Mockingbird squad

Пять утра. Бёрдок ещё спит. Выходной день. Вечернее гулевание в Клетке накануне совсем разморило его. Там он и уснул. В пабе, на втором этаже, в тесной, заставленной коробками с пустыми бутылками комнатушке. Рядом, под одним одеялом, две девушки. От них пахнет твёрдым мылом и травами. Их имён Бёрдок даже не знал. Они пришли вечером, чтобы послушать его песни и решили задержаться. В дверь кто-то отчаянно барабанит. Бёрдок не слышит. Его сон слишком крепок. Тогда внутрь врываются без стука. Трое мужчин в чёрном, с автоматами. Первыми от шума просыпаются девушки. Они вскрикивают, натягивают на голые плечи одеяло. Бёрдок не успевает даже проснуться — его как есть хватают за руки, стаскивают с кровати и волокут к выходу. Спросонья он ничего не соображает. Пытается вырваться, но сзади резко ударяют прикладом по голове. Просыпается он уже по-настоящему лишь в подвале ратуши, сыром, промозглом и тёмном. В ноздри ударяет неприятный запах плесени и крови. Электрические фонари, поставленные на столике неподалёку, горят тускло, и свет едва попадает на бетонный пол, ржавые трубы и фигуру, стоящую посередине, прямо напротив Бёрдока. Он сидит на стуле. Его руки связаны пенькой за спинкой стула. Он дёргается, проверяет прочность верёвки, которой его связали, — очень твёрдая. Через минуту на свет выходит Крейн. На его тонких руках — чёрные лайковые перчатки. Он останавливается в шаге от Бёрдока, смотрит сверху с нахальной усмешкой. — Здравствуйте, мистер Эвердин. Вам известно, по какой причине вас привели сюда? Бёрдок поднимает голову. Глаза ещё слипаются со сна, но голос твёрдый. — Ваши орлы не шибко разговорчивые, сэр. Может, хотя бы вы мне объясните причину моего ареста? Крейн делает шаг вперёд. Наклоняется, смотрит точно в глаза. — Костёр, — он вновь выпрямляется. — Ваши коллеги с шахты всё рассказали. Эта идея сжечь портреты президента Сноу принадлежала вам. — Я не понимаю, о чём вы. — О том, — Крейн медленно снимает перчатки, кладёт их на стол, — что вы организовали публичное сожжение портретов президента. Бёрдок молчит. — Считаете, что вы умнее всех? — голос Крейна становится тише, злее. Он берёт позади себя стул, садится напротив, скрещивает ноги. — Впрочем меня мало интересуют портреты, я здесь не ради этого. Наверняка вам, мистер Эвердин, известно о моём приезде куда больше. Вы вряд ли могли не знать про ограбление, которое недавно произошло в вашем дистрикте. — Вы говорите загадками. Какое ещё ограбление? — Глава вашего миротворческого корпуса утверждает, что они с парнями обыскали всю округу, но не нашли ничего. Так, может, вы мне скажете: куда пропало оружие? — Какое, к чёрту, оружие? — Бёрдок смотрит прямо. — Я шахтёр. Я уголь добываю. Крейн замахивается, бьёт. Резко — костяшками по скуле. Голова Бёрдока дёргается в сторону, во рту — привкус крови. — Считайте, что это моё приветственное рукопожатие, — говорит Крейн. Бёрдок сплёвывает кровь на пол: — Тварь! Ни о каком оружии я не знаю. Крейн хмыкает и бьёт ещё раз — с другой стороны. Затем хватает Бёрдока за волосы, оттягивает их, и в глаза бьёт яркий свет лампочки, подвешенной к потолку. — Я похож на идиота? — он заламывает мизинец Бёрдока на левой руке. — Мне рассказали, что вы и ваши дружки — не простые шахтёры. Контрабанда, ставки, самогон, браконьерство… боюсь, даже дня не хватит перечислить все ваши подвиги. Где оружие, мистер Эвердин? Кто украл его со склада миротворческого корпуса? Хруст. Бёрдока пронзает боль от кончика мизинца до самой шеи, но он не кричит, только дышит рывками. — Не… знаю… — Бёрдок сквозь зубы. — Не знаю я ни о каком оружии. Вы спрашиваете не у того человека. Крейн отпускает палец. Встаёт, обходит вокруг стула. — Я уже много лет работаю с разными дистриктными тварями. И по движению воздуха могу понять, когда они брешут. Он останавливается за спиной Бёрдока. Удар — по затылку. Бёрдок сгибается, но не падает. Воздух покидает его лёгкие. Он откашливается, закрыв глаза. — Где оружие, мистер Эвердин? — Не… знаю… — Врёшь. — Не вру. Ещё