Clavis Inferni

Пропитанный запахом свеч и старой пыли воздух собора сегодня казался слишком удушающим. Служба была окончена, но эхо собственного голоса всё ещё отзывалось в ушах Сандея позорным дребезжанием. Он допустил ошибку в литургии, запнулся на молитве, которую знал с младенчества, и на мгновение замолчал, потеряв нить собственной мысли, пока прихожане недоуменно переглядывались друг с другом. Для человека, чья жизнь была выстроена по четкой и ровной линейке божественного порядка, это ощущалось хуже конца света. Ему хотелось чтобы Бог скорее забрал эту слабую, измученную душу прямо сейчас, переставая его обрекать на долгие муки. ​Сандей вышел на заднее крыльцо собора. Весенний ветер ласково колыхал ветви сирени, и тяжелые гроздья цветов бились о беленую стену. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в пальцах. Причина его позора была до боли проста и глупа — бессонница. ​Уже полгода его мир рушился, стоило густой тьме поглотить свет в его крохотной спальне. В каждом сне за ним по пятам следовали порождения ада — псы, чьи размеры заставили бы вздрогнуть даже владельцев самых крупных догов. Их черная шерсть лоснилась от липкой сукровицы и старой крови, а в глазах, горевших цветом полуденного солнца, читалась первобытная жажда расправы. Их пасть была во много раз крупнее и больше, чем у обычной собаки. Клыки походили на острые иглы, на которых виднелась кровь их прошлых жертв. Сандей каждый раз почти физически слышал скрип их клыков: твари скрежетали зубами так исступленно, будто уже сейчас примерялись к его горлу, предвкушая вкус теплой и влажной плоти. Раньше, он слышал их громкий лай и рычание где-то из далека, но затем, с каждым новым сном они становились к нему все ближе и ближе, пока не заставляли Сандея из раза в раз вырываться из мира снов с невероятной паникой и страхом. ​Позади него раздались негромкие, но уверенные шаги. Раньше, чем Сандей обернулся, его настиг едкий, горьковатый запах табака, совершенно неуместный в святой обители. ​— Доминик? — голос пришедшего был низким и чуть хриплым. — Что случилось? Обычно на это крыльцо выходят, чтобы предаться греху курения. Неужели мой соблазн всё-таки возымел успех, и ты решил составить мне компанию? ​Это был Галлахер. Они познакомились вскоре после того, как Сандей, окончив семинарию, принял сан в этой церкви. Со стороны Галлахер казался человеком грубым, неотесанным, из-за чего он не особо вызывал доверие у окружающих, но именно в нём скрытный и замкнутый Сандей нашел странное утешение. Галлахер умел слушать так, что слова сами срывались с его губ, а после разговоров с ним тяжесть в груди ненадолго отступала. ​Галлахер без лишних церемоний опустился на ступени рядом с ним. Щелкнула зажигалка, и тонкая струйка дыма потянулась к небу. Сандей на мгновение задержал взгляд на его груди: солнечный луч поймал металлический блеск креста, висевшего на шее мужчины, и этот блик на секунду ослепил священника. ​— Ангелочек, у тебя под глазами такие тени, — Галлахер затянулся, не сводя с него хитрого взгляда, — что даже черная дыра на их фоне покажется светлым пятном. Снова кошмары не давали покоя? ​Сандей горько усмехнулся, глядя на свои бледные руки. Ему не хотелось накладывать еще и на плечи своего друга груз собственных проблем, поэтому он сказал: — Нет-нет.. Все в порядке. Но вас благодарю за беспокойство, — он неловко усмехнулся, уже собираясь как можно скорее вернуться обратно в церковь. ​Галлахер лишь приподнял бровь, глядя на него с нескрываемым скепсисом. Он медленно подался вперед, сокращая дистанцию, и выдохнул густое облако едкого дыма прямо в лицо юноше. Сандей невольно зажмурился и слегка поморщился, чувствуя, как табачный дух впитывается в его белоснежный воротничок, ответив ему не понимающим взглядом. ​— Правда? — Галлахер забавно усмехнулся, в его глазах вспыхнул игривый огонек. — Тогда почему выглядишь так, словно только что вылез из могилы, а тебя забыли закопать обратно? Или у тебя теперь такая реакция и на хорошие