Сквозь пепел времён

Синее свечение всегда сопровождалось звуком, похожим на звон разбитого хрусталя и шелест тысяч крыльев. Это был звук Искры. Лололошка почувствовал, как твердая почва под ногами сменяет пустоту междумирья, и сделал резкий вдох. Легкие обожгло знакомым, но странно изменившимся воздухом. В нем больше не было запаха магии Эрессии в той концентрации, которую он помнил. Теперь воздух пах хвоей, старой пылью и... дождем.

Мироходец пошатнулся, поправляя синий шарф, который за эти столетия — или минуты, для него время всегда было текучим — ни капли не выцвел. Он огляделся. Там, где когда-то стоял его уютный дом, где шумели поля и кипела работа, теперь возвышался густой, почти непроходимый лес. Могучие дубы пронзали небо своими кронами, а их корни, толщиной с туловище быка, оплетали обломки того, что когда-то было фундаментом. Лололошка медленно подошел к выступу из замшелого камня. Это была часть его старой печи. Рядом из земли торчал кусок ржавого металла — остатки сундука. — Сколько же прошло времени?.. — прошептал он, и собственный голос показался ему чужим. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти карту этого мира. Где-то там, за лесом, на вершине холма должен был быть замок. Замок полубога, который когда-то капризничал, требовал внимания, а потом стал самым близким существом в этой вселенной. Лололошка двинулся в путь. Лес расступался перед ним неохотно, словно не узнавая своего старого хозяина. Мироходец видел следы времени повсюду: статуи богов, которые они когда-то воздвигали вместе с друзьями, теперь лежали в руинах, обезглавленные и заросшие лишайником. Он шел несколько часов, пока наконец не увидел его. Замок Люциуса. Он всё еще стоял, но выглядел иначе. Высокие шпили теперь были окутаны серой дымкой, а стены из черного камня поросли алым вьюном, который в сумерках казался запекшейся кровью. Магия здесь была густой, тяжелой и горькой. Это была магия одиночества. Лололошка остановился у массивных ворот. Они были приоткрыты, словно их не закрывали сотни лет. Или словно тот, кто жил внутри, перестал бояться гостей. Внутри замка царила тишина, нарушаемая лишь мерным стуком капель воды где-то в глубине коридоров. Мироходец шел по знакомым залам, и каждый его шаг эхом отдавался в пустоте. На стенах висели гобелены, превратившиеся в лохмотья. Но в главном зале он замер. Там, в огромном кресле перед камином, в котором горело странное, почти черное пламя, сидел он. Белые волосы, когда-то аккуратно уложенные, теперь тяжелым каскадом падали на плечи, доходя до самой поясницы. Люциус не изменился внешне — боги не стареют так, как смертные, — но его поза, его взгляд, устремленный в огонь, источали такую древнюю усталость, что Лололошке стало трудно дышать. На коленях у него лежала книга, а на подлокотнике кресла дремала змея — уже не маленькая Силас, а огромный, величественный аспид. — Ты слишком громко дышишь, призрак, — раздался голос Люциуса. Этот голос стал глубже, холоднее. В нем больше не было тех капризных ноток молодого божка. В нем была только вечность. Лололошка сделал шаг вперед, выходя из тени колонн. — Я не призрак, Люциус. Книга соскользнула с колен полубога, глухо ударившись о ковер. Люциус медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза, когда-то ярко-алые, как свежая кровь, теперь напоминали остывающие угли. Он смотрел на Лололошку несколько секунд, которые показались мироходцу вечностью. — Семьсот двенадцать лет, — тихо произнес Люциус. — Четыре месяца. И девять дней.