Mockingbird squad

Тело горело так, словно его живьём засунули в доменную печь. Он лежал на чём-то мягком. Однако эта мягкость казалась обманчивой, неправильной. К такому он не привык. Он привык к жёсткому деревянному полу, к земле, к… В голове липкая вата. Язык будто нашпигован гвоздями и едва поворачивается. Веки не разомкнуть — они тяжелее свинца. Любая попытка открыть глаза заканчивается новой вспышкой боли по всем мышцам. Когда наконец удаётся это сделать, мир распадается на цветные размытые пятна. Издали слышен крик. Не его, не человеческий. Это сойки. Зрение постепенно возвращается, и цветные пятна превращаются в серых птиц. Они кружатся над ним, хрипло вскрикивают, и их крики сменяются на смех. А затем они взмахивают крыльями и меняют цвет. Розовеют. Становятся птицами, которых он видел на Арене. Птицами, которые убили Мейсли Доннер. И теперь становится понятно, чьи крики разносили сойки — её. Но тогда он был рядом с ней. Он был с ней до тех пор, пока она не умерла. И вдруг розовые птицы складываются в одну огромную тварь с клювом, подобным игле. Она наклоняется к нему. Ему хочется кричать. Но рот зашит. Кто зашил? Когда? — Мама! — его голосом кричит птица. Он открывает глаза. Ни Арены, ни соек. Лишь белый потолок. Высокий. Даже несмотря на вату в голове он понимает — это не его комната. Не его дом. Но где он? — Он проснулся, — кто-то говорит совсем рядом, и он чувствует, что чья-то тёплая ладонь сжимает его. Повернув голову, он замечает её. Ленор Дав. Она сидит перед ним на стуле со спинкой. Её волосы спутаны, под глазами тёмные круги. Она смотрит на него. Живая. Настоящая. — Ты жива? — он с трудом размыкает губы. Ленор наклоняется. Её губы касаются его лба — сухие, потрескавшиеся, но живые. — Да, — шепчет она. — И ты тоже. Она плачет. — Ты проспал три дня, — произносит Ленор Дав дрожащим голосом. — В тебя влили столько снотворного, что хватило бы на весь Дистрикт. Мистер Марч сказал, что если бы не это, ты бы сошёл с ума… Хеймитч пытается сесть. Мир плывёт, но он заставляет себя держаться, опираясь свободной рукой о диван. — Что произошло? — спрашивает он. Собственный голос всё ещё чужой, далёкий, но уже узнаваемый. — Почему вы накачали меня снотворным? Я видел во сне, что ты умерла. И мама… Ленор Дав молчит. Опускает взгляд. Её пальцы вцепляются в его так, что костяшки белеют. — Ленор Дав, — требовательно говорит Хеймитч. — Твой дом, — говорит она тихо. — Он… сгорел. И твоя мать… — она всхлипывает и закрывает лицо рукой. Хеймитч замирает. В голове — пустота. Белый шум. — После того, как тебя объявили победителем… ночью дом воспламенился… а твоя мать и Сид спали… я отправилась на помощь, как только услышала, но не смогла их вытащить. Балка завалилась. Они были заблокированы со всех сторон… — Мама, — выдыхает он. Без вопроса. Без надежды. — Прости меня. Я не спасла их. Я пыталась, но не смогла… Голос Ленор обрывистый, резкий. — Миротворцы, которые пришли позже, назвали это несчастным случаем, — продолжает она. — Я ничего не сделала с этим, Хеймитч… — Ты не могла, — повторяет Хеймитч механически. — Бёрдок вытащил меня насилу. Он поднимает глаза и отодвигает её ладонь от глаз. Ленор смотрит прямо на него. — Он вытащил меня через заднюю стену, когда крыша уже рушилась. Я была без сознания. Он откашливал из меня дым четыре часа. Если бы не он… — Бёрдок, — Хеймитч пробует имя на вкус. — Бёрдок вытащил тебя? — Бёрдок вытащил меня, — подтверждает Ленор. — А потом мы вместе оттаскивали тебя от дома, когда ты вернулся. Ты ринулся туда, хотел