thrill of the chase moves in mysterious ways

«я знаю: если я правильно понял твои намерения,

ты, должно быть, догадался о моих желаниях.»

Где-то вдалеке хрустит ветка, и Вокс машинально вздрагивает, поднимая голову. Солнце переливается закатно-красными лучами: то пропадает за редкими кронами деревьев, то снова появляется, отражаясь в мокрой грязи у булыжника. Ветер тревожно гоняет тёмную листву, завывает в устрашающей колыбели, веля уходить поскорее, но Вокс на это лишь хмыкает и продолжает сканировать местность взглядом, выискивая скрытую тропу. В запретный лес ходят только отчаявшиеся самоубийцы, потерявшиеся в паутине собственных мыслей, и… он. Здесь уже давно не обитают никакие звери, только если совсем в глуши непроходимой чащи, куда можно зайти и откуда уже никогда нельзя выбраться. Это запретная территория, если в аду вообще можно хоть что-то запретить, и эту его часть обходят даже самые смелые. Тут нечего делать, только рассказывать ужасающие сказки об этом месте и пугать детей злыми духами. Интересно, дети адорождённых боятся хоть чего-то, кроме собственных родителей? Вокс только хмыкает. Ветви смыкаются у него за спиной, когда он медленным шагом проходит дальше, опустив голову в поисках свежих следов, но тропа сухая и пыльная, не тронутая ничьим присутствием, и теле-демон выругивается сквозь стиснутые клыки. Он не мог ошибиться. Вал тоже профи в таких вещах и осечку дать не мог хотя бы потому, что знал, как Воксу это важно. Омеги-гибриды в аду живут по принципу своего вторичного пола, подчиняются его требованиям и ничего не могут с этим сделать. У моли слишком много актёров с признаками парнокопытных, — кроме оленей, разумеется, — и он лучше всех знает, что нужно им в течку. Чтобы их присвоить, на них надо охотиться. Идти по следу уязвимой дичи, скалиться в предвкушении скорой победы и ни за что не сдаваться. Когда-нибудь у добычи закончатся силы. Омеги и так самые слабые существа в аду, течка для них время, когда приходится покориться. Покорится ли Аластор? Вокс хмыкает. У него нет выбора. Течка настигла его вчера вечером, альфа знает. Он уязвим, насколько в принципе может быть уязвимым самый сильный грешник, он озлоблен собственной никчёмностью в этот период и, конечно же, не следит за тем, что происходит вокруг, потому что знает, что никто не посмеет его потревожить в такой момент, если хочет жить. Вокс медленно шагает вперёд, всматриваясь в неприветливую чащу, и вдыхает как можно больше воздуха, стараясь уловить что-то новое. Аластор может прятаться, сколько угодно; может зарываться в постель и выть от отчаяния, потому что без партнёра течку провести тяжелее всего; может глотать таблетки, — если, конечно, найдёт хоть что-то, что сможет ему помочь, — но убрать свой природный запах, усиливающийся в поисках альфы, он не в силах. Вокс прекрасно знает все его ноты; знает, что сильнее всего Аластор пахнет холодным лесом после смертельного шторма; что его нижнюю ноту разбавляет шелест старых страниц книги и их пыльный запах. Но когда Аластор нуждается, он пахнет кровью. Тёмно-бордовой, горячей, бьющей фонтаном из артерии на шее. Кровь заливает все вкусовые рецепторы, душит металлической резкостью, и у других альф, которым не посчастливилось оказаться рядом в такой момент, режутся глаза от противного запаха. Вал как-то обронил, что Аластор неправильный омега: феромон должен привлекать тупых кобелей поскорее забраться на готовую суку, а этот словно их отпугивает. И делает это удачно, надо сказать. Вокс сглатывает: ничего из того, что когда-либо делал омега, не могло отпугнуть его. С каждым разом он влюблялся всё сильнее, пока не дошёл до финишной черты, которую всё равно умудрился переступить: она переросла в одержимость, желание подмять под себя и не отпускать, приласкать так, чтобы омега и сам не думал уходить. У альфы было влияние, деньги, харизма — всё то, на что вешалась даже самая неприступная сука. Вокс был хорош с любой стороны, и Аластор никогда не видел этого, потому что предпочитал стоять к нему спиной. Он унизил его, высмеял в пустом баре, назвав зарвавшимся кобелём. Вокс помнит, что тогда не имел ничего такого, он только хотел