Связаны контрактом.

В пятницу вечером — выставка Хёнджина. Галерея крошечная, спрятанная в переулке за музеем народного искусства в Самчходоне. Старая корейская хижина, переделанная под современное пространство: белые стены, деревянные балки под потолком, пол слегка наклонный — фундамент с эпохи Чосона до сих пор живёт своей жизнью. Десять работ. Все — портреты без имён. Только подписи: «Девушка в кафе», «Старик у автобусной остановки», «Парень, ждущий друга в метро». Один портрет Джисон узнаёт мгновенно, едва переступив порог. «Парень, ждущий друга в метро». Он. В полупрофиль, с чашкой кофе у губ. Тот самый набросок из «Mole», только теперь на холсте — увеличенный, доработанный, живой. — Хёнджин-а… Ты совсем с ума сошёл. Хёнджин стоит рядом, невинно пожимает плечами. — Это не ты. Это «парень в метро». Метро было в подписи с самого начала. — Хёнджин. — Не злись. Это лучшее, что я нарисовал за последний год. Я не смог его выбросить. Джисон смотрит на холст. На себя. Это не совсем он — это он, каким его увидел Хёнджин. Лучшая версия. Та, в которой есть мягкость, усталость и тихая надежда. Семь лет кто-то смотрел на него так внимательно, что это осталось на холсте. — Сколько стоит? — Не продаётся. — Хёнджин… — Этот нет, Джисон. Даже не проси. В этот момент к ним подходит человек. Невысокий, светловолосый, с веснушками на переносице. Джинсовая рубашка, тёмно-зелёные брюки. Джисон узнаёт его за долю секунды до того, как тот открывает рот. Феликс. Тот самый Феликс из транспортного отдела. Тот, что возил его из загородной командировки полгода назад. — Хан? — Феликс. — Я… не ожидал тебя здесь увидеть. — Я тоже. Они стоят, оба растерянные. Хёнджин переводит взгляд с одного на другого, и на его лице появляется то самое выражение — художник, который только что поймал идеальную композицию. — Вы знакомы? — Хан работает в том же месте, что и я, — отвечает Феликс. — А ты как здесь оказался? — спрашивает Джисон. Феликс краснеет. У него очень светлая кожа, румянец разливается мгновенно — от веснушек до ушей. — Я… подписался на инстаграм Хёнджина ещё в Париже. Я вообще-то фотограф. В свободное время. А в Lee Corporation я просто водитель, временно… ну, не важно. Увидел анонс выставки и решил зайти. Хёнджин тихо, почти шёпотом: — Ох. — Что? — не понимает Феликс. — Ничего, — Хёнджин быстро поправляет волосы. — Феликс, можно тебя на секунду? Хочу показать одну работу и спросить мнение. Ты же фотограф. Мне очень нужен взгляд профессионала. Джисон прячет улыбку в кулак. Хёнджин уже уводит Феликса к дальней стене, к «Старику у автобусной остановки», и начинает рассказывать что-то про свет, композицию и «как важно мнение настоящего фотографа». Они стоят слишком близко для простого разговора об искусстве. Джисон отходит к столику с вином, берёт бокал и думает: вот так, оказывается, и бывает жизнь. Иногда люди, которые тебе важны, находят друг друга прямо у тебя на глазах. И от тебя требуется только одно — не мешать. Минхо появляется без четверти девять. На входе галерист — пожилой мужчина с аккуратной белой бородкой — узнаёт его и замирает на секунду. Не каждый день в маленькую частную галерею в Самчходоне заходит президент Lee Corporation. Минхо коротко кивает ему и сразу идёт к Джисону. — Опоздал? — Немного. — Совет затянулся. — Я понял. Минхо берёт бокал белого вина, делает глоток и оглядывается. — Который твой? — Что? — Хёнджин же тебя нарисовал. Покажи. — Он меня не рисовал. — У тебя дома его набросок лежит на столе. Джисон сдаётся и ведёт его в дальний угол. Минхо останавливается перед портретом. Смотрит долго, очень внимательно. — Скажи что-нибудь, — не выдерживает Джисон. Минхо чуть улыбается уголком губ. — Хёнджин увидел в тебе то же, что вижу я. Это редкость. Обычно я единственный, кто так смотрит. Джисон поворачивается к нему. В глазах Минхо нет ревности. Только тихое, спокойное признание. — Минхо. — М? — Я тебя люблю. Минхо медленно поворачивает голову. Они смотрят друг на друга. — Мы здесь не одни. — Я знаю. И всё равно говорю. Поцелуй меня. Минхо ставит бокал на ближайший столик. Наклоняется и целует — коротко, но твёрдо, прямо перед холстом. На глазах у галериста, у Хёнджина (который смотрит из дальнего угла и улыбается), у Феликса (у того едва не выпадает бокал) и у двух случайных посетителей, которые потом будут рассказывать друзьям: «Представляете, в маленькой галерее в Самчходоне мы видели Ли Минхо… и он целовал какого-то парня. Не для камер. Просто так. Как будто это нормально». Джисон отстраняется первым, тихо выдыхает: — Завтра это будет в новостях. — Знаю. — Ты готов к скандалу? Минхо переплетает их