5 раз, когда Илья думал, что Шейн его не понимает +1 раз, когда он понял, что это не так ( + взгляд Шейна)

Шейн почувствовал вибрацию телефона и тут же перестал нервно ковырять кожу вокруг ногтей, чтобы проверить сообщения. Роуз: Удачи сегодня! Шейн: Спасибо! Он снова рухнул на кровать. День игры. Бостон. Вообще-то ему полагалось сейчас спать перед матчем, но он был слишком на взводе. Шейн снова принялся теребить ногти и смотреть в потолок. Он прилетел в Бостон ещё вчера вечером и до сих пор не получил от Розанова ни единого сообщения. Обычно они всегда пользовались возможностью, когда Шейн так надолго оказывался в Бостоне, так что это было странно. Прочем, не в плохом смысле. Не то чтобы Шейн хотел снова связываться с Розановым. Теперь он встречался с другим человеком. С Роуз Лэндри. Она была милой, внимательной, воспитанной, смешной и невероятно красивой — буквально кинозвездой. После их первого поцелуя Роуз немного смущённо призналась, что не хочет торопить события в физическом плане. У неё был безумный график, у него тоже. Им нужно было время, чтобы узнать друг друга получше. И она сближалась с людьми только тогда, когда между ними возникала настоящая связь. — Это очень кстати, — с облегчением сказал Шейн. И это была правда. — И у меня так же. Я тоже не сплю ни с кем без чувства связи, — добавил он. И это тоже было правдой. Шейн снова посмотрел на телефон. Ничего. И он испытал облегчение. Разумеется. Ему совсем не хотелось бы отказываться от Розанова. Это было бы ужасно неловко. И, конечно же, он бы отказал Розанову, если бы тот написал. Очевидно. И всё же Шейн никак не мог перестать думать о том, почему Розанов так и не вышел на связь. Может, он и сам уже двинулся дальше? Нашёл кого-то другого? Казалось, у TMZ была целая орда папарацци, чья единственная работа — ловить Розанова за поцелуями с женщинами в клубах. Правда, ни одна из этих женщин никогда не повторялась дважды. А может, он просто устал от Шейна? Как бы тяжело ни ударила по нему эмоционально их последняя встреча, сам секс ничем не отличался от всех предыдущих. То есть был чертовски горячим. По крайней мере, Розанов явно так считал. Но, возможно, Шейн просто раздул всё до невероятных масштабов. Придал слишком большое значение тому, что на самом деле ничего не значило. Или же до Розанова дошли слухи, что Шейн с кем-то встречается? И теперь он игнорировал его из-за Роуз? Господи, не могло быть такого, чтобы он не знал, и Шейн отчаянно хотел понять, что Розанов обо всём этом думает. Но понять, что творится у Розанова в голове — хоть по этому поводу, хоть по любому другому, — было невозможно, пока тот продолжал его игнорировать.  

