громче всех; если плачет — то навзрыд; если его глаза блестят — то ярче, чем у всех остальных малолетних проклятых картингистов вместе взятых. Просто Шарль Леклер такой живой, что это невозможно игнорировать, он такой яркий, ни в чем себя не стесняющий, открытый, смеющийся и неумело шутящий сам. Куда бы ты не посмотрел, ты все равно увидишь его: в анфас или в профиль, может быть, его неширокую спину или крошечную ногу, — Господи, какой у него вообще размер ноги, ему что шесть лет, — ты все равно неминуемо споткнешься взглядом о профиль Леклера, о странный красно-белый флаг за его спиной, о неправильное произношение согласных, о французский акцент. Шарль Леклер сияет, поэтому его невозможно игнорировать, — Макс знает о чем говорит, потому что он пытался. Не разговаривать с ним, не улыбаться ему, не радоваться, когда Леклер выигрывает какой-то локальный чемпионат в Европе. Любое его, Ферстаппена, начинание терпит колоссальный провал, так что в какой-то из дней он перестает сопротивляться. Бог с ним, с чертовым Шарлем Леклером, если хочет быть самым счастливым — пусть будет. Его дело. В конце концов, глупый Шарль никак не относится к нему, а он сам никак не связан с противоестественно довольным Леклером, так что плевать, какая разница. Максу и без этой головной боли есть чем заняться: покорить Эверест, жонглируя горящими факелами и исполняя национальный гимн Китайской народной республики проще, чем заслужить одобрение отца. Даже если потратить на оба этих варианта одинаковое количество времени. — Пр-р-ривет! — «Р-р-р». Картавый на французский манер Шарль. — Ты был просто невер-р-роятен сегодня, Макс! — он такой довольный, что инстинктивно хочется прищуриться. — Вот бы мне тоже когда-нибудь суметь пр-р-ройти шестой повор-р-рот, как ты. Никто не говорит с таким акцентом, как он. Уши Макса Ферстаппена натренированы вычленять это французское кошачье рычание из толпы скольки угодно голосов. — Ага. Спасибо. Любой бы после такого сухого ответа отошел бы и прекратил бессмысленный разговор. Любой, кроме Шарля Леклера, который лип к нему, как банный лист. — Это очень впечатляет. Настоящее мастер-р-рство! Макс финишировал первым. Он был самый быстрым, ловким, маневренным сегодня. Не только сегодня. Стоя на подиуме сегодня он слышал, как люди скандировали его имя. Но он все равно выглядит проигравшим на фоне счастливого, легкого, светящегося Леклера, стоящего ниже. Ферстаппен гнал быстрее всех, но все равно чувствует себя в тени улыбающегося мальчика. Отец, видимо обративший внимание на то, как изменилось выражение его лица, подходит тихо, но уверенно: — Что у вас? — Ничего. Йос не поверил, — сомневаться в этом не приходится ровно нисколько. Он, со своими прищуренными глазами, выглядел отстраненным и даже немного безразличным, но Макс знал, что это неправда. Отец ни за что в жизни не принял бы одно жалкое брошенное буквально через плечо «ничего» и пошел бы дальше: это не в его стиле. Его гребанный стиль скорее под угрозой ночевки на улице заставить Макса раз за разом выдавливать карт Леклера за пределы трассы или целенаправленно врезаться в него снова и снова, — Господи, снова и снова: этап, месяц, турнир, год, сколько понадобится, — пока они с Шарлем не возненавидят друг друга до конца жизни. Ферстаппен настраивает себя на этот тяжелый, разрушительный, абсолютно опустошающий разговор с Йосом всю дорогу домой, ковыряя собственные пальцы и отрывая заусенцы на них, но по приезде его ждет то, во что он даже не сразу может поверить: — Слушай, я понимаю, тебе пятнадцать, гормоны, половое созревание… все в порядке. Если хочешь, можешь трахаться с улыбающимся французским мальчиком-гонщиком, или откуда он, этот картингист… Боже, какая нахрен разница. Единственное, о чем я прошу тебя, Макс: предохраняйся и не будь жестоким — никакого насилия. — Его голос становится мрачным: — Если я, не приведи Господь, узнаю, что ты замешан в истории с принуждением или чем-то таким… тебе не сможет помочь даже мать. Понял? Он тупо кивает. Полчаса назад Макс еще сомневался в том, что