удар — меж лопаток. В глазах темнеет. Бёрдок мотает головой, пытается сфокусировать взгляд. Крейн обходит и снова встаёт напротив. — Я никогда не брешу, — говорит Бёрдок, глядя на него. Кровь течёт из разбитой губы, заливает подбородок. Глаза — красные, злые, но чистые. — Мне неизвестно ни о каком оружии. Он сплёвывает. Кровь летит Крейну прямо в лицо — на щёку, на губу. Крейн не двигается. Не вытирается. Смотрит. Потом медленно достаёт платок, промокает лицо. — Да. Глаза у вас, хоть и забрызганы кровью, но чисты, — говорит он. — В них нет намёка на ложь. Однако, мистер Эвердин, буду прямолинеен. Мне дали время до следующей Жатвы. До следующей Жатвы в моей власти схватить всю вашу паршивую шайку и расстрелять безо всякого суда. Всех. До одного. Потому что и без ограбления у вас и ваших дружков хватает статей. Он замолкает. Складывает платок в карман. — Или… мы можем друг другу помочь. Вы станете моими глазами и ушами в Дистрикте, в обмен на покой вашей семьи и ваших людей. Бёрдок откашливается, сплёвывает кровь на пол. — Инспектор, далеко вы от дома забрались. В наших краях иные порядки. Мы не доверяем капитолийцам. Крейн подходит вплотную. Берёт Бёрдока за подбородок, приподнимает его лицо к себе. — Я даю вам время на раздумья, — говорит Крейн. — Два дня. А потом перебью вас, как бродячих вшивых псов. Он резко отпускает подбородок. И бьёт — по переносице, со всей силы. — Мои орлы помогут вправить вам мозги. Хруст. Кровь хлынула носом. В глазах — взрыв белого света, потом темнота. Бёрдок не теряет сознание, но мир вокруг становится ватным, нереальным. Крейн свистит. Двое крепких парней входят из темноты. — Поговорите с ним, парни, как умеете, — бросает инспектор. — Чтобы запомнил. Он уходит, не оглядываясь. Парни начинают бить. Руками, ногами, чем попало. По рёбрам, по лицу, по рукам, которые Бёрдок поднимает в бесполезной защите. Он уже не чувствует отдельных ударов — только общую боль, накрывающую с головой, как чёрная вода. Потом его куда-то тащат. Лестница, холодный воздух, утро — или вечер, он уже не понимает. Его бросают на землю, как собаку. Лицо в грязи. Где-то далеко лают псы. Он встаёт. Падает. Встаёт снова. Идёт. Не знает куда. Ноги несут сами. Район торговцев — знакомые вывески, закрытые ставни. Он стучит в первую дверь. Никто не открывает. Во вторую. В третью. На четвёртой дверь распахивается. Свет бьёт в глаза. Бёрдок видит женскую фигуру в белом халате, вьющиеся светлые волосы до плеч, широко распахнутые глаза. — Помогите… — успевает сказать он. И падает. В реальность его возвращает стойкий запах спирта. Бёрдок открывает глаза. Потолок — белый, низкий, с трещиной в углу. Он пытается сесть — кто-то шикает, мягко, но настойчиво, прижимает к его лицу мокрую тряпку. Лицо щиплет. Он дёргается, отворачивается. — Сиди, — голос женский, усталый, с металлическими нотками. — Не дёргайся. Глаза фокусируются с трудом. Сначала — размытое пятно, потом — чёткий образ. Астрид Марч сидит перед ним на стуле. Ноги скрещены, халат застёгнут на все пуговицы, волосы собраны в узел. Под глазами — синие круги. На губах — ни улыбки, ни сочувствия. Только усталая сосредоточенность. Её прямо не узнать. После событий Пятидесятых Голодных Игр, после смерти подруги, она не общалась ни с кем из одноклассников, кроме Меррили Доннер. — Жить будешь, Эвердин, — говорит она тихо. — Повезло тебе. Ещё удар — и кома. Бёрдок оглядывается. В комнате — ещё двое. Хеймитч сидит на подоконнике, в руке кружка, но не пьёт — сжимает, как оружие. Меррили Доннер стоит у стены, прижимая к груди стопку бинтов. Наверное, Астрид сообщила ей, а Меррили — Хеймитчу. — Сколько я спал? — Бёрдок трогает лицо — раны заклеены пластырем, повязка на лбу. — Полдня, — отвечает Хеймитч. Голос хриплый, но трезвый. — Тебе вкололи морфлинг, чтобы обезболить. — Откуда вы достали здесь морфлинг? — Сам-то как думаешь? Наш друг из мэрии достал. Бёрдок кивает. Голова гудит. Во рту — горький привкус лекарств. — У тебя сотрясение, — говорит Астрид, будто ставит диагноз вслух. — Три