***

Теперь Шейн совершенно точно понимал, что думает Розанов. Пусть вне льда Розанов и игнорировал его, на льду всё было совсем иначе. Он всегда был настоящим кошмаром для соперников, но сегодня вышел на какой-то новый уровень. А «Монреаль» ещё и играл отвратительно, только подливая масла в огонь. Розанов был абсолютно неуправляем: без конца трепался, доёбывался до всех подряд, осыпал соперников язвительными комментариями — и, конечно же, показывал чертовски хороший хоккей. Шейн, как и всегда, игнорировал весь этот трёп. Так это обычно и работало. Розанов отпускал колкости — Шейн не реагировал. Шейн был выше этого. Никогда не велся на провокации. Вообще никогда. Он просто позволял Розанову срывать голос своей болтовнёй, а сам давал счёту на табло говорить за себя. Но сегодня Розанов был хуже обычного, и Шейн чувствовал, как его терпение начинает трещать по швам. — В следующий раз попробуй попасть шайбой в ворота, Холландер, — насмешливо бросил Розанов после того, как бросок Шейна ушёл мимо. Шейн проигнорировал его, но Розанов покатился следом, не отставая ни на шаг. — Хотя, с другой стороны, второе место тебе очень идёт. Вечно второй, да? И почему-то именно это стало последней каплей. Шейну надоело оставаться «выше этого». Он резко затормозил и развернулся к Розанову. — Зато я не обосрался на Олимпиаде у себя дома, — огрызнулся Шейн, подходя вплотную. — И я хотя бы знаю, каково это — иметь олимпийскую медаль, а не никотиновые пластыри и ни хрена больше. Розанов даже не выглядел удивлённым. Наоборот — он выглядел довольным. Возбуждённым. Краем глаза Шейн заметил, как обе команды настороженно кружат неподалёку, внимательно наблюдая за ними. — Эй, зато моя семья пришла посмотреть на меня, мудак. А твои родители даже не явились, — парировал Розанов, и глаза у него буквально блестели. Шейна ослепила ярость. Да как он, блядь, смеет такое говорить. После всей той работы, которую Шейн проделал на терапии, чтобы понять: если родители приедут в Сочи, ему станет только хуже. После того, как он нашёл в себе смелость сказать им об этом. После того, как сумел удержать эту границу, даже несмотря на слёзы Юны. Это было так тяжело — а Розанов превратил всё в очередную шутку, как и всё остальное. И как он, блядь, смеет получать удовольствие от этого разговора. Как смеет наслаждаться тем, что так жесток с ним. Внутри Шейна что-то оборвалось. Годами он терпел всё дерьмо от Розанова. И на льду, и за его пределами. Терпел, делал вид, что всё нормально, игнорировал то, что приходилось игнорировать, лишь бы собрать хоть что-то, что хотя бы наполовину работало для него самого. Он прошёл через настоящий ад ради какого-то мудака. Ради этого мудака, который, кажется, получал удовольствие, ломая его. Которому всё это казалось до ужаса, блядь, смешным. Шейна начало трясти. Раньше он никогда не ловил это туннельное зрение от ярости — когда кроме одной цели не видишь вообще ничего, — но сейчас, чёрт возьми, именно это и происходило. Пора заткнуть этого ублюдка, мелькнуло у него в голове. — Зато я знаю, каково это — когда у тебя есть мать и отец, которые действительно тебя любят, — выплюнул Шейн. — Которым не стыдно быть родителями самого конченого мудака во всём хоккее. Шейн на самом деле ничего не знал о родителях Розанова — просто бросил первое оскорбление, которое пришло в голову, проверяя, что сработает. И, судя по всему, это сработало. На одно напряжённое, ужасное мгновение Розанов уставился на него, ошарашенный. Затем выражение его лица стремительно сменилось чистой, неприкрытой яростью. Его красивое лицо исказилось от злости и… чего-то ещё. Розанов медленно сделал шаг к нему, не сводя взгляда — с диким блеском в глазах. Огромный хищник, готовый к броску. Шейн напрягся. Вот и всё. Сейчас они наконец подерутся Внезапно Розанов схватил его за джерси, заставив Шейна от неожиданности вскрикнуть. Розанов резко дёрнул его к себе. Наклонился. Отбросил клюшку в сторону и прикрыл рот ладонью. Никакого покадрового разбора этой стычки на следующий день не будет, никаких так называемых «экспертов по чтению по губам», которые потом разберут, что именно было сказано. Это — как и многое в их отношениях — предназначалось только для них двоих. — Роуз знает? — процедил Розанов сквозь стиснутые зубы, а затем резко отпустил Шейна и уехал прочь до того, как вмешался судья. — Ты в порядке? — спросил Хейден, обеспокоенно глядя на него. — Это было, блядь, безумие, чувак. — Лучше не бывает, — резко бросил Шейн и покатил прочь, всем телом дрожа от адреналина и с тяжёлым, проваливающимся чувством, что только что произошло что-то очень плохое. И только позже, лёжа в одиночестве в номере отеля, Шейн задумался о том, откуда, чёрт возьми, Розанов вообще узнал, что его родителей не было на Олимпиаде.

