Связаны контрактом.

Совет был в понедельник. К пятнице Сеул уже не горел — он тлел. Публично всё отгорело за три дня. Naver снял фотографию с главной страницы, таблоиды переключились на новый скандал. Минхо думал, что худшее позади. Минхо ошибся. Огонь шёл изнутри. Во вторник в кабинет без предупреждения вошли четверо членов совета. Не официально — приватно, без секретарей, без протокола. Среди них был Чхве, тот самый, который семь лет назад голосовал против назначения Минхо президентом и которого Минхо тогда обошёл. — Господин президент, — начал Чхве спокойно. — Мы по личному делу. — Слушаю. — За неделю мы потеряли четыре процента капитализации. Два ключевых партнёра запросили пересмотр условий. Один отозвал письмо о намерениях. Это не слухи. Это цифры. Минхо сидел неподвижно. В голове работала та же холодная машина, что и на совете. — Я в курсе цифр. — Это за пять дней, господин президент. Минхо молчал секунду, потом спросил ровно: — Что вы хотите? — Мы ничего не предлагаем. Мы предупреждаем. Через две недели на следующем заседании будет поставлен вопрос о доверии. Если вы не докажете, что ситуация под контролем, мы будем голосовать. — Голосовать за что? — За пересмотр устава в части полномочий президента. В переводе с корпоративного это звучало просто: мы тебя снимем. Не сегодня. Через две недели. Чисто, по правилам. Минхо кивнул один раз. — Спасибо, что предупредили заранее. Они ушли. Минхо ещё минуту смотрел в одну точку, потом нажал кнопку селектора. — Хан-щи. — Да, господин президент. — Зайди ко мне. Джисон вошёл и закрыл дверь. Минхо посмотрел на него — и по одному этому взгляду Джисон сразу понял: всё сдвинулось. Минхо рассказал только половину. Про разговор с членами совета. Про давление партнёров. Про то, что «справится». Ни слова про «доверие», ни слова про две недели, ни слова про устав. Джисон слушал, кивал, вышел. В пять вечера он ушёл с работы на полтора часа раньше. Минхо в это время был на видеоконференции с Сингапуром и ничего не заметил. Джисон поехал не домой. Он поехал к Чанбину. Чанбин был в зале — работал на лапах с парнем лет двадцати. Увидел Джисона в дверях, кивнул, не прерываясь. Через десять минут отпустил ученика, вытер шею полотенцем и подошёл. — Приехал как ты просил. — Есть разговор. Они сели на низкую скамейку у стены. Чанбин начал разматывать бинты с рук. — Я ему написал в понедельник вечером, после совета, — сказал Чанбин тихо. — Знаешь, что он ответил? — Ты рассказывал. — «Я выжил. Спасибо за всё. Вернусь к мешку через месяц». За пятнадцать лет это первое «спасибо» от него. Я собираю его по кускам с девятнадцати лет. И я тебе прямо скажу, Хан Джисон. Если ты сейчас заберёшь у него то, что он только-только снова получил… ты ему ничего не вернёшь. Ни компании, ни поста. А ты у него появился только сейчас. Джисон смотрел в пол. На резиновом покрытии темнело старое пятно от пота и одна засохшая капля крови. — Значит, я ему мешаю? — спросил он наконец. — Нет. Я просто боюсь за него. Вечером Минхо пришёл в одиннадцать. Усталый. Снял пиджак, сел на диван и сразу опустил голову Джисону на колени. Джисон сидел неподвижно, гладил его по волосам. — Завтра я в Пусане. Утренний поезд. Партнёры. Вернусь в четверг вечером. — Я знаю. — Поедешь со мной? — У меня отчёт по кадрам. Не успею. — Ладно. Минхо заснул у него на коленях, не дойдя до спальни. Джисон сидел ещё долго — час, может, больше. Просто смотрел на его лицо. Запоминал. Потом аккуратно переложил голову Минхо на подушку, накрыл пледом и ушёл на кухню. На столе лежал блокнот — тот