быть на равных с тем, кому глубоко симпатизировал, хотел видеть этого неприступного омегу рядом и потом, возможно, попробовать вывести их отношения на новый уровень, но Лафлёр перерубил его надежду на корню, и тот гадкий трос с жалким названием «партнёрство» оборвался и придавил альфу. Винсент долго отскребал себя и собирал воедино после той встречи и не мог понять, почему обычный отказ — пусть и в такой грубой, но обычной для Аластора форме, — словно перекрыл ему кислород. Они были созданы друг для друга, понял потом Вокс. Он был рождён для этого омеги, а омега, как бы ни улыбался и ни воротил нос, был создан определённо точно для него. Они подходили друг другу, как два куска пазла, как виски и лёд, как… радио и телевидение. Они не могли быть порознь, Вокс не мог этого допустить. Говорят, любовь обычно жалкая и слепая. Альфа собирался открыть ей глаза и выжечь веки, если понадобится, чтоб Аластор больше никогда не смел отказываться и отрицать истину между ними. Глухо ломается сухая кора дерева где-то справа, и Вокс медленно оборачивается. Статика трещит по его телу, гудит заряженным электричеством от перевозбуждения, и у Уиттмана от осознания выступает кровь в уголке губ. Вокруг почти непроглядная темень, солнце играется во влажной листве, и альфа понимает, что зашёл достаточно глубоко для того, за кем пришёл. В запретный лес ходят только глупые самоубийцы и Аластор, гонимый жаром течки. Вокс уверен, что он повинуется внутреннему омеге, который желает оказаться в настоящей схватке с собственной природой. Погоня… Чёрт возьми, он желает оказаться добычей в течку, чтобы его поймали и покрыли, и только тогда он может покориться партнёру. Под ногами трещат сухие корни, насекомые в спешке разбегаются, чтобы их не придавили дорогие туфли, но Воксу плевать на всё это, когда он наконец чувствует смертельную жажду: она прячется в листьях; обвивает обитающую неподалёку дичь, вынуждая в ужасе бежать дальше на юг; даже вода, кажется, дрожит от напряжения, которое сеет течной омега одним своим присутствием. Вокс видит его сразу следом: бордовая шерсть стоит колом, как у озлобленной собаки; копыта ослабли и еле держат своего хозяина. Глубокие борозды на коре дерева, об которое опирается изнеможённый омега, притягивают взгляд альфы после. Он… великолепен. Вокс готов вытатуировать эту картину где-то на карте памяти внутри, поставить её на заставку экрана, распечатать и сунуть в рамку на рабочем столе в кабинете. Альфа жадно облизывает взглядом картину целиком: наверняка мягкую шерсть на спине, бордово-бежевую с россыпью очаровательных пятен и тёмной полоской вдоль выделяющегося хребта; нервно сжимающиеся ладони, увенчанные стёсанными, но невероятно острыми когтями; дрожащие копыта; и, о, проклятье, торчащий вверх хвост. Между бёдер у Аластора белоснежная шерсть, переливающаяся в тёплый-бежевый, и Вокс отсюда видит мокрые завитки мягкого меха, которые скрывают от него самое желанное. Ох, если бы омега только наклонился… Поднимается ветер, ввысь взлетают несколько сухих листков с земли, кудри Лафлёра путаются, и с них слетает кровожадный запах крови, отправляя прямиком альфе. Вокс едва не стонет. А в следующим миг он слышит хруст ломающихся костей, — омега выворачивает с особой резкостью трахею и несколько шейных позвонков, — и они наконец встречаются глазами. И нет сейчас между ними животного бешенее, чем Аластор в его минуту нужды. У него горят глаза дурманом, за которым всё равно проглядывают устрашающие стрелки радио-приёмника; желваки заходят, и кажется, что его никогда не сходящая улыбка вот-вот треснет и порвёт ему лицо. Клыки с угрожающим клацанием бьются друг об друга, и Аластор оборачивается, ничуть не смущаясь своей наготы, к Воксу, угрожающе растопырив алые когти. Фурия. — Вокс, — трещит эхом помехи в его свирепом свисте, но Вокс не двигается с места, разглядывает жадно картину перед собой: мягкий мех на груди, тонкую талию в редких крошках коры и… Глаза дёргаются ещё ниже, останавливаются на обнажённом паху, и Вокс, не стесняясь, громко сглатывает набегающую слюну под грозное, свистящее рычание омеги. — Как ты посмел… Он ещё ничего не смел, так и хочется