ему дозволено говорить с Леклером, Боже, разумеется, никакого насилия, он никогда бы не поступил так. —… пока это не создает проблем на треке, пока у тебя есть результат… — продолжает отец, проходя на кухню, — это… несущественно. Мне все равно. Макс с недоверием смотрит в ответ, но, кажется, это правда, потому что Йос принимается за домашние дела: — Сегодня хочешь пасту или тушеные овощи? Это просто невозможно. Невероятно. Потрясающе. Отчетливая, понятная мысль проясняет голову: можно быть рядом с Шарлем, если прилично, приемлемо выступать. Отец не будет против, если результаты будут удовлетворительными. Макс бросается в гущу чемпионатов младших серий с таким усердием, которого ранее не испытывал никогда: ему можно, — можно, можно, охренеть просто: можно, — проводить время рядом с Леклером, если он будет достаточно хорош. Господи, мысль о награде в виде разговора с Шарлем заставляет Макса Ферстаппена практически подпрыгивать на месте от нетерпения. Можно. Можно. Можно. На следующем маленьком чемпионате Макс одержим идеей обогнать Леклера, чтобы иметь возможность поздравить его со вторым местом. Он не уверен, что смог бы объяснить это хоть кому-нибудь, если честно, но в его мире это правда имеет смысл: если Макс не придет первым, он вообще не сможет обменяться даже парой слов с ним, а Ферстаппен представлял себе их настоящий полноценный разговор последние полтора месяца, так что он обязан победить любой ценой. В груди перехватывает дыхание. Настоящий разговор, может быть, поздравление, может быть, какая-то штука, несмотря на то, что у Макса просто ужасные социальные навыки. Что угодно. После гонки какой-то неизвестный мужчина подходит к нему с микрофоном: — Очень агрессивный стиль пилотирования, Макс, это… впечатляет. — Подобрать слово явно требовало усилий. — Это новая стратегия или ситуативно принятое решение? Макс переводит взгляд на хмурящегося Леклера, который стоит чуть поодаль. — Это спорт, только и всего. Мужчина-журналист не выглядит сильно впечатленным, но это не имеет никакого значения, потому что Ферстаппен наконец-то может подойти к Шарлю и заговорить с ним. Сам. — Пр-р-ривет. — Буквально всегда улыбающийся Шарль… не улыбается. Кивает головой и тут же отводит взгляд. Противоестественно. Неправильно. — Шарль? — Ты не прав. Это неправильно. Нечестно. Я не против проиграть… но ты поступил нечестно. Ты должен был оставить мне место. Макс чувствует себя потерянным. Он открывает и закрывает рот, не зная, что сказать. Подходящие слова на английском никак не идут в голову. Je begrijpt het niet. Je bent niet in staat het te begrijpen. Губы поджимаются в иррациональной обиде. Шарль, конечно, не виноват в этом, но… Неожиданно для самого себя Ферстаппен выдает: — Да пошел ты. Глаза Леклера распахиваются от не до конца понятной эмоции: — Пошел ты сам. Макс сжимает кулаки. Непонятно на что он вообще рассчитывал. Идиот. Он чувствует злость. Шарль отворачивается и уходит. Остатки выдержки не позволяют ему крикнуть в спину какие-нибудь обидные слова. После чего они вообще не разговаривают полтора гребанных года. Не заходят дальше дежурного «Отличный результат» и «Поздравляю». Весьма…посредственно. Без радости или восклицательных знаков. Все меняется, когда отец Шарля, господин Леклер, к сожалению, оказывается болен. Шарль снова выглядит… как тогда. Разбито. Он финиширует на одном из этапов «Формулы-3» третьим — стоит на подиуме и выглядывает в толпе взрослого мужчину в очках, который раньше сопровождал его практически на каждом заезде. Макс смотрит на него и чувствует какую-то горечь во рту, невыносимое чувство… жалости. Эрве Леклера сегодня нет. Плечи Шарля опускаются. Впервые за все эти месяцы Макс прячется от разыскивающего его отца. Не говоря ни слова, он утешает парня, как ребенка, который невыносимо больно ударился. Гладит потной и липкой рукой по спине, пока Шарль с закрытыми глазами прижимается к нему в поисках непонятно чего. Этот день их сближает — когда Леклер отстраняется, он тихо бормочет себе под нос: — Спасибо. Макс молчит: сложно