Связаны контрактом.

Бар Бан Чана называется «Stay» — Чан утверждает, что это в честь песни, но никто из постоянных клиентов не помнит, какой именно. Заведение прячется в подвале на узкой улочке Итэвона, между корейским барбекю и тату-салоном; вывеска маленькая, написана от руки, словно владельцу всё равно, найдут его или нет. Внутри низкий потолок, кирпичные стены, полки виски подсвечены тёплыми лампами, и в воздухе постоянно играет что-то на грани джаза и инди — Чан сам сводит плейлисты, потому что не доверяет ни одному стрим-сервису. В среду вечером, в начале девятого, в баре всего трое посетителей. Через час будет двадцать. Сейчас — три. И один из них — Хан Джисон, впервые за полгода пришедший без предупреждения, упавший на барный стул и сказавший только: «Дай мне что-нибудь крепкое, Чан-хён». Чан смотрит на него секунду. Молча достаёт бутылку соджу — не тот премиум, который он наливает гостям, а свою, домашнюю, из-под стойки. Ставит две рюмки. — Кто умер? — Я уволился. Соджу льётся мимо рюмки на полированное дерево. Чан не замечает. Ставит бутылку, медленно опускается на табурет напротив, сложив руки на стойке. — Скажи это ещё раз. — Я. Уволился. Чан долго на него смотрит. У Чана австралийско-корейская внешность — широкие плечи, мягкая челюсть, глаза, которые умеют становиться очень добрыми и очень злыми, и Джисон помнит оба варианта со студенческих лет. Сейчас он не злой. Просто проверяет, не шутка ли это, и медленно осознаёт, что не шутка. — Хан Джисон. — Бан Чан. — Семь лет ты говорил мне, что уволишься завтра. Каждый раз — завтра. Я перестал верить году на третьем. Что случилось сегодня? Джисон опрокидывает рюмку. Морщится. Тянется за второй. — Он подарил мне ручку с моими инициалами. Чан моргает. — Это вся история? — Да. — Из-за ручки ты уволился. — Из-за ручки я понял, что не уволюсь, если не уволюсь сегодня. Они переходят за столик в дальнем углу, потому что в баре начинается обычная среда: молодые арт-директора с подружками, парень с гитарой, который надеется, что его попросят сыграть, и не попросят, две женщины лет за сорок, которые приходят сюда раз в неделю и пьют одинаковые джин-тоники. Чан машет бармену — высокому, тощему мальчику по имени Хюнгбин, которого он взял на работу два месяца назад, — и тот кивает: я разберусь, хён. Чан садится напротив Джисона и подвигает ему миску с орехами. — Расскажи всё. Джисон рассказывает. Не всё — он никогда не рассказывает всё, даже Чану. Но достаточно: про утреннюю чашку, про конверт в кармане, про обед, который он сорвал, про взгляд Минхо в кабинете и про то, что после этого он два часа сидел за рабочим столом и не помнит, что именно делал. Чан слушает молча. У Чана есть дар — он умеет слушать так, что человек напротив начинает рассказывать вещи, которые сам себе ещё не сказал. Это плохо для тех, кто хочет сохранить тайны, и хорошо для тех, кто десять лет таскает в груди что-то невысказанное. — Ты в него влюблён. Джисон ставит рюмку. Очень аккуратно. Так, словно от точности движения зависит, останется ли стол на месте. — Чан-хён, не надо. — Я не надо? — Я не влюблён. Я устал. Это разное. — Хан Джисон. — Чан перегибается через стол и смотрит ему в глаза. — Влюблённость и усталость от того, что ты семь лет влюблён без ответа, — это, как ни странно, одно и то же. Я тебе говорил. На втором году. Я тебе говорил на третьем. Я перестал говорить на четвёртом, потому что устал слышать, как ты отвечаешь «не надо». Джисон опускает голову. Соджу обжигает горло; глаза щиплет — он надеется, что от соджу. Хюнгбин издалека ставит на стол тарелку с маринованным редисом и отходит, не задавая вопросов. Чан хорошо обучает своих барменов. — Допустим, — говорит Джисон в стол. — Допустим, ты прав. Что дальше? — Дальше — ты уходишь. Ты правильно сделал. — И всё? — И всё. Это не его дело — что с тобой будет дальше. Это не его право. Семь