сказать альфе, когда он делает смелый шаг в его сторону, и Аластор от удивления затыкается, еле опирается об рядом стоящее дерево и отступает назад. Наглый, мерзотный кобель, омега растерзает его на куски, а самое сочное, так и быть, проглотит и утолит хоть малую частицу своего незатихающего голода. Вокс пришёл с охотой на него и думает, что омега позволит себе такое унижение? Даст дёру, разрешая себя преследовать до момента, пока у кого-то из них не закончатся силы? Насколько чёртов альфа обезумел от желания, что допускает у себя в голове такую мерзкую мысль? Аластор вновь скалится, рычит угрожающе, но при этом отчаянно: живот сильнее скручивает от ноющего желания, омега внутри воет от счастья и давит на виски. Он хочет, он так хочет наконец-то пуститься в бег и… — Ни шагу, Вокс! — рычит Аластор. — Я предупреждаю, ты не уйдешь отсюда, если посмеешь!.. — Я посмею, — перебивает альфа, и радио-демон с ужасом делает ещё один шаг назад. Хвост восхищенно дёргается вверх только сильнее, словно желает оторваться от копчика. Чёртова животная натура! Как же не вовремя! — Ох, Аластор, я так, блять, посмею, что ты пожалеешь о всех вещах, которые когда-либо говорил мне. Во взгляде омеги наконец-то проглядывается тот ужас, который жертва испытывает при виде охотника с ружьём наперевес. Его уши, как локаторы, дёргаются назад, выворачиваясь, прислушиваясь к тому, что творится в скрытой чаще. Вокс знает, что он судорожно думает, куда отступать, и одёргивает себя, потому что его первый шаг означает начало гонки. Аластор скалится. — Твой трёп меня никогда не пугал, жалкий идиот, — у него угрожающе дёргается губа, и это не прячется от взгляда Вокса. — О, он и не должен, — делает ещё один шаг к нему альфа, и омега снова отступает, всё ещё держась за дерево. У него не хватит сил пуститься в длинную гонку, он измотан и почти обезвожен. — Но, я надеюсь, что-то в тебе всё же ёкнет, когда я покрою тебя, как хорошую, послушную сучку, которой ты всегда был. Аластор издаёт жалобный смешок, статика рвётся из его горла, но глаза округляются от ужаса. Вокс знает, зачем пришёл, и осознание того, что он всё-таки пришёл не просто так, пугает. Он знает, как всё сделать по правилам. Альфа в курсе, что надо предпринять, чтобы брачная метка, которой он планирует вцепиться в гормональную железу на шее, точно осталась на омеге, клеймя его окончательно. Аластор сглатывает. — Откуда ты?.. — не понимает он. — Ты знал, что чаще всего охоту в лесу ведут на оленей? — интересуется Вокс, наконец останавливаясь, но это не предвещает ничего хорошего. Омега знает, что альфа просто-напросто готовится к прыжку. Он отдохнувший, выносливый и точно не страдающей своей ничтожной натурой слабой жертвы. — Конечно, это в мире людей, в аду никто не занимается охотой. На животных так точно. Шерсть встаёт дыбом от нарастающего страха. Он знает. Он всё знает, и от этого в Аласторе впервые просыпается животное предчувствие скорого конца. Борьба бесполезна, Лафлёр даже не может пользоваться своей магией во время течки, омега внутри отбирает все силы на поддержание организма. — В аду, как оказалось, охотятся только на омег в течку. Не потому, что весело, а потому, что, как оказалось, омега сам в этом нуждается. Как интересно, что ты оказался как раз из этой группы, правда? — Послушай себя, ты просто… — Я… осведомлён, что надо делать, не переживай, — издевается он, угрожающе улыбаясь и не делая ни шага вперёд. — Наконец-то всё будет правильно, и ты посмотришь на меня. — Т-ты, одержимый… — Любовь жалка и слепа, помнишь? — сжимает он кулаки, режет себе ладони бритвенными когтями, и Аластор давится от кольнувшего запаха крови. — Я заставлю тебя смотреть, пока ты не увидишь очевидного. Ветер со свистом поднимает вверх пыль и листья, завывает жалобно, словно взывая к чему-то. Вдалеке журчит холодный ручей, где-то вновь хрустит сухой корень умирающего дерева. Солнце ласкает лучами двух мужчин, закрывшихся от всех взглядов. Близится глубокий вечер, когда Аластор срывается с места и пропадает в густой чаще, отчаянно пробираясь сквозь ветви к свободе. Его преследует холодное и тревожное, как ночной кошмар: — Беги, Аластор.