сны? ​Он коротко прыснул, заставив Сандея почувствовать себя еще более неловко. Порывшись в глубоких карманах своей поношенной куртки, которую он наспех накинул на сутану, Галлахер извлек небольшую упаковку таблеток без опознавательных знаков и протянул её на раскрытой ладони. ​— На, возьми. С ними спать будешь как убитый. Никакие твари — ни во сне, ни наяву — тебя беспокоить не будут. Гарантирую. ​Сандей опустил взгляд на протянутую ладонь, но даже не шелохнулся, чтобы забрать препарат. Его брови строго сошлись на переносице. ​— Я не принимаю никаких лекарств без предписания врача, Галлахер, — в его голосе прозвучали холодные, назидательные нотки, . — Откуда они у вас? В этой упаковке нет даже рецепта. Это... по меньшей мере, безответственно. На них ведь даже названия нет.. Как я пойму, что это за таблетки если вдруг захочу купить их снова? ​Галлахер фыркнул, закатив глаза к небу, будто просил у Бога терпения для этого упрямого мальчика. ​— Ой, да брось ты свою святошу. Считай, что в данный момент я — твой лечащий врач. У тебя на лице написано, что ты свалишься с ног через две минуты в ближайшем переулке. Или ты правда хочешь сдохнуть от недосыпа прямо во время проповеди? Поверь, Господу твои мучения ради приличий не сдались. ​Галлахер резко поднялся со ступеней, впечатал окурок в камень носком ботинка и тщательно его раздавил. ​— Пошли, хватит тут сидеть, — бросил он на ходу, кивнув в сторону входа. — Знаю я тебя. Посидишь на сквозняке еще полчаса, а потом будешь болеть полгода, притворяясь, что чувствуешь себя также хорошо, как распустившийся цветок. Идем, у меня еще есть дела, а тебе нужно привести себя в порядок перед тем, как продолжать слушать этих идиотов. — Да...да... Я скоро пойду, сейчас, — отозвался Сандей, скорее по привычке соглашаясь, чем действительно имея силы сдвинуться с места. ​Он медленно поднялся со ступеней, бережно отряхивая тяжелую ткань сутаны от осевшей на неё дорожной пыли. Прямолинейность и порой откровенная грубость Галлахера по отношению к окружающим кололи его, словно занозы. Юноше не нравилось, когда его знакомый называл прихожан «идиотами», но он понимал, что бессилен что-либо изменить. Галлахер был старше, опытнее и обладал тем типом приземленной уверенности, перед которой Сандей всегда пасовал. Он не был ему родителем или наставником, чтобы воспитывать, а потому ему оставалось лишь смиренно принимать чужой нрав, как принимают непогоду за окном. Просто иногда, его прямолинейность могла погружать прихожан в смятение, и даже в шок. На исповедь к нему практически никто не ходил, считая, что советы он раздавать вовсе и не умеет, зато целые очереди собирались для того, чтобы исповедаться у Сандея, к которому очень многие тянулись как к чему-то божественному. ​На мгновение Сандей отвлекся, поднял голову, и его взгляд замер на густых, отяжелевших от цветов ветвях сирени. Среди лиловых гроздьев что-то резко шевельнулось, заставив листья громко зашуршать. Прищурившись, он успел заметить край огромного крыла с необычайно густым оперением, мелькнувшее в тени листвы. ​Прежде чем Сандей успел осознать увиденное или сделать шаг навстречу таинственной птице, Галлахер с тихим, раздраженным цоканьем языка бесцеремонно дернул его за руку, возвращая в реальность. ​— И на что ты там так уставился? — Галлахер сузил глаза, вглядываясь в лицо юноши. — Снова в облаках витаешь, Доминик? ​Сандей испуганно моргнул и часто закивал головой, указывая рукой на колышущиеся ветви. ​— Нет-нет... там птица! Совсем большая, — он запнулся, пытаясь подобрать слова. — Ты видел её? Она только что была там, в сирени! ​Галлахер нахмурился и, нехотя поддавшись порыву священника, посмотрел в ту сторону, куда указывал дрожащий палец. Он выдержал паузу, окутав себя новым облаком дыма, и медленно покачал головой. ​— Никакой птицы, — отрезал он, и в его голосе проскользнула пугающая серьезность. — Ветки пусты. Возможно, тебе просто показалось... или же у тебя уже начинаются галлюцинации из-за недосыпа. Мозг — штука