***

— Мы поссорились. — Из-за чего? Шейн вздохнул. — Он был не в духе и постоянно цеплялся ко мне. Обычно я просто игнорирую это. Но в этот раз не смог. Взорвался. Наговорил в ответ кучу ужасных вещей. Я реально всё испортил. Думаю, между нами всё кончено. — Почему ты обычно это игнорируешь? — Чтобы сохранить мир. — А как же твой мир? Внутри тебя? — Это не важно. — Ладно, давай подумаем о ком-то другом в твоей жизни. Например, о Хейдене. Допустим, Хейден приходит к тебе с проблемой с женой… — Шивон замолчала на мгновение. — Джекки. — Да. Джекки. Допустим, она говорит с ним так же, как этот человек говорил с тобой. А Хейден ничего не отвечает, просто молча терпит и говорит, что делает это ради сохранения мира. Что бы ты ему сказал? — Я бы… да, я бы сказал, что ему нужно сказать Джекки, что она не может так с ним разговаривать. Что его чувства тоже важны. — Значит, ты только что сказал, что твой внутренний покой не важен, но при этом понимаешь, что у Хейдена он важен. В чём разница? — Потому что Хейден важен. Невысказанное «а я — нет» повисло в воздухе. Шивон указала на коробку с салфетками рядом с Шейном и спокойно вернулась к заметкам, давая ему несколько минут, чтобы выплакаться. Когда он немного успокоился, она подняла взгляд, указывая на что-то в записях. — Я только что заметила кое-что. Ты сказал, что думаешь, между вами всё кончено. Но… разве уже не было «кончено»? Из-за Роуз? — Конечно. Да, конечно. Очевидно, —слабо сказал Шейн. Шивон кивнула, но в её взгляде читалось, что для неё это совсем не было таким уж очевидным.

***

Пальцы Шейна зависли над экраном телефона. Вы уверены, что хотите отказаться от курса «Русская грамматика (средний уровень)»? Шейн вздохнул и закрыл окно браузера. Нет. Он не был уверен.

***

Шейн опустил взгляд на телефон и слабо улыбнулся, глядя на глупый маленький рилс в Instagram, который прислала ему Роуз. Она знала, что он нервничает перед играми, и всегда умела его подбодрить. Он и Роуз, как ни странно, стали даже ближе теперь, когда расстались. Потому что теперь они могли быть друзьями — без всей этой неловкости. Они спали вместе всего несколько раз. И каждый раз становился всё более неудачным. В конце концов Роуз мягко сказала, что им стоит это прекратить. — Думаю, мы во многом совместимы, но не в этом, — тихо сказала она, сжимая его руку. — Я не хочу, чтобы мы упустили хорошую дружбу, пытаясь вытянуть из этого посредственные отношения. Она была права, что всё закончила. Секс действительно был очень плохим. И, возможно, даже хуже, чем обычно с женщинами — наверное, потому что Шейн слишком отчаянно старался не разочаровать её, заставить это работать. Потому что где-то на заднем плане у него в голове сидела мысль: если у него не получится с Роуз — умной, красивой, успешной Роуз — значит, не получится ни с одной женщиной вообще. И тогда ему придётся признать, что его тянет к мужчинам. Исключительно к мужчинам. И к одному мужчине в особенности. К тому самому, против которого он сегодня будет играть. Шейн уже собирался отложить телефон, когда пришло новое сообщение. Лили: Я выучил новую фразу. Хочешь узнать какую? С дрожащими руками Шейн набрал ответ. Шейн: Конечно. Лили: возможно, ты её не знаешь. Шейн выдохнул сквозь напряжение, уже раздражённый. Этот чёртов парень. Шейн: всё равно давай. Лили: ты знаешь выражение «сесть в лужу»? Шейн моргнул. О чем он вообще? Шейн: да? Лили: ок Лили: сидеть в луже неприятно и мокро. просто чтобы ты знал. Чёрт возьми. Розанов извинялся. Ну. Почти. Насколько вообще Розанов мог извиняться. И оставлял дверь приоткрытой, чтобы Шейн тоже мог как бы извиниться в ответ. Шейн: Да. Я тоже это выяснил. Просто отвратительно. Шейн: Перемирие? Лили: пришлось посмотреть это слово. но да. перемирие.

***

Эта игра была другой. Розанов был свиреп, как и обычно. Но на этот раз он почти не трепался. Зато при любом удобном случае он слегка задевал Шейна — не сильно, но намеренно. И, как правило, при этом смотрел на него взглядом, который можно было описать только как откровенно горячий. Это ощущалось как приглашение. И после того, как Монреаль разгромил Бостон, Розанов не просто пожал Шейну руку. Он задержал левую ладонь у него на плече. Чувствовал его. — Хорошая игра, — протянул Розанов. — Спасибо, — с трудом выдавил Шейн, не отрывая взгляда от его губ. — Тебе стоит отметить сегодня, — предложил Розанов и двинулся дальше вдоль строя. Окей. Это точно было приглашение. Шейн поспешил обратно в раздевалку гостей и неловко открыл свой шкафчик. Он с облегчением увидел, что сообщение от Розанова уже ждало его. Адрес, который он не узнавал. Когда он пробил его в Google Maps, у него неприятно ёкнуло в животе. Дорогой жилой комплекс прямо у воды. Розанов пригласил его к себе домой.