представить себе, что он мог бы сказать в ответ. — Hou je taai. Проявляй стойкость. Будь… выносливым. Шарль кивает, не поднимая взгляда: — По французски говорят prends ton courage à deux mains. Дословно это значит: «возьми свое мужество обеими руками». — Хорошие слова. — Ага. Макс думает о том, как красиво Шарль говорит по-французски. Что-то изменилось. — Ты больше не картавишь. Леклер усмехается: — Что? — Раньше ты протягивал р-р-р, говорил, как сказать… как француз. Шарль пожимает плечами: — Научился. Ферстаппену кажется смешным, что сейчас, когда мир Шарля рушится на его глазах, они обсуждают то, как его акцент стал менее заметным. — «Взять свое мужество обеими руками», да? — Макс слышит, как Йос выкрикивает его имя. — Кажется, сейчас самое время. — Спасибо. — Глупо повторяет Леклер: — Самое время. Макс выходит из-за гаража, оглядываясь. Он никогда не поймет, что чувствует Шарль: будь его отец болен… Господи, какой ужас. Нельзя. Так нельзя. Одна часть, самая страшная, противная часть, которую он прячет от всех нашептывает ему: «Ты не был бы так раздавлен. Ты был бы… …рад». Это самая страшная мысль, которая приходила ему в голову. Максу страшно, стыдно, противно от самого себя. Потому что он знает, что это правда. — Вот ты где. Я тебя искал. — Извини, отец. Он не останавливается, даже не сбавляет шаг. Макс тихо следует следом. Пришло время взять свое мужество обеими руками. Сейчас. — Ты говорил, что… — Йос не замедляется. Приходится его нагнать, чтобы не кричать на всю округу: — Ты говорил, что я могу дружить с Леклером, если у меня будут удовлетворительные результаты. Это все еще так? Он старается сделать свой голос безразличным. Пустым. — Дружить? Ну, попробуйте дружить, хах, — отец смеется. — Никто не смог. — В воздухе повисло: «И вы не сможете». Черта с два. — Поддержи его. — Йос приподнимает бровь: — Нет более жалкого зрелища, чем брошенный щенок. Макс душит в себе порыв начать скандал. Не сейчас. Сейчас никак нельзя. Следующие месяцы Ферстаппен учится балансировать между «можно» и «нельзя», стараясь не разочаровать отца. Не разрушить то, что у них есть с Шарлем. Эта…дружба. Тонкая и хрупкая. Построенная на личной трагедии. «Можно»: побеждать. Быть первым. «Нельзя»: делать это слишком агрессивно. Выдавливать карт Шарля с трека. «Можно»: обнимать Леклера после заездов в пустом гараже. «Нельзя»: попадаться на глаза отцу. На каждое крошечное «можно» появляется с десяток «нельзя». Ничего страшного: он держит свое мужество обеими руками. Это временно. «Можно»: соревноваться с Шарлем. Побеждать его на треке. Малодушно он говорит себе, что проиграть Леклеру на самом деле тоже можно, просто это значит, что потом с ним нельзя разговаривать, чтобы отец не ругался. «Нельзя»: очаровываться Шарлем. В глубине души Макс очень хочет очароваться им. Шарль снова начинает едва заметно улыбаться, замечтавшись, и это выглядит просто потрясающе. Дважды в год Ферстаппен уступает ему позицию только для того, чтобы увидеть его улыбку. Даже если после этого не может поздравить его. Хотя бы так: увидеть издалека. На выступления Шарля все чаще приезжают его братья и ещё один парень, который, кажется, близок с их семьей — ещё один француз. — Ты уступил. Я видел. — Он просто был лучше. Йос хмурится: — Нет. Не смей лгать. Они спорят в машине. В конце концов, Йос просто оставляет его на чертовой заправке и Макс плачет в туалете, пока ждет, что за ним приедет мать. Да пошел он. Первая за несколько месяцев настоящая улыбка Шарля того стоила. Отец может ненавидеть его сколько угодно. Дома он говорит: — Ты уступил ему. Признай прямо сейчас. Макс пожимает плечами: — Уступил. Я ненавижу этот спорт. Я хочу уйти. Зубы отца скрипят от злости: — Mislukkeling. — Lafaard. Пощечина. Лицо Макса горит огнем — отец не пожалел силы. В глазах предательски собираются слезы скорее от обиды, чем от боли. — Не смей даже смотреть на него. Макс молча встает из-за стола: — Я тебя ненавижу. — Хорошо. Это хорошо. Думай об этом, когда в следующий раз сядешь за руль. Макс выигрывает чемпионат «Формулы-3». Едва ли успевает пройти месяц, когда он подписывает контакт с «Формулой-1». Шарль практически бежит к нему: — Макс! Это просто… невероятно! Я… я так рад за тебя! Ферстаппен впервые не оглядывается, когда они начинают разговаривать. — Я буду ждать тебя там, слышишь? Ждать, когда тебя подпишут. Соглашайся на любой драфт, Шарль, хорошо? — Нет, — щеки Леклера красные из-за ветра. Его челка мечется из стороны в сторону: — Я буду выступать за Ferrari. Буду чемпионом в красном, — он смеется. — Берегись. Макс прижимает его к себе. — Да. Осталось немного. Ты… ты все еще держишь свое мужество…? — Двумя руками, да. А ты? — Чувствую это, как никогда. Макс закрывает глаза. Крошечным, едва заметным, движением он наклоняет голову и… …ц-е-л-у-е-т Шарля Леклера. Это длится секунду: смазанное прикосновение его холодных из-за ранней весны потрескавшихся обветренных губ и уголка лягушачьего практически синего от холода рта Шарля. Это лучшее, что Макс Ферстаппен чувствовал в жизни. Шарль открывает рот. Теперь он кажется красным не только из-за ветра. — Ты — лучший. — Все естество Ферстаппена противится: удовлетворительный. Терпимый. Приемлемый. — Поэтому они тебя выбрали. Я тоже пройду, слышишь? Слушай, что я говорю. Макс… Леклер практически задыхается, пытаясь подобрать слова, но их прерывают: — Прилично. Вот что происходит, если не уступать. — В глазах Йоса собираются морщины от широкой улыбки: — Господин Леклер. — Он кивает. — Пошли, — это обращение уже к Максу. Он не злится. В машине повторяет слова, которые когда-то уже говорил: — Если хочешь, можешь развлекаться. Пока у тебя есть результаты, остальное меня не интересует. Месяцы Макс готовился к тому, что ему придется зубами выгрызать себе возможность находиться рядом с ним. Готовился к ссоре, к скандалу, к обвинениям, возможно, драке. Когда отец позволяет ему… это чувствуется победой без единого выстрела. — И я буду. — Вы спите? Макс отворачивается, пряча лицо. Йос смеется. Правда в том, что ему хочется. До зуда, до раздражения. Он прикасается к себе, думая о Леклере, ещё с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать. О красивых глазах Шарля. Об очаровательной улыбке Шарля. О длинных тонких пальцах Шарля. О крошечной, детсадовской ноге Шарля. О его смехе. Ямочке на подбородке. Маленьком шраме на брови. У Макса были годы, проведенные в качестве молчаливого наблюдателя; годы, когда он не мог подходить к нему, а мог только смотреть-смотреть-смотреть. Он сможет воссоздать лицо Шарля Леклера по пикселям. — Не влюбляйся. — Отец звучит серьезно. — Это уничтожит тебя. Правда… — Кажется, он говорит это не из-за природного паскудства, а из чего-то другого: — Макс. Не позволяй себе провалиться в чувство к другому гонщику. Это разрушит тебя. Макс кивает. С этой задачей он справится. Не утонуть в любви к Шарлю Леклеру. Плевое дело — ничего не стоит. Так даже будет проще. — Ты мне нравишься, — говорит Шарль, когда они зажимаются в углу моторхоума на первом этапе Ферстаппена в высшей серии. — Я… я пока не готов. Шарль… — Ничего не говори. — Леклер целует его. Больше в тот день они не говорят, найдя более интересное применение ограниченному свободному времени. Шарль позволяет обнимать себя, прижимать его очерченную талию, обхватить его плечи руками. Снять с него футболку. Коснуться его груди. Поцеловать. Оставить неумелый засос под ключицей. Увидеть, как Шарль закатывает глаза и сбивается с дыхания, стоит только коснуться его члена. Услышать, как он невольно переходит на французский, потому что языки смешиваются у него в голове. Шарль позволяет ему все, и Макс берет все это жадно, как утопающий. Леклер такой красивый, такой нежный, такой чувственный. Идиллия разрушается в самый обычный день, тихий, ничем не примечательный. — Отца больше нет, — ломающимся голосом говорит Шарль. — Он ушел, Макс. Я… мне пришлось… я ему солгал. Последнее, что я сказал ему… — Макс подрывается из-за стола, прижимая трубку к уху: — …мои последние слова ему. Я солгал. Ферстаппен больше всего на свете жалеет, что не может оказаться