самый, в котором Минхо когда-то писал список из четырёх пунктов. Джисон открыл чистую страницу, взял ручку и долго сидел над пустым листом. Потом написал. В шесть утра он вышел из квартиры с одним рюкзаком. На кухонном столе остался открытый блокнот. Ровный, без единой помарки почерк: «Минхо. Я не ухожу из твоей жизни. Я ухожу с твоего поста. Тебя снимут через две недели. Я не дам этому случиться. Тебе нужна эта компания не потому, что ты её любишь, а потому что ты в ней умеешь жить. Я видел тебя без неё — в Чхунчхоне. Ты там не жил. Ты там просто ждал. Я не хочу видеть тебя таким каждый день. Не ищи меня. Хан Джисон.» Лифт. Подвал. Такси. Аэропорт Инчхон. В семь сорок — рейс на Ванкувер. Перед посадкой Джисон вынул корейскую сим-карту, положил в задний карман рюкзака и включил старый телефон только с Wi-Fi. В нём три контакта: Чонин, Чан, Хёнджин. Самолёт взлетел. Сеул ушёл вниз и растворился в облаках. Джисон закрыл глаза. Минхо проснулся. — Хан-щи? Тишина. — Джисон? Он прошёл на кухню. Увидел блокнот. Увидел почерк. Прочитал. Потом прочитал ещё раз — потому что после первого слова перестали складываться в предложения. Минхо медленно сел на табурет. В груди стало пусто. Совсем. Не холодно — именно пусто. Он набрал номер Джисона. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Ещё раз. То же самое. Минхо встал, пошёл в спальню. Шкаф был открыт. Половина вещей Джисона осталась — рубашки, костюмы, чёрная университетская футболка. Половины не было — джинсы, толстовка, рюкзак. Минхо стоял перед шкафом и не мог пошевелиться. Минхо вошёл в бар Чана. За стойкой — два посетителя. — Минхо. — Чан-хён. Ты видел Джисона? — Сядь. — Где он? — Сядь, я сказал. Минхо сел. Чан смотрел на него с тем самым выражением, которое Минхо видел у него только однажды — когда сообщили о смерти деда. Не горе. Готовность. — Я знаю, где он. — Скажи. — Не скажу. Минхо смотрел на него так, как никогда раньше не смотрел — не как на друга, а как на препятствие. — Чан-хён… ты серьёзно? — Серьёзно. — Это мой человек. — Он написал мне утром. Попросил не говорить тебе, где он. Не помогать искать. Сказать только одно: он в порядке, и чтобы ты не искал. — Хён… — Минхо. Я ему обязан с университета. И тебе тоже. В этот раз я выбираю его. Минхо сидел, сжимая телефон в руке. — Я поеду к Хёнджину. — Поезжай. Он скажет тебе то же самое. Хёнджин открыл дверь в фартуке, с кистью в руке. — Минхо? Он не отошёл, не пустил внутрь. — Джисон тебе уже написал? — Он звонил из аэропорта. Сказал, что срочно уезжает. — Куда? Хёнджин сделал шаг назад, пропуская его. В студии пахло краской. Минхо сел на табурет у мольберта. Хёнджин — напротив, на ящик с банками. — Он попросил не вмешиваться. И не говорить тебе. Минхо смотрел в пол. — Он со мной… разорвал? — Ты разве не прочитал записку? Минхо закрыл глаза. Сидел так минуту. Потом встал. — Если он позвонит тебе… скажи, что я не буду его искать. Раз он попросил. Скажи, что я буду ждать. Сколько нужно. Хёнджин смотрел на него долго. В глазах блестело. — Скажу. Минхо вышел. Он шёл пешком. До квартиры Джисона — сорок минут. До своего дома — час десять. Он пошёл к Джисону. Открыл дверь своим ключом. Сел на диван — на тот самый, где вчера Джисон гладил его по волосам. Сидел до ночи. В следующий день на сорок седьмом этаже двери лифта открываются с привычным мягким вздохом. Он делает шаг вперёд — и останавливается. Прямо посреди коридора. В ушах гудит — низкое, вязкое жужжание, будто весь этаж включил одновременно сто кондиционеров и все они работают на одной ноте. Минхо