***

— Заходи, — жестом позвал Розанов. Шейн шагнул внутрь, автоматически скинул обувь и моргнул, пока глаза привыкали к полумраку. Значит, вот где живёт Розанов. Квартира была потрясающей — с крупной, мягкой кожаной мебелью, тёмным деревом и со вкусом подобранными разномастными лампами, дающими тёплый мягкий свет. Огромные окна от пола до потолка выходили на просторный балкон с видом на воду. И пахло здесь тоже прекрасно — тепло, по-мужски и чем-то совершенно «розановским». Шейн, конечно, задумывался о том, как выглядит жильё Розанова. Но он никак не ожидал такого — со вкусом, уютного дома. Чёрт, это даже можно было назвать стильным. Шейн оглянулся на Розанова — и у него странно ёкнуло внутри, потому что тот уже смотрел на него с мягкой улыбкой. — Вау, — прошептал Шейн, и во рту внезапно пересохло. Розанов протянул обе руки и осторожно взял Шейна за ладони. Поднял их и прижал тёплые губы к тыльной стороне его рук, к выступающим костяшкам. Он неторопливо переходил от одной руки к другой. Затем медленно развернул ладони Шейна и поцеловал запястья, поднимаясь выше, к центру ладоней. Шейн почти не мог дышать. Затем Розанов резко взял указательный и средний палец левой руки Шейна и втянул их себе в рот. Не отводя взгляда, он начал жадно сосать его пальцы. Блять. — О чёрт, — еле слышно выдохнул Шейн. Тёплая, почти нежная внимательность Розанова к его рукам уже наполовину возбудила его, но ощущение его рта, его языка, скользящего по складке между пальцами, оставляло только ноющую пустоту и желание. Розанов медленно повернул пальцы Шейна у себя во рту так, что его ладонь оказалась направлена вниз. От этого ощущения у Шейна почти подкосились колени — от скользкого, плотного жара во рту Розанова. — Господи Иисусе, — с трудом выдавил Шейн, уставившись на Розанова с приоткрытым ртом. В ответ Розанов направил вторую руку Шейна к себе на затылок и замер. Шейн издал жалкий, сдавленный звук и вцепился в его волосы, слегка притягивая его ближе. Розанов тихо застонал. Тогда Шейн сделал это снова, чуть сильнее. Чёрт. Нравилось ли это Шейну? Его члену — определённо да. А нравилось ли это Розанову? Рука Розанова скользнула с руки Шейна и сжала себя через спортивные штаны; он застонал вокруг его пальцев — и это был единственный ответ, который Шейну был нужен. — Блядь, я скучал поэтому, — сказал Шейн раньше, чем успел себя остановить.   При этом Розанов тут же выпустил пальцы Шейна. На мгновение возникла неловкая путаница движений: Шейн отчаянно целовал Розанова в тот же момент, когда тот пытался опуститься на колени. Сам Розанов, казалось, разрывался — он отвечал на поцелуй с жаром, затем снова начинал приседать, затем передумывал и поднимался обратно, сжимая лицо Шейна, его плечи, его задницу, целуя его так, будто умрет, если остановится. — Блядь, просто дай мне, пожалуйста, не уходи никуда, — бессвязно умолял Шейн между отчаянными поцелуями и скользящими языками. — Я знаю, я не уйду, я просто… мне нужно… — хрипло выдохнул Розанов, прежде чем опуститься на колени и начать возиться с молнией его брюк. — Блядь, Розанов, пожалуйста, — застонал Шейн, когда тот стянул с него штаны и сжал его член. Шейн потянулся, чтобы схватиться за кухонный островок, чтобы не упасть. — В этот раз я хочу, чтобы ты это сделал, — прохрипел Розанов, глядя на Шейна снизу вверх. — Ты… что? Розанов обхватил его губами, заставив Шейна громко застонать. Но сам при этом не двигался. — О. О… Наконец поняв, что имел в виду Розанов, Шейн осторожно толкнулся вперёд. Чёрт. Ощущение было невероятным. — Так нормально? — сквозь зубы выдохнул Шейн. Розанов издал звук, похожий на «мгм», и это простое подтверждение пронзило Шейна волной удовольствия. Шейн снова напрягся и толкнулся в него. Потом