в Монако. Отец не отпустит его ни за что на свете. Он не может сбежать с этапа гребанной «Формулы-1». — Шарль. Шарль. Остановись. Шарль. Ему так больно за него, как никогда не было. А потом Макса ледяной водой окатывает другая мысль — ему больно и за себя тоже. Ему хочется, что бы его отец был таким же, как у Шарля. Борющийся с болью, болезнью, отчаянием Эрве Леклер все еще был лучшим отцом, чем Йос. Какого-то хрена. Они проходят через это вместе. Ну, насколько это возможно вместе, когда между ними тысячи километров и разные часовые пояса. А потом Шарля задрафтовывает Ferrari. Это второй лучший день в жизни Макса Ферстаппена. Они вместе проводят каждый этап. Соревнуются, как в детстве, только теперь на серьезных машинах. Шарль продолжает очаровывать всех, кто встречается ему по пути. Люди любят его: они скандируют его имя, создают огромное количество фанатского контента — рисунки, плакаты, брошюры, ещё какую-то херню. Ferrari снимают каждый его шаг. Вздох. Ловят каждое его слово. Все просто замечательно. Они вместе выступают, вместе возвращаются в отель, едят за одним столом, трахаются в одной кровати, а потом расходятся по своим номерам — это идиллия, сказка, о которой Макс мечтал с раннего юношества. Пока однажды, в какой-то совершенно обычный день Шарль не остается в его номере, пока Ферстаппен в душе. — Ты здесь? — Кажется, это звучит гораздо более грубо, чем он хотел бы. Это не ссора. Не конфликт. Это… прощупывание границ. У них не было времени обсудить все это детально. — Эм, да? Здесь. Отцовский голос все еще отчетливо звучит в голове: «Не влюбляйся. Макс. Не позволяй этому разрушить тебя». — Ты собираешься идти в свой номер? Шарль хмурится. Через секунду морщина между его бровями разглаживается: —… а. Извини. Я думал, что нравлюсь тебе. Потом извиняется ещё раз, сбивчиво складывая свои вещи в кулак, улыбается. И уходит. Это ощущается как вылет в отбойники на последнем круге. Как лопнувшая шина за пятьдесят метров до финиша. Так, будто Макс только что все разрушил. То, что защищал, оберегал, прятал годами. То, что спасало его в самые мрачные и тяжелые дни в родительском доме. То, что делало его лучшим человеком, чем раньше. Макс впервые чувствует себя, как отец. Неспособным удержать в руках то, что любишь. То, к чему нужно относиться с трепетом, с нежностью, с уважением. Ферстаппен бросается вслед: — Шарль! Открой. Пожалуйста, слышишь, открой, — он барабанит рукой по двери номера. — Шарль! Он готовился к этому разговору с Леклером всю жизнь. Все его мужество в его собственных руках. В кулаке, которым он стучит в дверь. — Пожалуйста. Дай мне сказать. Темная макушка едва заметна в открывающемся проеме. Макс заталкивает его в номер: — Ты мне нравишься. Я должен был сказать ещё тогда, когда ты сказал. На своем первом гран-при. Сожалею, что не сказал тогда. Глаза Шарля красные. Дурак. —… я сожалею, правда. Конечно, ты мне нравишься. По-настоящему. Это случилось… давно. Много лет назад. В картинге. Помнишь, ты сказал… — Макс… — Нет. Шарль, я… godverdomme , послушай! Ты мне нравишься… я просто не умею. Я, — он тяжело вздыхает: — я не умею. Я хочу быть твоим парнем, держать тебя за руку, как нужно, быть… хорошим парнем. Дай мне научиться. Покажи. Я хочу… просто, я не знаю как. Шарль обнимает его. Господи, это ощущается так правильно. — Ты тоже. Ты тоже мне нравишься, Макс. Это… ничего. Любить не так просто, как… остальное. Физиологическое. — Слово «секс» висит в воздухе. Для этого действительно особого ума не надо. — Мы разберемся, хорошо? Вместе. Мы на одной стороне. — Ты мне нравишься. — Он повторяет, как идиот. — Не сомневайся в этом. Ты можешь сомневаться в чем угодно, Шарль Леклер, только не в этих словах. Я не умею это показывать. И правильно себя вести. И, вероятно, я — худший парень, которого можно представить. Но я хочу быть твоим парнем. Как нужно. Таким, которого ты заслуживаешь. Шарль приглушенно смеется: — Несмотря на трудности? — Несмотря на трудности, — Макс обнимает его сильнее, — потому что я держу свое мужество обеими руками.