знает, что это не техника. Это просто ночь, которую он не спал. Три часа он пролежал на диване Джисона, глядя в потолок. Потом встал, прошёлся по квартире. Лёг в кровать — на свою сторону, хотя теперь можно было занять всю. Не уснул. Только прокручивал в голове одну и ту же фразу из записки, как заевшую пластинку. Почему ты так поступил? Он стоит сейчас посреди коридора в идеально выглаженном костюме, с идеально завязанным галстуком, и чувствует, как под рёбрами медленно проворачивается что-то тупое и холодное. Джисон ушёл, чтобы спасти его. Чтобы не дать совету снять его с поста. Чтобы компания осталась у него. Чтобы он, Минхо, «умел жить» только здесь. — Идиот, — шепчет Минхо одними губами. Никто не слышит. — Какой же ты идиот… Он видит пустой стол в приёмной. Чистая поверхность, выключенный монитор, стул аккуратно задвинут. Ни одной чашки, ни одной записки. Даже серебряная ручка с инициалами «Х. Д.» исчезла — наверное, забрал с собой. Или оставил в верхнем ящике. Жужжание в ушах становится громче. Или это сердце? Он не различает. Минхо толкает дверь кабинета. Внутри, за его собственным столом, сидит Чанбин, на столе стоит два бумажных стакана с кофе. Один уже наполовину пустой. — Доброе утро, — говорит Чанбин спокойно, почти буднично. — Ну что, останешься? Слово «останешься» щёлкает в голове Минхо, как выключатель. Гул в ушах становится невыносимым. Он закрывает дверь за спиной. Медленно. — Останусь? — голос выходит хриплый. — С чего ты вообще решил, что я не могу уйти? Чанбин откидывается на спинку кресла, смотрит на него снизу вверх. — Ты когда последний раз говорил с Джисоном? — спрашивает Минхо внезапно. — Недавно. Минхо подходит ближе и медленно. — Что ты ему сказал? О чём вы разговаривали? Чанбин поднимается. — А что? Он сказал тебе, что увольняется? Минхо резко выдыхает, почти рычит: — Он ничего не сказал! Он просто исчез! — голос срывается. — Это ты его подтолкнул к такому? Ты вчера вечером с ним говорил, а утром он уже в самолёте! Чанбин смотрит ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Я не подталкивал. Я сказал ему правду. Минхо молчит. В груди снова становится пусто — та самая пустота, которую он почувствовал прошлым утром на кухне. — Выметайся! — голос срывается на крик. — Сейчас же! Чанбин отступает на шаг. Лицо у него меняется — виноватое, тяжёлое. — Прости… Я не знал, что он так резко уйдёт. Я думал, он хотя бы поговорит с тобой об этом. Минхо смотрит на него с такой болью, что Чанбин невольно отводит глаза. — Я думал, ты меня поддерживаешь, — тихо, почти сквозь зубы произносит Минхо. — Я думал, ты меня понимаешь. Он размахивается и смахивает со стола всё: оба стакана с кофе, папки, ручку, телефон. Горячий кофе разливается по полированной поверхности и капает на пол. Чашки с грохотом летят в угол. Чанбин стоит секунду, глядя на разлитый кофе, на дрожащие руки Минхо. Потом молча кивает — коротко, виновато. — Я понял. Он выходит из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре его шаги звучат тяжело, будто он несёт на плечах всю эту вину. Минхо остаётся один посреди кабинета. Кофе капает на пол. В ушах снова гудит. Он медленно опускается в кресло и закрывает лицо руками. Год — это, оказывается, ровно столько, сколько нужно, чтобы человек снова научился застёгивать пиджак на верхнюю пуговицу. Минхо застёгивает. В лифте, на сорок седьмом этаже, в зеркале. Видит себя — чёрный костюм, белая рубашка, галстук серо-стальной. Лицо ровное. Никакого выражения. То самое лицо, которое было у него семь, нет, уже 8 лет до того, как он