ещё раз. Сильнее. Он не мог оторвать взгляд. То, как у Розанова сосредоточенно нахмурены брови. Как дрожат ресницы, словно он полностью растворяется в ощущении. Это блаженное, потерянное выражение лица. То, как хорошо он выглядит, когда его вот так вот имеют. Насколько это горячо — видеть собственный член, скользящий, влажный, входящий и выходящий из его горячего, тугого рта. Он вдруг понял, что почти дошёл до края. Чёрт возьми, он был так близко. И каким бы горячим это ни было, как бы ни заводился от этого Розанов, Шейн знал, что ему нужно, чтобы кончить. — Блядь, Розанов. Доведи. Доведи меня, — почти умолял Шейн. Розанов тут же сжал его бёдра, удерживая их неподвижно, а затем взял всё в свои руки — как обычно. Нет. Лучше. Ни одно воспоминание не могло сравниться. Грубые, гортанные звуки, с которыми он сосал, плотное давление языка. То, как его щёки — горячие, бархатные — глубоко втягивались, плотно обхватывая член Шейна. — О боже, вот так, вот так, Розанов. Пожалуйста, дай мне кончить. Пожалуйста, просто дай мне, блядь, кончить. С каждым движением головы Розанова Шейн чувствовал, как его неудержимо подводит всё ближе и ближе. Его оргазм теперь был полностью в руках Розанова. Совершенно. И тут Шейн понял, когда начал кончать ему в горло, что была причина, почему он так долго готов это защищать. Почему не мог перестать. Это было просто слишком, блядь, хорошо. Розанов медленно отстранился, вытирая рот тыльной стороной ладони, выглядя немного оглушённым. Шейн рухнул на колени и жадно прижался к его губам. Он опустил руки к его бёдрам и нашёл, что Розанов уже дрожащими руками неловко стягивает с себя спортивные штаны. Шейн сжал плечи Розанова и опрокинул его на спину, на пол, попутно помогая ему выбраться из спортивных штанов. Они задержались там всего на мгновение, жадно целуя друг друга. Шейн провел по Розанову свободной, мягкой рукой. Наконец он приподнял его майку. Поцеловал его, спускаясь ниже по прессу. Стянул штаны до конца. И наконец, наконец взял Розанова в рот. Шейн не знал, кто застонал громче — он или Розанов. Розанов так резко толкнулся бёдрами, что на мгновение полностью оторвал Шейна от себя. Шейн рассмеялся от неожиданности, затем снова наклонился, продолжая. — Прости, — выдохнул Розанов, смеясь и тут же срываясь в хриплый стон. — О блядь, это так хорошо. Не останавливайся. Через несколько минут Шейн провёл рукой по телу Розанова и с удовлетворением почувствовал, как его пресс напрягается и почти вибрирует под пальцами. Он был близко. У Розанова это всегда было заметно по тому, как сокращались мышцы живота. Чего он обычно не делал — так это не тянулся дрожащей рукой, чтобы переплести их пальцы. Но Шейну это не мешало. — Блядь, да, малыш, — выдохнул Розанов по-русски, выгибаясь. Шейну это тоже не мешало. Он застонал и ускорился. Шейн не ошибся — Розанов был совсем близко. Меньше, чем через минуту он резко выдохнул: — О блядь, Холландер. Я сейчас кончу. Отпусти. Сейчас. Шейн послушался, заменив рот рукой. — Покажи мне. Хочу видеть, сколько из тебя можно выжать. Через несколько секунд Розанов вскрикнул — гораздо громче, чем Шейн привык от него слышать. Ещё один плюс того, что это происходило у него дома, подумал Шейн, оглушённо наблюдая, как разрядка Розанова выстреливает ему в кулак и пачкает живот. — Там, эм, полотенце, — жестом указал Розанов, когда наконец смог снова складывать слова в предложения. Шейн взял кухонное полотенце с духовки и вытер руку. Потом, прежде чем успел себя остановить, аккуратно убрал следы и с его живота тоже. Швырнув полотенце в сторону, Шейн плюхнулся на пол. Розанов ничего не сказал — просто смотрел в потолок, тяжело дыша. — О чём думаешь? — тихо спросил Шейн. Розанов указал вверх, слегка дрожащей