***

Между бёдер у него совсем мокро, а хвост предательски дёргается в чужой когтистой руке. Аластор на грани упасть в обморок, и будь, что будет, но Вокс тянет его скрещенные запястья вверх, ведя по коре сухого дуба, и омега вынужденно встаёт чуть ли не на носочки своих копыт. Погоня не продлилась даже десяти минут, но Аластор помнит каждую секунду, с которой его разгорячённое тело рассекало прохладу тёмного вечера. Омега внутри выл от наслаждения, поднимая распушённый хвост так высоко, что становилось больно. Чувство охоты было ему ново, Лафлёр делал это ненамеренно и без дикого желания, но сущности внутри было наплевать: она наконец чувствовала себя целой, потому что занималась тем, чем отчаянно желала все эти десятилетия. Аластор всегда повиновался омеге внутри, отправляясь на второй день течки в лес в надежде, что знакомая среда обитания утихомирит хоть на немного ненасытную тварь внутри, но от этого становилось только хуже: омега желал альфу, желал погони. До одури хотел ощутить тот самый адреналин, что испытывает дичь, когда её загоняют в ловушку и наставляют ружьё прямо между рогов. И теперь… Рука требовательно накрывает его между ног, стискивает мокрую шерсть холодными когтями, и Аластор издаёт измученный стон, дёргаясь и пытаясь уйти от требовательных прикосновений. Вокс осыпает тёмную полоску на хребте медленными поцелуями, слизывает солёный пот и сжимает крупной ладонью тонкие запястья ещё сильнее. Аластор в его руках обессиленный и просящий, пусть сам никогда в этом не признается. Вот, кто он самом деле, — покорный омега, охочий до ласки того, кто наконец-то может встать с ним на одном уровне после стольких лет. Ох, если бы Уиттман только знал об этой особенности раньше… Сколько же десятилетий они провели в навязчивой вражде, когда могли быть… рядом? — Громче, Аластор, — требует он в мягкое ухо, и омега грубо огрызается, дёргая головой. Всё ещё непокорный, но только потому, что пока ещё не помеченный. — Кричи для своего альфы. — Я вырву твой кадык! — рычит Аластор, переступая ослабшими копытами по траве, и вновь дёргает руками в бесполезной хватке. Хвост бешено стучит по выпяченным бёдрам, требует не то отпустить, не то схватить посильнее и никогда не отпускать его из объятий. — Оторву пальцы один за другим и сожру на поздний завтрак! Я обезглавлю твоё поганое тело, только подожди, когда всё это кончится, я… Ох! Шлепок приходится прямо между мокрых бёдер, и Лафлёр подпрыгивает от неожиданности, испуская всхлип. Гадкая тварь, что он себе позволяет?! Как он смеет шлёпать его, словно нашкодившего щенка?! Вокс надавливает большим пальцем на припухшее отверстие, оглаживает прохладным когтем, и Аластор впервые замирает, как крошечный оленёнок в свете несущихся огней по проезжей части. Хвост ласково опускается, накрывая ладонь альфы, мягко поглаживая. Омега внутри прогибается под мужчиной, с готовностью показывая всего себя, а Аластор хочет умереть во второй раз. Провалиться прямо тут под землю, если вообще есть, куда падать ниже. В аду есть минусовой этаж, отделение для совсем пропащих душ? — Сразу такой робкий и тихий, — с усмешкой замечает альфа, облизывая острые зубы, чтобы затем мазнуть прохладным языком по чувствительной раковине вздёрнутого