Связаны контрактом.

Ли Минхо не привык к слову «нет». Не потому что он какой-то особенный тиран — он искренне, биологически не понимает, что с этим словом делать. Когда мама ушла, ему было мало, чтобы спорить с этим решением, и слишком много, чтобы простить. Когда отец впервые посадил его в кресло за рабочим столом и сказал «учись», он не сказал «нет», потому что это не предлагалось. Когда совет директоров через много лет после этого попытался отнять у него компанию, он не услышал их «нет» как окончательное — он услышал его как первую реплику в разговоре, который он намерен был выиграть. И выиграл. Но сейчас, в час сорок дня, во вторник, четвёртого числа, в собственном кабинете, перед собственной тарелкой остывающего риса — он сидит и не понимает, что делать с белым конвертом в ящике. Можно его порвать. Это решит проблему юридически, но не фактически: Хан Джисон уже сказал слово вслух, и слово существует в воздухе кабинета, как дым от плохой сигареты, которую кто-то выкурил, не открыв окно. Можно вызвать его обратно, поднять зарплату вдвое и отправить в Швейцарию на месяц отдохнуть. Но Минхо знает Джисона достаточно, чтобы понимать: дело не в деньгах. Если бы Хана можно было купить, его бы давно купил кто-нибудь из конкурентов — Минхо уже ловил Samsung Electronics на попытке, а потом ещё SK Group. Джисон вежливо отказывал, а потом докладывал об этом ему, Минхо, словно отчитывался. Словно хотел, чтобы он знал. Можно… что? Минхо отодвигает тарелку. Берёт телефон. Смотрит на список контактов и набирает один-единственный номер, потому что есть только один человек на свете, которому он может сказать то, что собирается сказать. — Бин. — Минхо я... — На том конце слышен лязг металла и чьё-то «раз-два, раз-два». — Я тренирую клиента. Что случилось? — Он подал заявление. Лязг прекращается. На том конце говорят кому-то «Перерыв пять минут», потом дверь, потом тишина. — Кто. — Ты знаешь кто. Чанбин выдыхает в трубку — длинно, почти со свистом, как боксёр после раунда. Потом смеётся. Тихо, без злобы, тем своим смехом, от которого у Минхо в детстве хотелось дать ему по затылку, а в юности — прислониться лбом к его плечу и не двигаться какое-то время. — Ну наконец-то у тебя проблемы, которые ты не можешь решить деньгами. — Чанбин. — Что Чанбин. Я Чанбин уже всю жизнь, не привыкай. Что ты ему сказал? — Сказал возвращаться к работе. Долгая пауза. Минхо почти видит, как друг закатывает глаза в раздевалке своего зала, опираясь спиной на шкафчики. — То есть ты сказал любви всей своей жизни «возвращайся к работе». — Не называй это так. — А как назвать. — Никак. — Минхо. — Голос у Чанбина теперь серьёзный, без насмешки, и от этого хуже. — Он семь лет ждёт, что ты как-то это назовёшь. Если ты сейчас опять промолчишь, он уйдёт. И правильно сделает. Минхо кладёт трубку. Не из злости — из честности. Он не выносит, когда Чанбин прав, а Чанбин прав примерно в восьмидесяти процентах случаев, что является основной причиной их многолетней дружбы и единственной причиной, по которой Минхо до сих пор не сошёл с ума. В два часа Минхо встаёт из-за стола, выходит в приёмную и обнаруживает, что Хан Джисон работает. Печатает на ноутбуке, отвечает на звонок, одной рукой вытаскивает из принтера документы, другой держит трубку, и всё это происходит с той же безупречной плавностью, с которой он семь лет назад впервые поставил перед ним чашку эспрессо без капли пролитого кофе. Минхо стоит и смотрит. Минут пять, наверное. Джисон делает вид, что не замечает. И это самое страшное — раньше он замечал. Раньше он поднимал глаза, ловил взгляд босса и едва заметно вопросительно поднимал брови: что, господин президент, нужно? А теперь он смотрит в экран и не поднимает голову, и Минхо понимает, что заявление в ящике — не первый шаг. Это шаг тридцатый. Просто все предыдущие двадцать девять Минхо не заметил. — Хан-щи, зайди ко мне. Джисон заходит. Закрывает за собой дверь. Останавливается на расстоянии двух метров от стола — стандартная дистанция. Минхо обходит стол. Садится не в своё кресло, а на край столешницы — поза, которую он использует на переговорах, когда хочет показать, что не закрывается, что готов