встретил Хан Джисона. Сейчас оно вернулось. Он называет это «рабочим режимом». Так удобнее. — Господин президент. Совещание в зале два, в десять. — Спасибо, Сынмин. Сынмин теперь личный помощник. Не секретарь приёмной — выше. Минхо его поднял после того, как ушёл Джисон. В приёмной за столом сидит другая девушка. Не Хёна — Хёна ушла осенью, поступила в аспирантуру по управлению, и Минхо подписал ей рекомендацию лично, не поручив никому. Сейчас за столом — кто-то новый, кого Минхо не запомнил. Минхо специально не запоминает. Совет директоров через две недели после ухода Джисона провёл голосование о доверии. Минхо остался. Капитализация за полгода вернулась. Партнёры вернулись. Один — нет, ну и чёрт с ним. Снаружи всё работает. Внутри Минхо встаёт в шесть, ложится в час, и за восемнадцать часов промежутка ни одного часа не остаётся пустым. Это методика. Чанбин про неё говорит «не методика, а броня», но Чанбин много чего говорит. Хёнджин звонит вечером. — Хён. У меня выставка. В пятницу. Открытие в семь, в галерее на Ыйчжон-ро. Я тебя приглашаю. — Что в этот раз? — Пейзажи в основном. И несколько портретов. Серия называется «Незнакомые». — Незнакомые? — Люди, которых я писал на улице в этом году. Без знакомства. С разрешения, но без знакомства. — Я приду. Минхо отключает звонок. Записывает в календарь — пятница, девятнадцать ноль-ноль, выставка Хёнджина. Не задумывается над тем, что Хёнджин позвонил лично и специально оговорил «как друга». Это, скорее всего, ничего не значит. Он за год научился не задумываться над тем, что что-то может что-то значить. У Джисона в Ванкувере утро. В Ванкувере они с Чонином снимают квартиру в районе Китсилано — двухкомнатную, маленькую, с видом на залив, дешёвую только потому, что дом старый и лифт работает через раз. Джисон работает удалённо — устроился в феврале в небольшую корейскую логистическую компанию, у которой офис в Торонто, оформился как контрактор. Платят немного, но хватает. В этом году у него было несколько правил. Первое — не возвращаться в Сеул, пока ситуация Минхо не стабилизируется. Хёнджин звонил раз в две недели, докладывал. Через пару месяцев Хёнджин сказал: «У него всё в порядке. По цифрам». Джисон тогда понял, что слово «по цифрам» отдельно от слова «у него всё в порядке» означает, что у него не всё в порядке, но компания спасена. Это и было целью. Второе правило — не звонить Минхо. Это самое тяжёлое правило, и Джисон его держит. Один раз, в августе, он набрал номер ночью, в три часа по Ванкуверу, и Чонин его перехватил. «Хён. Ты сам это решил. Сам и держи». Джисон отключился до гудка. Утром Чонин на кухне варит лапшу — у них быстрая такая, дрянная, в пакетах. Джисон сидит за столом, перед ним ноутбук, на экране — корейская новостная лента. — Хён. — Да? — У твоего друга выставка через сутки. Я видел в инсте. Джисон не отрывает глаз от экрана. — Да и что? — Хён. Я уже купил билет. Тебе. На сегодняшний вечерний... Джисон поднимает голову. Смотрит на брата. — Чонин-а. — Хён, не спорь. Я думал об этом два месяца. Год прошёл. Ты можешь не ходить на выставку. Ты можешь просто прилететь и три дня сидеть у Чана в баре. Джисон закрывает ноутбук. У него в груди что-то двигается — не в первый раз за год, но в первый раз так сильно. Год он держал это что-то под прессом. Сейчас оно подняло пресс. — Я лечу один? — Купил один. Я останусь тут — у меня сессия. Я прилечу через две недели, если ты к тому времени не вернёшься обратно. Джисон смотрит на брата. У Чонина — тот самый взгляд, мамин. Через два года в Ванкувере он стал