уха. Омега не шевелится. — Напуганный, что я заберу твой первый раз в холодном лесу у прогнившего дерева? Какого ты обо мне мнения, Ал? — К-какого ты заслуживаешь, к-кре… Ах, Вокс, прекрати немедленно! Коготь легонько царапает влажную дырку, спускается ниже, пачкая и без того сырой мех ещё больше. Ладонь без стеснения обхватывает небольшой стояк, сжимая до просящего стона. Аластору приходится дёрнуть ногой и поставить копыто на сухой выступ огромного корня, чтобы хоть немного снять давление на собственный член. Вокс издевается и не скрывает этого. — Прекратить что? Кулак мягко ведёт вверх-вниз, вынуждая омегу прижаться к дереву ещё сильнее, просяще выпятить бёдра и очаровательно заныть, хватая воздух ртом. Он трётся щекой об кору дерева, закатывая глаза. Возбуждение болезненным уколом тычется в низ живота, стягивая все органы в противное месиво. Аластору хочется заплакать и свернуться калачиком, но он не даст Воксу такого зрелища. Хватит и того, что он ему… проиграл. — Если бы я только знал об этом раньше, — шепчет Вокс, поднимаясь поцелуями ближе к шее. Аластор вновь тревожно замирает. Где-то в глубине души — если она у него, конечно, ещё есть, — он надеялся, что альфа забыл о самом важном в этом постыдном ритуале. — Если бы я знал, что ты нуждаешься в особом обращении… Омега дёргает головой, больно бьётся затылком об тяжёлый экран, вынуждая альфу болезненно зашипеть и отвести лицо дальше. Скрипят помехи, Вокс с силой сжимает обе ладони, и Аластор давится вздохом, жалобно пища. — Я не нуждаюсь ни в каком обращении! — гневно рычит он. — И уж точно мне претит быть твоей сукой! Отпусти немедленно, Вокс, и я оторву тебе не все конечности! Угроза звучит жалко, даже по меркам Аластора, которому больше нечего терять. Он надеется на остатки разума Вокса и на то, что тот всё же осознает, что творит и к чему привела его многолетняя одержимость одним демоном, но это всё равно что доказывать Чарли, что не все грешники достойны искупления. Можно, конечно, но какой в этом толк, если Уиттман шёл сюда с одной определённой целью? Воздух трещит натужно от электричество, Аластор чувствует, как шерсть по телу и волосы встают дыбом, скручиваются в кудри, и сам издаёт рык. — А в чём ты нуждаешься? — интересуется злобно Вокс, хватая твёрдо пушистый хвост, и Лафлёр вздрагивает, выпячивая бёдра, чтобы не было так больно. — Лежать три дня в комнате в одиночку, не в силах обслужить себя самостоятельно? Приходить на грани своей беспомощности в лес в надежде на чудо? Ты не можешь даже тень вызвать, когда течёшь, настолько ты слаб, настолько твоё тело не в ладах с твоей головой, Аластор. И от этого внутри всё сжимается. Омега с силой закрывает глаза и поджимает уши. Правда больно бьёт по самолюбию: сильнейший грешник в аду становится бесполезной подстилкой три дня в месяц. Такое положение требует полного доверия к партнёру, который обязан лелеять его в течку, но к кому должен ластиться Аластор, когда у него никого нет? Кто должен любить его, когда он самолично отпугивает любого, кто проявляет интерес? Лафлёр вжимает голову в плечи. Омега внутри тихо скулит, пытаясь успокоить, но выходит плохо. — Ты нуждаешься в альфе, Ал. — Точно не в тебе! — Я сделал всё по правилам, и ты это