хрупкая, ангелочек, он начинает рисовать чертей там, где их нет, когда ты лишаешь его покоя. Да и если это птица, что в ней такого? Птица как птица. ​От этого предположения глаза Сандея испуганно округлились. Мысль о том, что он теряет рассудок и больше не может доверять собственным чувствам, отозвалась в груди ледяным холодом. Увидев его реакцию, Галлахер вдруг коротко и хрипло рассмеялся, хлопая его по плечу. ​— Какой же ты доверчивый, Доминик. Стоит сказать тебе пару страшных слов, и ты уже готов уверовать в собственное безумие. Пошли уже, хватит здесь столбом стоять. ​Сандей нехотя последовал за ним, но, уже переступая порог церкви, он в последний раз обернулся. Ветви сирени замерли, словно затаив дыхание. Он был уверен, что видел то крыло — его очертания были слишком четкими для простого обмана зрения. Птица не могла исчезнуть так бесследно и тихо, не всколыхнув воздух. ​«Может быть, он прав, и мне действительно лишь показалось?» — эта мысль колючим шепотом отозвалась в его сознании, пока тяжелая дубовая дверь собора со противным скрипом закрывалась, окончательно отрезая их от внешнего мира. ​Сандей и сам не понимал, почему этот мимолетный образ так сильно встревожил его. Наверное, всё дело было в гнетущей тишине, воцарившейся вокруг храма в последние месяцы. Раньше птицы были неотъемлемой частью этого места: их щебет наполнял церковный сад с рассвета до заката, они были настолько доверчивы, что без страха брали крошки прямо из ладоней прихожан, дружелюбно присаживаясь на их кисть. Сандей помнил, как с какой-то почти детской радостью мастерил для них кормушки, развешивая их на старых липах. ​Но теперь... Они исчезли, словно почувствовав незримую человеческим глазом угрозу. Сад опустел, и кормушки, ставшие ненужными, сиротливо раскачивались на ветру, напоминая о временах, когда мир казался проще. Именно поэтому это единственное, чудом замеченное крыло в гуще сирени так привлекло внимание Сандея. *** Остаток дня протек подобно фигурке в музыкальной шкатулке, медленно вращающейся по круг. Вечерняя служба прошла в отличие от утренней вполне себе хорошо, по крайней мере люди пришедшие на неё остались вполне себе довольными; после неё последовали три долгих часа в тесной исповедальне. Сквозь деревянную решетку Сандей впитывал чужие грехи, мелочные обиды и страхи, ощущая, как они оседают на его собственной душе липким слоем сажи. Он же в ответ шептал слова поддержки и утешения, обещал что поможет у господа помощи, или же решал чужие проблемы. Внутри кабинки было душно, а шепот кающихся сливался в монотонный шум, заставляя виски пульсировать от боли. ​Когда он наконец покинул собор, ночь уже полностью вступила в свои права. На улице под аккомпанемент несмолкаемого хора сверчков воцарилась бархатистая темнота. Обычно домой Сандей уходил последним, не считая старого звонаря. ​Едва переступив порог, юноша вздрогнул от ледяного холода, который бесцеремонно пробрался под полы его тонкого пальто. Кожа мгновенно покрылась мурашками, и в голове мелькнула мысль о теплом камине, но иррациональное беспокойство тянуло его вглубь сада. Та птица... Он думал о ней весь остаток дня, наконец решив, что просто должен был убедиться в том, показалось ему, или нет? В тот момент когда он увидел её в первый раз, ему показалось что это была сова, а это значило, что скорее всего она могла сейчас охотится, если, конечно не улетела в другое место. В кармане его пальто лежало несколько сухариков, припасенных специально для нежданной гостьи. ​Завернув за угол собора, Сандей замер. На заднем дворе, прислонившись к все той же беленой стене, темным силуэтом высился Галлахер. Огонек его сигареты пульсировал в темноте, как глаз опасного хищника. Сандей замер от неожиданности — разве тот не ушел домой час назад? ​— Галлахер? — тихо позвал он, подходя ближе. — Я думал, вы уже давно покинули обитель. Вы ведь не жалуете это место по ночам. Что-то забыли? ​Галлахер медленно повернул голову. На его лице играла едва заметная, расслабленная