слушать. Поза «я открыт». Хотя на самом деле это поза «я в панике, и мне нужно быть на полметра ближе, чем обычно». — Я предлагаю повышение оклада на сто процентов. — Нет. — Должность вице-директора по операционным вопросам. Свой кабинет. Свой ассистент. — Нет. — Квартира в Ханнам-доне. Двухкомнатная. Корпоративная, в твоё распоряжение, бессрочно. — Господин президент. Слово «нет» ещё не прозвучало третий раз, но оно висит между ними, и Минхо его слышит. Он редко слышал «нет» от кого-либо, кроме отца, но почему-то сразу узнал интонацию. — Я не торгуюсь, — говорит Джисон. — Я ухожу. — Почему. Это первое настоящее слово, которое Минхо произносит за весь день. Не предложение, не приказ, не пункт переговоров. Просто вопрос. Из тех, на которые ему когда-то отказывались отвечать сотрудники социальной службы, когда мать уехала. Джисон молчит долго. Он смотрит на Минхо, и впервые за семь лет смотрит не как секретарь — а как человек, который видит другого человека. И впервые за семь лет Минхо чувствует, что его видят насквозь, вместе со всеми его тремя костюмами, винным галстуком и красивым английским в разговоре с Сингапуром, и что от этого взгляда нечем закрыться. — Потому что я хочу прожить хоть одну жизнь, в которой я не служу вам. Минхо ничего не говорит. Не потому что не находит слов — слова есть, их даже слишком много, и они громоздятся в горле, как камни в реке. А потому что он не уверен, что какое-нибудь из них не разрушит остатка того, что между ними ещё есть. Джисон выходит. Закрывает дверь. Минхо остаётся сидеть на краю стола. Смотрит на закрытую дверь. И впервые за всю свою сознательную взрослую жизнь думает: возможно, есть вещи, которые не получится выиграть. От этой мысли у него физически болит грудина — слева, чуть ниже узла винного галстука. Вечером он не идёт домой. Едет в зал к Чанбину. Тот его не ждал, но и не удивляется — открывает дверь раздевалки, бросает ему полотенце и кивает в сторону мешка. — Бить. — Я в костюме. — Снимай. Минхо снимает пиджак. Закатывает рукава белой рубашки, обнажая запястья — узкие, с тонкими венами, совершенно не приспособленные к боксёрским перчаткам. Чанбин завязывает ему бинты молча, как делал это тысячу раз с подростковых лет, когда у Минхо после очередной семейной сцены оставались силы только на удары. — Сколько лет ты в него влюблён? — Я не… — Минхо. Минхо опускает руки. Бинт болтается. Чанбин молча ловит конец и продолжает наматывать. — Не знаю. Я не считал. — Я считал. Это сбивает. Минхо поднимает глаза. — Что? — Ты притащил его фотографию из досье на третий месяц после найма. Ты тогда сказал: «Посмотри, какие у него глаза». И посмотрел на меня так, словно ждал, что я подтвержу. Я подтвердил. Глаза действительно ничего. Минхо открывает рот. Закрывает. Чанбин затягивает узел на бинте чуть сильнее, чем нужно. — Иди, бей мешок. Минхо бьёт. Первый удар выходит слабый, неловкий, рука уходит вбок, потому что он давно не тренировался, а костюмные плечи не приспособлены для размаха. Второй — точнее. К десятому он попадает в ритм, и в этот ритм укладывается всё, что он не сказал за семь лет: что у Джисона действительно невозможные глаза, что Минхо знает дату его рождения наизусть, что он помнит, в какой день умерла его мать, потому что в тот день он впервые увидел, как Джисон плачет — в туалете на двадцать втором этаже, никого не зная о его присутствии. Что Минхо стоял за дверью и не зашёл, потому что не знал, как зайти. Что с тех пор он каждый год пятнадцатого мая отправляет цветы на её могилу через подставную компанию, и Джисон думает, что это какой-то фонд. На пятидесятом ударе он останавливается. Дышит тяжело. Чанбин подаёт бутылку воды. — Что собираешься делать? — Не знаю. — Скажи ему. — Что сказать. — Что ты идиот, Минхо. Что ты семь лет прятался за чашкой эспрессо. Что тебе страшно. Что-нибудь. Минхо пьёт воду. Смотрит на мешок. Тот ещё качается от его последнего удара — медленно, лениво, как маятник, отсчитывающий что-то неотвратимое. — Я не умею, — говорит он наконец. Чанбин кладёт ему руку на затылок, мягко, как старший брат, которым он Минхо никогда не был и всегда был одновременно. — Тогда учись быстро. У тебя две недели.