рукой. — Мой потолок надо перекрасить. И вдруг рассмеялся. Шейн подхватил, и они так и лежали рядом, полуголые, на кухонном полу Розанова, смеясь и вытирая слёзы. Наконец Розанов покачал головой и сел. — Хочу сигарету. Пошли на балкон. Они оделись и вышли на просторный балкон Розанова. Там было чертовски холодно, поэтому Розанов включил обогреватели и отрегулировал защитные экраны, создав для них уютный уголок. Он даже включил с телефона маленькие огоньки на крыше балкона — они залили пространство мягким тёплым светом. Шейн с неодобрением посмотрел на пачку сигарет, которую Розанов достал из кармана пальто, но ничего не сказал, пока тот закуривал. Розанов и так знал, что ему это не нравится, так что всё, что оставалось Шейну, — просто придерживаться своих границ. Если дым станет слишком сильным — зайти внутрь. И не целоваться, пока Розанов не избавится от запаха. Это потребует некоторой смелости. Как и это. Шейн собрался с духом, сделал вдох на счёт четыре, выдох на счёт четыре и начал: — Слушай, нам, наверное, стоит поговорить. — О чём? — Розанов тут же напрягся. Шейн закатил глаза. — Да ладно. Ты знаешь о чём. Розанов пожал плечами. Шейн попробовал другой подход. — Почему ты мне написал? — Это казалось… глупым, — Розанов ответил буднично, разглядывая свою сигарету. — Заканчивать всё из-за одной маленькой ссоры. — Это не ощущалось как маленькая ссора, Розанов. — Это была маленькая ссора. — Я сказал довольно ужасные вещи. И… кажется, они тебя задели. — Нет. — Ты уверен? Это… — Уверен. Это ничего не значило. Шейн не поверил, но не знал, как давить дальше, поэтому попробовал иначе: — Ты сегодня не был таким грубым. Это было приятно. — Хм. И потом я проиграл. Возможно, это была ошибка, — Розанов подмигнул. Шейн закатил глаза. Розанов усмехнулся и посмотрел на него внимательнее. — В прошлый раз я вел себя отвратительно, когда мы играли. Я был расстроен. Я — мудак, да. Но не такой мудак. Это было… слишком. Больше не повторится. — Подожди… ты… ты был расстроен из-за меня и Роуз? — Да, — медленно признал Розанов, звуча раздражённо. — Типа… в каком смысле… — Господи, — пробормотал Розанов, закатив глаза. — Что? — Я думаю, я… — он отвёл взгляд и стряхнул пепел. — Ревновал, — наконец сказал он, обречённо. — Ревновал? — Да! Очевидно! — О… — тихо сказал Шейн. — Ну… я понимаю. Она красивая. Вся моя команда мне завидовала. Было бы логично, что ты тоже ее ревновал. Розанов вздохнул и потерел глаза рукой. — Я ревновал не ее, идиот, — пробормотал он по-русски. У Шейна остановилось сердце. Он не ревновал к Шейну. Он ревновал к Роуз. Прежде чем Шейн успел это осмыслить, Розанов уже затушил сигарету в пепельнице. — Пойдём внутрь, — резко сказал он. — Я хочу тебя трахнуть, прежде чем ты уедешь. У Шейна внутри всё перевернулось от желания. В том, как Розанов спокойно, почти буднично говорил о своём желании, о том, что он его хочет, было что-то до чёрта возбуждающее. Но потом он вспомнил сигареты. Запах пальцев Розанова, вкус его рта. Вспомнил свои границы и то, как Шивон говорила, что самое сложное — их удерживать. — Эй, эм… — Если ты не хочешь — всё нормально, — быстро сказал Розанов, заметив его заминку. — Я не могу с тобой спать, если ты не примешь душ и не почистишь зубы, — неловко выдавил Шейн. Он чувствовал себя ужасно глупо. Розанов посмотрел на него. — Из-за сигарет? Шейн собрался с духом. — Да. Мне это действительно не нравится. Мне нужно, чтобы ты от этого избавился, прежде чем мы сделаем что-то ещё. Он почти извинился, но удержался. К его удивлению, Розанов не занял оборонительную позицию. Наоборот — он улыбнулся и рассеянно почесал Шейну спину. — Конечно. Я почищу зубы. Но сначала душ. — Тебя это не напрягает? — Только если ты не пойдёшь со мной.