сгореть с ними, но мы не дали… Она снова берёт его за руку. — Это не победа, Хеймитч. Это не поражение. Это просто… продолжение. — Где мы? — спрашивает Хеймитч. — Если мой дом сгорел, где я нахожусь? — В твоём новом доме, — Ленор почти улыбается. — В Деревне Победителей. Ведь каждый победитель поселяется здесь. Он оглядывается. Потолок. Стены. Окно. Мебель. Всё чужое, чистое, ненужное. Просто, но изящно — в духе капитолийцев. Ему выделили дом за победу. За то, что он убивал. Спасибо, Капитолий. Он поворачивает голову. В комнате — люди. Много. Кто-то сидит на полу, кто-то около подоконника, кому-то достался ещё один стул, который не успели заменить на капитолийское барахло. Их тени падают на стены. Хеймитч щурится, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова гудит, перед глазами всё ещё плывёт, но он узнаёт их всех. Джейден Хоторн стоит у входной арки, скрестив на груди руки. Брови сведены, губы сжаты — он выглядит так, будто готов задушить любого, кто войдёт без спроса. Блэр сидит на корточках у печи в рубашке на два размера больше его — в той самой, в какой он был на Жатве. Кларк Кармайн стоит у стены и точит нож о ремень. Беззвучно. Методично. На его лице не читается ничего — ни страха, ни жалости, ни надежды. Тэм Эмбер крутит меж пальцев шестерёнку. Он мнит себя будущим механиком. Его руки помнят каждую деталь. Братья Ченсы. Трое. Они стоят у окна, плечом к плечу. Пол, Том и Джо. Сыновья шахтёра, забулдыги Ченса. Их четвёртый брат, Вудбайн, погиб на Жатве в этом году. Его не забрали на Игры. Его убили раньше, поскольку он посмел бежать. Пол — старший из оставшихся — сжимает спинку стула так, что дерево трещит. Меррили Доннер сидит на ещё одном стуле, как королева. Её сестра-близнец, Мейсли, умерла на Арене у Хеймитча на глазах, поэтому он знает, что эта девушка, как две капли воды похожая на неё, всего лишь её сестра. Меррили не плачет. Она просто сидит и смотрит в пол. Пустыми глазами. И в центре всего этого — на перевёрнутом деревянном ящике — Бёрдок Эвердин. Правая рука на перевязи. Губа разбита. Под глазом — синяк, который уже начал желтеть. Но он смотрит на Хеймитча так, будто командует парадом в Капитолии. В комнате тихо. Слышно только, как Кларк точит нож. — Что вы… — Хеймитч сглатывает. Горло пересохло. — Что вы все здесь делаете? Ленор Дав отвечает первой: — Бёрдок и Блэр помогли мне дотащить тебя сюда, пока ты спал. Ты очень тяжёлый. А ещё миротворцы начинали злиться, что мы там ошиваемся. — Меррили принесла снотворное из лазарета, — добавляет Ленор тише. — Без него ты бросался в огонь. Хеймитч закрывает глаза на секунду. Когда открывает — в них нет ничего, кроме усталости. — Уходите, — говорит он. — Все. Я не хочу никого видеть. Никто не двигается. — Вы не слышали? — голос срывается на фальцет, а потом снова падает в хрип. — Уходите. Пошли вон! — Хеймитч… — Ленор кладёт руку ему на плечо. — И ты тоже! — Он отталкивает её руку. Слишком резко. Слишком больно. — Уходи. Я не хочу, чтобы ты… Он не договаривает. Потому что правда — в горле. Правда — в том, что он виноват. Это из-за него миротворцы устроили чистку. Это из-за его победы, из-за его трюка на Арене сожгли его дом. Убили его мать. Его брата. Если друзья останутся рядом — Капитолий расправится и с ними. В углу Пол Ченс вжимается в стенку. Он понимает гнев. Он уже потерял одного брата. Он не хочет терять ещё и друзей. Но никто не уходит. Меррили не поднимает глаз. Тэм продолжает крутить шестерёнку. Кларк точит нож. — Уходите! — кричит Хеймитч, и голос его ломается. — Я