знаешь и оттого пытаешься тянуть неизбежное, — он собирается взмокшие пряди на затылке в кулак и приподнимает, чтобы открыть доступ к припухшей гормональной железе. Концентрированный запах ударяет по рецепторам, и Вокс держится из последних сил, чтобы окончательно не поплыть. — Я выиграл тебя. Прекрати эту бестолковую войну. Ты мой — сегодня и до конца. Кровь стучит набатом в ушах, сердце неистово гоняет её по телу, прося омегу не скончаться от страха и отвращения к себе. Аластор вновь дёргается, воет, как раненное животное, цепляющееся из последних сил за ускользающее существование. Зачем ему такая жизнь, если она должна будет проходить под Воксом? Метка выходит болезненной, и омега не знает, так должно быть или альфа перестарался от желания присвоить его как можно глубже. Острые зубы, как в пасти акулы, впиваются в опухшую от возбуждения гормональную железу на шее и дырявят её до горячей крови. Аластор не может больше держать всё это в себе и громко кричит, распугивая вдалеке птиц. Слезы катятся по его щекам, капают на взмокший мех на груди. Вокс отпускает его руки, обхватывает поперек талии, вжимая в себя, и Аластор, ослепший от боли, впивается острыми когтями в дерево, рассекая твёрдую кору, как подтаявшее масло. Бритвенные зубы прокусывют до болезненного стона щеку и губу, Аластор чувствует сладкую кровь, текущую вслед за слезами, и понимает, что он проиграл. На шее выступает призрачный ошейник с тяжёлой цепью, переливается перламутром ровно секунду и разваливается ржавыми кандалами ему под копыта, рассыпаясь в труху. Его сделка… его… Сильнейшим грешником не может быть покорённый омега. Им не может быть тот, кто полагается на другого, когда того требует природа, и Аластор шипит сквозь стиснутые клыки. Мерзкая сука изначально поставила его в невыгодное положение, чтобы Аластор страдал и никогда не забывал, что значит его статус. Что сильнейший грешник — это не только про магию и физическое превосходство, но и… Вокс со стоном зализывает горящую метку прохладным языком, поглаживает пушистые бока и ласковым движением растирает влагу между раздвинутых бёдер, и омега внутри с радостью отвечает на незамысловатые ухаживания. — Сволочь, — шипит Аластор болезненно и дёргает головой, вынуждая Вокса отнять голову от шеи. Ослабшая ладонь сразу же накрывает пульсирующее место, и омега от отвращения поджимает губы. Не только из-за метки, но и потому что пожар подступающей течки мягко стягивает свои обороты, пусть и не полностью. — Клянусь, я убью тебя, Вокс! Альфа хмыкает и разворачивает омегу к себе одним точным движением, обхватывая бёдра и вынуждая вцепиться в свои плечи. Кора неприятно касается метки, и Аластор поджимает губы. Чужой язык ведет дорожку по лицу, слизывая высыхающие слезы и запёкшуюся кровь. — И оторву твой мерзкий язык, — хрипло выдыхает омега, когда Вокс наконец смотрит ему в глаза. — Подожди, пока не почувствуешь, что он умеет делать, — вторит ему альфа, убирая взмокшую прядь подальше с глаз. — Мой омега. Электричество вспыхивает между ними резко, как удар молнии в солнечный день, и Вокс прижимает к себе пискнувшего омегу, вынуждая обнять себя и уткнуться в плечо. Вокс ведь джентельмен: у омеги не может быть первый раз на траве в зловещем лесу.