лет он мог что-то сказать. Не сказал. Точка. Телефон Джисона лежит экраном вниз на столе и в течение последних двадцати минут вибрирует через каждые две минуты с предсказуемостью метронома. Джисон не смотрит. Чан смотрит — короткими взглядами, чтобы не выдавать, — и считает. Шестнадцать. Восемнадцать. Двадцать. — Это он? — Я не… — Хан Джисон, я тебя умоляю, переверни телефон. Джисон переворачивает. Двадцать три пропущенных вызова. Все — President Lee. Один голосовой. Никаких сообщений. — Голосовое прослушай. — Чан-хён. — Прослушай. Я отвернусь. Чан правда отворачивается, делает вид, что ловит взгляд Хюнгбина за стойкой. Джисон вздыхает, надевает наушник в одно ухо, нажимает воспроизведение. Тишина. Долгая. Слышно только дыхание — ровное, чуть учащённое. Потом — звук машины. Поворот. Сигнал светофора. И голос Минхо, такой тихий, какого Джисон у него никогда не слышал: — Хан-щи. Я знаю, что ты не возьмёшь трубку. Я не прошу взять трубку. Я… — Пауза. Минхо обычно не делает пауз. Минхо строит фразы заранее, и они выходят из него отлитые. Сейчас — слышно, как он подбирает слово. — Я хочу, чтобы ты знал. Я не подписал твоё заявление. Оно лежит в ящике. Я… не могу его подписать сегодня. Извини. Джисон вынимает наушник. Кладёт телефон обратно экраном вниз. Его руки дрожат — мелко, на уровне пальцев, как будто он замёрз. Чан поворачивается, смотрит на него и ничего не спрашивает. — Он сказал «извини», — говорит Джисон. — И что? — Чан-хён. Он сказал «извини». За семь лет. Один раз. Сегодня. Чан молча наливает ему ещё одну рюмку. Около одиннадцати в бар заходят новые посетители, Чана зовут к стойке, и Джисон остаётся за столиком один. Он сидит, подперев щёку ладонью, и смотрит в темноту своего перевёрнутого телефона. Двадцать четвёртый звонок не приходит. Это, странным образом, ещё хуже. В голове крутится одна и та же мысль: правило. Их с Чаном правило, придуманное на третьем курсе университета, в общежитии, под пиво из ларька на углу. «Никогда не влюбляйся в того, кто тебе платит зарплату». Они оба тогда смеялись — какие зарплаты, у нас стипендии. Чан добавил: «И в того, кто постарше тебя». Джисон спросил: «Почему постарше?» — «Потому что у меня дядя на пять лет старше тёти, и она на нём с ума сошла». Они снова смеялись, и пиво было плохое, и общежитие пахло лапшой и стиркой, и оба они были уверены, что доживут до тридцати, ни разу не нарушив этих правил. Джисон нарушил оба пункта в день, когда вошёл в кабинет на сорок седьмом этаже и увидел человека за столом, который поднял на него глаза и спросил, не без усмешки: «Ты понимаешь, что ты будешь работать не на компанию, а на меня?» Он тогда сказал: «Понимаю». И не понял ничего. Сейчас, спустя много лет, он сидит в полуподвальном баре в Итэвоне, и рядом нет ни Чана, ни мамы, которой он мог бы позвонить, ни брата, который слишком молод, чтобы понять, и от этого Джисон впервые за весь день позволяет себе одно простое признание, не вслух, никому, только в собственную голову: «Я люблю его. И ухожу не от него, а от себя самого, который семь лет это терпел». Он опрокидывает последнюю рюмку. Встаёт. Машет Чану через зал — мол, я в норме, не провожай. Чан показывает ему два пальца — позвони, как доберёшься. Джисон кивает. Выходит на улицу. Над Итэвоном — мелкая морось, не дождь, а так, водяная пыль. Он поднимает воротник пальто, и в этот момент телефон в кармане вибрирует ещё раз. Двадцать четвёртый. Он не достаёт его. Идёт пешком — две станции метро до дома, минут сорок. Воздух холодный, голова постепенно проясняется. Где-то на полпути он понимает, что улыбается. Не от радости. От узнавания. От того простого факта, что он наконец-то идёт куда-то, потому что сам так решил, а не потому что кто-то прислал в мессенджер «домой, до завтра». Это, оказывается, и есть свобода. Маленькая, мокрая, в полдвенадцатого ночи, в Итэвоне, без зонта.