ушиба. И выбитый палец, который я вправила. Ты живучий, Эвердин. — Знаю, — Бёрдок пытается улыбнуться, но вместо улыбки получается гримаса боли. В соседней комнате — грубый мужской голос. Это отец Астрид. Он не кричит — говорит жёстко, на грани срыва. — Этот ублюдок проснулся? Пусть валит к херам из моего дома! Не хватало ещё из-за него огрести. Ты видишь, что творится на улице? Обыски, допросы. Если узнают, что ты прячешь одного из них… — Я же сказал, что мы компенсируем неудобства! — рявкает в проход Хеймитч. — Нахер мне не сдались ваши компенсации! Если не свалите, я возьму ружьё и… — Папа, — Астрид вскакивает со стула. — Он едва может ходить! Ещё как минимум полчаса, чтобы он смог удержаться на ногах! — Плевать мне на этого отброса! — голос отца повышается. — Что на это скажет твой жених? А соседи? Астрид сначала смущается, потупляет взор, но вдруг встаёт и подходит к проёму. — Мне плевать на мнение соседей! Пусть занимаются своей жизнью. Я врач, и я обязана помогать всем, ты сам меня этому учил! Поэтому — не мешай. Тишина в соседней комнате. Отец не отвечает. Бёрдок смотрит на Астрид — на её сжатые губы, на острый подбородок, на вену, которая пульсирует на её открытой шее от напряжения. — Ты красивая, Марч, — говорит он. — Особенно когда злишься. Астрид поворачивается. В её глазах — усталость, гнев, и что-то ещё, чего Бёрдок не может прочитать. — Ты идиот, Эвердин, — говорит она. — Даже когда при смерти. — Знаю. Он пытается встать. Хеймитч подходит помочь. Вместе они выходят в коридор. Мистер Марч стоит у печи. Коренастый, седой, с руками, которые много лет держали скальпель. Он не смотрит на Бёрдока — смотрит в огонь. — Спасибо за гостеприимство, — говорит Бёрдок. Голос — еле слышный, но вежливый. — Я возмещу неудобства, мистер Марч, обязательно. — Убирайся, Бёрдок, и дружка своего забирай, — бросает отец Астрид сквозь зубы, не оборачиваясь. Бёрдок кивает. Выходит. Во дворе он останавливается. Оборачивается. Астрид стоит у окна, за стеклом. Их взгляды встречаются — коротко, на секунду. Она первая отводит глаза. Бёрдок уходит в темноту. Он идёт к лавке Хэтти, и в голове — каша. Мысли путаются, голова гудит, но одна мысль пробивается сквозь боль: жених. У Астрид есть жених. Кто? Из района торговцев, скорее всего. Миротворец? Торговец? Он не знает. Голова отказывается думать. В лавке он видит, что Хэтти сидит в своём углу у печи, укутанная в одеяла. Она ничего не видит, но слышит всё. Сегодня она слышит тяжёлое дыхание, шаркающие шаги, тревожный шёпот. Спустя час пришли все. Блэр, Джейден, Кларк, Тэм, братья Ченсы. Меррили, Кристофер. Ленор, Хеймитч. Даже Люси Грей — пришла из леса, села на стул у двери, не сняв пальто. Она курит сигарету, от которой в воздух поднимается терпкий дым. Хеймитч доводит Бёрдока к ящику и помогает сесть. Тот перевязанный, бледный от головокружения и тошноты, смотрит поверх голов собравшихся. — Инспектор Крейн предложил сделку, — говорит он. Голос срывается на шёпот, но в тишине его слышно всем. — Он хочет, чтобы я стал его человеком. Его глазами и ушами. Взамен — не тронет нас. — И что, ты согласился? — Блэр сжимает кулаки. — Нет. И не соглашусь. — Бёрдок переводит взгляд на Люси Грей. — Но у нас есть два дня. Пока он не начал стрелять по-настоящему. Люси Грей кивает. Кладёт руку на стол. — Сперва надо понять главное, — говорит она. — Почему оружие не было указано в списке продовольствия? Оно под строгой отчётностью у миротворцев. Его перемещение контролируется. А эти винтовки пришли без документов. Для кого они? Для чего? — Хеймитч? — Бёрдок поворачивается к другу. Хеймитч ставит кружку. Вытирает рот рукавом. — Эффи уже работает над этим. — Он говорит нехотя, будто выдавливает из себя слова. — Она проверит накладные, переговорит с нужными людьми. Но вы должны понимать: она не сможет сделать это быстро. Это Капитолий. Там надо быть осторожным. — А что насчёт Хэвенсби? — спрашивает Ленор. — Хэвенсби — наша цель, но не сейчас. — Хеймитч качает головой. — Если мы поднимем его раньше времени, потеряем