***

Тонкая простынь рвётся под острыми когтями, когда Аластор натягивает хрупкую ткань на себя, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры на этой проклятой постели. Подушки далеко, одеяло Вокс выкинул ещё сорок минут назад, когда они телепортировались в спальню, и Аластор чувствует себя на грани, потому что им вертят, как того захотят. Альфа натягивает его бёдра на себя, стонет, когда чувствительный хвост кончиком щекочет его торс, и выходит наполовину, чтобы в следующую секунду вновь загнать член до упора. У Аластора закатываются глаза от облегчения. Омега внутри молчит, только тихонечко что-то подвывает из раза в раз, но больше не тревожит, как во все остальные течки: он сыт и доволен как будто бы впервые за всё своё существование, и радио-демон не может не радоваться хотя бы этому. В голове мягкие облака, желание отдаться и поверить, а не тревожущее чувство полной безнадёги, как было раньше. Вокс массирует толстое основание хвоста, вбивается до громких шлепков внутрь, выцеловывая жадно каждое пятнышко на шёрстке спины. Аластор сам не замечает, как подаётся на холодные губы, как разводит колени, чтобы прогнуться сильнее, — Вокс входит под новым углом, глубже, чем было до этого. — Какая же ты ненасытная штучка, когда позволяешь своей природе быть во главе, Аластор, — опаляет горячим шёпотом нежное ухо альфа, и Аластор слегка оборачивается, чтобы поймать его поплывший взгляд. Кто тут ещё просящая сучка, вы поглядите, как старается. Разве что не плачет от счастья, хотя предпосылки были. — Расслабься и отдохни, твой альфа всё сделает. Омега давит из себя свою привычную наглую улыбку, хруст ткани разносится по огромной спальне. Воксу определённо точно понадобится сменить постельное бельё и, кажется, обои, которые стесались об изголовье кровати. — А ты и секунды прожить не можешь без обозначения своего нового статуса, Вокс, — хмыкает Аластор, закатывая в экстазе глаза. Член альфы заходит до конца, остаётся так на пару секунду, позволяя немного привыкнуть, и вновь выходит, чтобы продолжить торопливую гонку за собственным и не только наслаждением. — Щенок не радуется так новой игрушке, как ты своему… Ох, проклятье! Холодные когти ласкают разгорячённые, опухшие соски, выглядывающие из меха на груди. Вокс с наслаждением царапает чувствительные бусины и проводит языком по налившейся фиолетовым метке. Она всё ещё горячая, как и весь Аластор, но альфа уверен, что завтра утром станет полегче. В конце концов, омега принял связь, хоть и строптиво. — Ты можешь и дальше притворяться, что тебе не нравится то, кем я теперь являюсь для тебя, — шепчет Вокс ему на сладко подставленное ухо, и Аластор мелко дрожит, сжимаясь, — я потерплю, ничего страшного. Главное, что и ты теперь мой. Омега утыкается лицом в простынь, стонет сладко от переполняющих его чувств и расставляет копыта посильнее, прогибаясь в пояснице, на которую сразу же укладываются когтистые руки, сжимая до лёгкой боли. Вокс слишком самоуверен в своём желании, и Аластору это, к превеликому сожалению, нравится. — Это не значит, что я не сбегу, м-м-м, когда всё это, ах, кончится… — бормочет он в мокрую простынь, прекрасно зная, что альфа его внимательно слушает. Вокс вбивается между податливо расставленных бёдер и ухмыляется, почесывает вставшую дыбом шерсть на позвонках. Даже в таком положении… умудряется не покориться. — Это только начало, Вокс, — шепчет он, смаргивая с пушистых ресниц солёные слёзы наслаждения. — Ты ещё ничего не получил. Он близко, он так близко, что пальцы дрожат от напряжения, язык не слушается, ослабевает, а глаза закатываются от экстаза скорого облегчения. Вокс обхватывает чужой член и сжимает под резкий выдох. — Ничего страшного, — слышит Аластор, выворачивая уставшие уши назад. — Я подожду. Погоня всегда будоражит не только охотника, правда? Наслаждение взрывается яркой петардой прямо в глазах омеги, помехи искрят в его сорванном горле, как старое радио. Тяжёлый феромон альфы переплетается в воздухе, ласкает нежное горло, освобождённое от одной сделки и закованное новой, более гуманной. Любовь всё же больше слепа, чем жалка, но ничего, кажется, они оба уже давно научились с этим жить, пусть и не сразу. Она не спрашивает, когда надо прийти, просто выбивает дверь с ноги и пускает бешеных псов внутрь. Аластор молчит, прогибаясь в спине, похрипывая. Экстаз заполняет его дрожащее тело. Воксу всё равно не нужен ответ.