сказал — уходите! Я не хочу вас видеть! Оставьте меня одного! Он сжимает одеяло в кулаках. Дышит тяжело, прерывисто. Ленор смотрит на него. В её глазах — не обида. Не жалость. Понимание. — Мы не уйдём, — говорит она тихо. — Ты можешь кричать сколько хочешь. Но мы не уйдём. Мы ведь с детства вместе, и мы не оставим тебя. Тут Бёрдок поднимает руку. Тишина в комнате становится почти абсолютной. Лишь прерывистое дыхание Хеймитча раздаётся в зале. Эвердин встаёт. Он делает два шага и садится на край дивана, вплотную к Хеймитчу. Так близко, что в ноздри ударяет едкий запах дыма. — Ты закончил? — спрашивает Бёрдок. Не зло. Спокойно. Хеймитч смотрит на него. Он помнит Бёрдока с детства. Помнит, как они дрались в шахте кусками угля. Помнит, как Бёрдок пел под гитару — и даже тогда, мальчишкой, его голос заставлял старых шахтёров плакать. Но сейчас Бёрдок выглядит иначе. Старше. Жёстче. В нём есть что-то, чего Хеймитч раньше не замечал. Или замечал, но не понимал. — Я не закончил, — отвечает Хеймитч. — Убирайся вместе с ними. — Я не уйду. — Я сказал — убирайся! — Хеймитч хочет его оттолкнуть, но руки не слушаются. — Или я ударю тебя. Бёрдок не двигается. — Я слышал, как они кричали, — говорит он. Хеймитч замирает. — Твоя мать. Твой брат. — Бёрдок не отводит взгляда. — Я был там. Я побежал к вашему дому, когда начался пожар. Я слышал, как они кричали изнутри. Я ломился в дверь, но она была завалена. Я ничего не мог сделать. Пауза. — Я слышал, как твой брат звал маму. А потом — тишина. Хеймитч не дышит. — Их смерти на моих плечах, — Бёрдок кладёт левую руку ему на плечо. — Но я рад, что хотя бы её я вытащил. — Он кивает на Ленор. — Хотя бы она не сгорела. — Я не помню, — шепчет Хеймитч. — Я не помню, как ты… как мы… — Ты отключился, — Бёрдок почти улыбается. — Ты весишь как чёртова гора, Эбернети. Мы с Блэром чуть спины не надорвали. Хеймитч молчит. Впервые за несколько минут он не кричит. Не злится. Не хочет, чтобы все ушли. Он просто сидит и смотрит на свои руки. На ладони, которые убивали и которые не смогли защитить. — Мы все видели, что Капитолий не показал некоторые кадры с Игр, — Бёрдок обращается теперь не только к Хеймитчу, но и ко всем в комнате. — Что-то резко обрезали, делая вид, будто это технические неполадки, что-то откровенно удаляли в прямом эфире. Его голос — тихий, но пронзительный. Как струна. — Но хуже всего не это. Я был у морга. Там всё оцеплено миротворцами, но один парнишка оттуда сказал, что тело Луэллы было изуродовано. Совсем не так, как она выглядела, когда погибла. Все видели, как она умерла от ядовитых цветов. Все видели, что с ней стало. Но то, что привезли её семье… это тело будто не её. Зачем так уродовать эту девочку? Хеймитча бросает в холод. — Зачем? — повторяет Меррили. Её голос — шёпот. — Чтобы запугать, это же очевидно, — Бёрдок пожимает плечами. — Чтобы показать: Капитолий может сделать с нами всё, что захочет. Даже после смерти. Чтобы замолчать свои поражения. Президент Сноу уже похвалился, что Пятидесятые Игры прошли с «беспрецедентным уровнем зрительского интереса», — продолжает Бёрдок. — Это цитата. Он сказал, что Квартальная Бойня войдёт в историю как «триумф человеческого духа». А я скажу вам так: это было не триумф. Это была бойня. И мы в ней были не зрителями. Мы были мясом. Он переводит взгляд на Хеймитча. — Если мы сейчас поддадимся Капитолию, если каждый из нас разойдётся по своим углам и будет бояться — мы потеряем себя. Не только тех, кого убили. Себя. — И что ты предлагаешь? — Хеймитч смотрит прямо