единственную связь. Он сам выйдет на нас, когда поймёт, что мы можем быть полезны. А пока — только Эффи. — У нас всего два дня, — напоминает Бёрдок. — Через два дня я должен дать ответ Крейну. Мы должны знать, куда направлялось это оружие. И мы должны иметь хотя бы минимальные данные о самом Крейне, чтобы понимать, на что он способен. — У меня есть кое-что, — Кристофер подаёт голос из тени. — Я копнул его досье. Крейн женат. У него сын и жена. В досье нет ничего, кроме служебных записок. Но есть одна деталь: его отец был расстрелян за антикапитолийскую деятельность сорок лет назад. — Отец? — Бёрдок приподнимает голову. — Интересно. Пёс Сноу, а отец — предатель. — Поэтому он такой. — Люси Грей медленно кивает. — Он доказывает всю жизнь, что не похож на отца. Это можно использовать. — Как? — Не сейчас. Сначала — оружие. — Она встаёт. — Я думаю, что мы должны перебазировать его. Хотя бы туда, где у нас старый склад табака. В лавке раздаётся кашель Хэтти — надсадный, долгий. Блэр приносит ей воды. — Ложись, старая, — говорит он. — Тебе надо отдыхать. — Я отдохну, — шепчет Хэтти. — Скоро. Очень скоро. Никто не придаёт её словам значения. В лавке думают о Крейне, об оружии, об Эффи, о двух днях. — Я скажу вам, что тут не так. — Вдруг вмешивается в разговор Ленор Дав. — Вы все тут собрались и верите, что капитолийские прихлебатели нам помогут. Эта пигалица — Эффи Тринкет — с её розовыми бабочками в волосах — она каждый год с улыбкой сопровождает детей из Дистрикта на смерть. — Она не улыбается, — тихо отвечает Хеймитч, сжав у бедра кулак. — Ты её не знаешь. — А ты знаешь что ли? — Ленор Дав подаётся вперёд. — Она — капитолийка. Они все одинаковые! Зажравшиеся, обезумевшие от вседозволенности. Ты думаешь, она будет рисковать своей шкурой ради грязных шахтёров из Двенадцатого? — Эффи уже рискует, — Хеймитч не отводит взгляда. — Каждый год. — И Хэвенсби. — Ленор Дав усмехается, горько. — Твой драгоценный Плутарх. Его семья — одна из богатейших в Капитолии. На хрена ему Дистрикты? Зачем ему мы? Он играет с нами, как кошка с мышью. Потому что ему скучно. Потому что ему нужны острые ощущения. А мы — его игрушки. В лавке становится тихо. Даже братья Ченсы перестают дышать. — Я согласна с ней. Почему ты доверяешь этим людям? — Люси Грей смотрит на Хеймитча в упор. — Почему ты веришь, что они не сдадут тебя при первом же удобном случае? Хеймитч молчит несколько секунд. Потом ставит кружку и говорит: — Хэвенсби организовал мой разговор с Ленор перед Пятидесятыми Играми. За день до того, как меня отправили на Арену. Он хотел, чтобы я ему доверился. — Он делает паузу. — Я не доверился. Но он дал мне ту встречу. Бесплатно. Просто так. — Просто так не бывает, — бросает Люси Грей. — Знаю. Поэтому я ему не доверяю полностью. Я с ним работаю. Это разные вещи. — Хеймитч поднимает глаза. — А с Эффи… с Эффи гораздо проще. Мы с ней вместе каждый год хороним детей. Я знаю о ней всё, что можно. Он замолкает. В голосе его — невысказанное, тёплое, что-то такое, что заставляет Бёрдока поднять голову и посмотреть на друга долгим, пристальным взглядом. Хеймитч ловит его взгляд и отводит глаза первым. Бёрдок ничего не говорит. Но про себя отмечает эту зыбкую перемену в товарище. — Ладно, — Бёрдок возвращает разговор в русло. — Тётя права: слепо доверять нельзя. Но и отказываться от связей сейчас — глупо. Хэвенсби — наша цель, но не сейчас. Эффи — наш человек. И пока она доказывала свою преданность делами, а не словами, мы будем с ней работать. — А если она окажется предательницей? — спрашивает Ленор Дав. — Тогда мы это переживём. — Бёрдок смотрит на Хеймитча. — Или не переживём. Но рисковать надо. У нас нет другого выхода. Люси Грей качает головой, но не спорит. Встаёт, кутается в пальто. — И пусть удача всегда будет с вами, — с улыбкой произносит она. Она уходит, оставив за собой запах леса и недоверия. Хеймитч сидит, уставившись в стол. Бёрдок смотрит на него несколько секунд, потом переводит взгляд на остальных. — Два дня, — говорит он. — Работаем.