ухмылка. Он затянулся в последний раз, бросил окурок на землю и с нарочитой тщательностью раздавил его носком ботинка. ​— Звезды, Доминик, — хрипло отозвался он, кивнув на усыпанное серебром небо. — Здесь они чище. Дома небо кажется слишком пустым, а тут — хоть пригоршнями черпай. А ты что, наконец-то решил закончить свой праведный труд? Домой идешь? ​Сандей кротко кивнул, сильнее кутаясь в пальто. ​— Ну, не буду тебя задерживать, — Галлахер сделал шаг в сторону, но вдруг замер и хитро прищурился. — Или, может, тебя проводить? Ночь нынче холодная, да и опасно одному ходить. Мало ли какие мерзкие псины тут бродят. ​Несмотря на проскользнувшую в его голосе странную, почти колючую заботу, Сандей лишь вежливо покачал головой. — Благодарю, но я дойду сам. Мне нужно... еще немного подышать свежим воздухом в одиночестве. ​— Как знаешь, ангелочек, — Галлахер коротко хохотнул, поправил воротник куртки и, не оборачиваясь, зашагал прочь, вскоре растворившись в тени ворот. ​Сандей выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах немного спадает. Осмотревшись, он направился вглубь церковного сада. В лунном свете пруд с небольшим фонтаном казался зеркалом из черного обсидиана. Вокруг стояли лавочки и столик, где монахи и работники иногда разыгрывали шахматные партии; Сандей иногда к ним присоединялся, так как роль наблюдающего ему не слишком нравилась. ​Он прошел мимо розария. Несчастные кусты, которые долгие месяцы чахли, несмотря на старания здешних монахинь, сегодня выглядели странно ожившими. Бутоны казались налитыми силой, а листья глянцевыми. Некоторое время он просто смотрел на них, как вдруг один из кустов дернулся. ​Сандей затаил дыхание. Кролик? Белка? Он осторожно подошел ближе, опустился на колени прямо на сухую траву и аккуратно раздвинул колючие ветви. ​В самом центре терновника лежала та самая сова которую он видел днём. Это была величественная птица, но сейчас она выглядела жалко. Её левое крыло представляло собой кровавое месиво. Перья были вырваны с мясом, кость неестественно выпирала, а по краям раны виднелись рваные следы, подозрительно похожие на отпечатки мощных и острых клыков.Будто кто-то огромный пытался перекусить ей крыло на лету. ​Птица застыла, уставившись на Сандея огромными янтарными глазами. Её когти намертво запутались в шипах роз, и каждое мимолетное движение причиняло ей новую боль. ​— Здравствуй, птичка. Не бойся, я хочу помочь тебе... — прошептал Сандей, чувствуя, как сердце сжимается от боли. — Какой кошмар... Кто же это с тобой сделал? ​Он протянул руки, пытаясь освободить пленницу. Сова, обезумев от боли и страха, забилась в кустах, издавая пронзительный, почти младенческий плач. Острые шипы роз впились в ладони Сандея, раздирая кожу, а перепуганная птица полоснула его когтями по запястью. Юноша шикнул, закусив губу от резкой боли, но рук не отнял. Тонкие струйки крови потекли по его пальцам, смешиваясь с грязью и соком растений. ​— Тише, тише, маленькая... Потерпи ещё немножко, — шептал он, не обращая внимания на саднившие раны и изодранные рукава. ​Наконец ему удалось распутать колючий узел. Сова обессиленно обмякла в его руках. Ужаснувшись тому, насколько горячим и хрупким было её тельце под искалеченным крылом, Сандей торопливо сбросил с себя пальто. Оставшись в одной тонкой сутане на ледяном ветру, он бережно укутал птицу в тяжелую шерстяную ткань, чтобы та не замерзла и не могла больше ранить ни его, ни себя. ​Он поднялся, прижимая драгоценный сверток к груди, чувствуя, как сквозь пальто проступает влага — кровь птицы или его собственная, он уже не понимал. ​— Что же мне с тобой делать? — пробормотал он, глядя на взъерошенную голову совы, торчащую из-под воротника. — Взять на передержку? Оставить тебя здесь я точно не смогу... Сандей думал недолго. Через мгновение он сказал: — Пойдем, до моего дома здесь недалеко. Потерпи немножечко, — прошептал Сандей, обращаясь к птице так мягко, словно она была одним из гуляющих здесь детей, случайно разбивших коленку.