на него. — Бунт? Ты помнишь, что делают с бунтовщиками? Хочешь, чтобы кого-нибудь ещё сожгли, как мою семью?! — Нет, — Бёрдок качает головой. — Но именно в это непростое время нам надо сплотиться. Дистрикты стравливают друг с другом. А наш истинный враг не здесь. И мы должны держаться друг друга, заботиться друг о друге, что бы ни случилось. — Мы и так вместе, — бормочет Блэр из своего угла. — Нет. — Бёрдок поворачивается к нему. — Наше единство должно стать нашей опорой. Нас должны бояться. Он достаёт из кармана перочинный нож. Маленький. Старый. С костяной ручкой. — Ты лишился семьи, Хеймитч, — Бёрдок говорит тихо. — Я предлагаю тебе новую. Не ту, которую дают по рождению. Ту, которую выбирают сами. — Клятву на крови? — Хеймитч кривится. — Это честно. — Бёрдок смотрит на лезвие. — Капитолий подписывает договоры чернилами. Мы будем подписывать кровью. Тогда никто из нас никогда не сможет сказать, что его здесь не было. — Ты серьёзно? — Джейден подаёт голос первый раз. Он смотрит на Бёрдока с любопытством. Не с насмешкой. С любопытством. — Абсолютно. Бёрдок поднимает нож и обводит им комнату. — Ты, Джейден. Ты, Блэр. Ты, Кларк. Ленор. Тэм. Братья Ченсы. Меррили. — Он останавливается на Хеймитче. — И ты. Тем более ты. Все, кто здесь. Все, кто остался. — Каждый из нас потерял кого-то на этих Играх и на предыдущих, и, возможно, потеряют в будущем, — продолжает Бёрдок. — У кого-то брата. У кого-то сестру. У кого-то — мать и брата за один вечер. Капитолий думает, что он непобедим, что нас можно раздавить. Что мы разбежимся. Что мы будем бояться. Он переводит дыхание. — Я предлагаю доказать, что они ошибаются. Хеймитч молчит. Смотрит на нож. На ладонь Бёрдока. На Ленор — она кивает. На Блэра — он уже встал с корточек. — Если мы это сделаем, — Хеймитч медленно, — мы уже никогда не сможем вернуться назад. — Вернуться назад? — Бёрдок усмехается, и в этой усмешке нет веселья. — Куда, Хеймитч? Дом сгорел. Мать и брат мертвы. Ты победитель Голодных Игр. Ты уже никогда не вернёшься туда, где был. Никто из нас не вернётся. Хеймитч протягивает руку. Он берёт нож. Лезвие холодное, острое. Откуда этот красивый нож с резкой рукоятью у сына простого шахтёра, неизвестно. Хеймитч сжимает рукоятку, проводит по левой ладони, не глядя. Больно, но после потери близких — это не самая большая боль. Кровь выступает сразу — яркая, тёплая, настоящая. Он сжимает руку в кулак, и капли падают на белоснежную простыню капитолийской постели. Красиво. Иронично. Бёрдок забирает нож. Режет левую ладонь — правая перевязана. Кровь течёт быстро — он порезал глубже, чем надо. Они сжимают руки. Кровь смешивается. — Мы всегда будем вместе, — говорит Бёрдок. — Мы защитим друг друга. Мы не предадим. Мы покажем Капитолию, что настоящая власть здесь. В Дистрикте-12. — Клянёмся, — отвечает Хеймитч. Голос не дрожит. Круг замыкается. Все руки — в крови. Все ладони — красные. — Ты предлагаешь мятеж, Эвердин, — Хеймитч горько усмехается. — Вовсе нет. Мы будем делать вид, что ведём порядочный образ жизни. Но просто понемногу заберём у Капитолия то, что должно принадлежать нам. Они делают ставки? Мы тоже будем делать ставки. Они воспитывают профи? Мы тоже начнём воспитывать наших людей так, чтобы они побеждали на играх. Ведь ты победитель. И теперь твоя цель передать весь св ой опыт, ведь именно для этого ты и остался жив. Они пьют алкоголь? Мы будем поставлять им самое лучшее пойло в их жизни и обогащаться. И это только начало, мой дорогой друг. Это наш Дистрикт, и только мы будем здесь властью.