взрослым. Джисон, оказывается, это пропустил. — Спасибо... — Не за что, хён. Иди собирай чемодан. В пятницу в семь вечера Джисон стоит у входа в галерею на Ыйчжон-ро. Прилетел утром. Заехал к Чану, оставил чемодан, переоделся — Чан в баре открывался в три, выдал ему рубашку и пиджак, тёмно-синий, не свой. По росту подошёл случайно. «Хан Джи. Хан Джисон. Иди уже, я не могу на тебя смотреть. Я тебя сейчас обниму, и ты разревёшься, и пойдёшь на выставку с красными глазами, и это будет ужасно. Иди». Джисон ушёл. Сейчас он стоит у входа. Галерея небольшая, на первом этаже отреставрированного здания, через стеклянную витрину видно зал — белые стены, картины, люди с бокалами. У входа — табличка с именем Хёнджина и названием серии: «Незнакомые». Джисон читает название. Ничего особенного не понимает — у Хёнджина всегда были странные названия. Заходит. В зале — человек тридцать. Хёнджин в дальнем углу, в чёрной рубашке, разговаривает с журналистом. Замечает Джисона у входа — на полсекунды расширяет глаза, потом возвращается к разговору, делает вид, что не видел. Это, видимо, договорённость с самим собой: не отвлекать. Джисон идёт по залу медленно. Картин восемнадцать. Большая часть — пейзажи. Морской пейзаж в Сокчо в сером свете. Дождь над крышами Хоннамгу. Берег реки Хан в марте. Между пейзажами — несколько портретов. Старушка у книжного, как Хёнджин и говорил, — лицо в морщинах, в руках газета. Парень из доставки в каскетке, прислонился к мопеду. Бабушка с рынка, в фартуке. Собака — действительно отдельная картина, чёрная дворняга, лежит у бордюра. Джисон стоит перед каждой по минуте, по две. Ни одна из них не про Минхо. Ни одна вообще не про их историю. Хёнджин в этом году писал не их — он писал чужих, тех, кто проходил мимо и не знал, что их рисуют. Джисон не знает, что чувствует по этому поводу. Может быть, благодарность. Хёнджин не сделал из его боли выставку. Это, пожалуй, самое доброе, что мог сделать художник. Перед бабушкой с рынка он останавливается дольше всего. У бабушки на коленях — корзина с зеленью, и руки сложены поверх корзины так, как складывала когда-то его собственная мама. Это случайное совпадение. Джисон стоит перед картиной долго. Минут пять, может, семь. Потом — чувствует. У него за спиной кто-то остановился. На определённой дистанции — два метра, не ближе. Стоит молча. Джисон не оборачивается. У него в горле всё. — Хан-щи. Голос. Тот самый. На полтона ниже, чем год назад. Уставший. Ровный. Джисон закрывает глаза. Потом — открывает. Поворачивается. — Минхо. Минхо не отвечает. Руки заложены за пояс — то самое движение, которым он держится, когда боится, что иначе они начнут дрожать. Джисон видит это движение. Узнаёт его и делает шаг вперёд. Минхо не отступает, не наступает. У них между лицами — метр. Меньше, чем у картины. Джисон смотрит ему в глаза. Видит — год. Видит, чего этот год Минхо стоил. Видит, что записка была прочитана не один раз, и не два, и не десять. У него есть в голове двести семьдесят четыре черновика. Все длинные. Ни один не подходит. Джисон говорит одно слово. — Прости. Минхо смотрит на него ещё секунду. У него на лице ничего не двигается — ни губы, ни брови. Только глаза. Потом — очень медленно, не отрывая взгляда — он разворачивается. Уходит к выходу из зала. Не оглядывается. Джисон стоит на месте. У него по щеке идёт одна слеза — он её даже не замечает. Хёнджин, не отрываясь от журналиста, через полголовы кидает на Джисона взгляд. Потом — в сторону выхода, куда ушёл Минхо. Это, в его языке, означает «иди за ним, пока не поздно».