пальцы. — Готов. Они выходят на улицу. Самчходон в пятницу вечером живёт своей жизнью: фонари, люди, запах жареных каштанов из лотков, смех из открытых дверей кафе. Минхо берёт Джисона за руку — впервые вот так, открыто, на людях. Ладонь у него всё такая же чуть холодная. За спиной в галерее остаются Хёнджин и Феликс. Они всё ещё «обсуждают композицию», но стоят слишком близко, и Хёнджин запрокидывает голову в смехе от какой-то фразы Феликса. Джисон на секунду оглядывается на повороте и думает: ну вот. Началось. И это уже совсем не моё дело. В машине Минхо включает радио — тихо, на какой-то старый джаз. Джисон откидывается в кресле. Минхо, не отрывая глаз от дороги, тянет руку и кладёт её Джисону на колено. Тёплые пальцы слегка сжимаются. Утро субботы Минхо встречает в новостях. Буквально. На первой полосе «Korea Economic Daily», на главных деловых порталах, на Naver, Daum — везде одно и то же. Фотографии из галереи. Несколько ракурсов: чёрно-белый поцелуй у холста, они выходят из галереи, держась за руки, и последний — сделанный из машины снизу, где Минхо придерживает дверцу, помогая Джисону сесть. Заголовки разные. От сдержанного «Президент Lee Corporation посетил частную выставку в неформальной обстановке» до откровенного «Кто такой Хан Джисон и почему он теперь в центре внимания корейского магната». Минхо сидит на полу кухни Джисона в одной серой футболке «STAY» и брюках от вчерашнего костюма. Кофе в обычной белой чашке без логотипа. Джисон ещё спит — после ночи он всегда просыпается тяжело. Через двадцать минут начинают звонить. Первый — Чанбин. — Минхо, я видел. Не паникуй, ладно? Мы это переживём. Второй — Соён. — Я одновременно плачу от счастья и от ужаса. Ты в порядке? Третий — Сынмин. — Господин президент. Мой отец уже видел. Просил передать: «Держи лицо на совете в воскресенье. Всё остальное — потом». Четвёртый — Ёджин. — Я только что отправила отцу скрины. Если он сейчас не подпишет твои семь процентов, я знаю, что делать с вашим «публичным романом». Пятый звонок — с неизвестного номера. Минхо отвечает почти машинально. — Слушаю. — Господин Ли, — голос пожилой, ровный, без единой эмоции. — Это Чхве Доён. Минхо медленно встаёт с пола. Пальцы крепче сжимают чашку. — Господин Чхве. — Поздравляю с публикацией. — Спасибо…? — Вы хорошо сыграли. Не ожидал. Минхо молчит. — Я подпишу ваши семь процентов. В понедельник. Не в воскресенье — в воскресенье на совете меня не будет, это выглядело бы как капитуляция. Понедельник, десять утра, мой кабинет. Вы и Сынмин. Без лишних свидетелей. — Принято. — И ещё одно. Если вы когда-нибудь публично унизите мою дочь, я уничтожу вас лично. Сделка или не сделка. — Я не собираюсь унижать вашу дочь. — Хорошо. Гудки. Минхо опускает телефон. Стоит минуту, глядя в окно. Потом тихо, почти беззвучно смеётся в чашку. Когда Джисон просыпается в полдень, Минхо сидит у изголовья кровати, скрестив ноги, с ноутбуком на коленях. На экране — та самая фотография у холста. — Доброе утро, сонный. — Я в новостях? — хрипло спрашивает Джисон, садясь. — Мы оба. — Это… плохо? — Не очень. Скорее — неизбежно. Джисон подтягивает ноутбук к себе, пролистывает заголовки, смотрит фотографии. Потом закрывает крышку и откладывает в сторону. Прислоняется лбом к плечу Минхо. Минхо обнимает его за плечи. Они молчат минут пять. — Всё это из-за мамы, — тихо говорит Джисон. — Что именно? — Я. Семь лет в Lee Corporation. Кофе. Галстуки. Мы с тобой. Если бы она не умерла, я бы никогда не пошёл на эту работу. Не стал бы платить за Чонина. Ничего бы этого не было. Минхо проводит пальцами по его волосам — медленно, осторожно. — Хан-щи… я не знаю, что было бы. — Я тоже. Я не жалею. Просто… странно. Когда плохое становится началом хорошего, и ты не понимаешь, как к этому относиться. Должен ли я быть благодарен тому плохому? Минхо чуть улыбается. — Не должен. Просто люби хорошее. Не «благодаря», а «несмотря». Джисон поднимает голову и смотрит на него. — Минхо. Это лучшее, что ты когда-либо говорил. А теперь пойду за продуктами. — Я с тобой. — Мы в новостях, забыл? — Мы встречаемся. Что такого? Они выходят из супермаркета. Дождь начинается на полпути к парку Ханган — мелкий, тёплый, майский. Зонта нет ни у кого. Они прячутся под навесом у павильона с напитками и стоят, глядя на серую воду реки и на бегущих под дождь людей. Минхо тянется к нему. Неловко, как тянутся за словом, которое ещё не выучили наизусть. Кладёт ладонь на затылок Джисона, поворачивает к себе и целует. Поцелуй другой. В нём уже нет вопроса. Только утверждение. Потом они выбегают под дождь — пешком, потому что машина припаркована далеко. Промокают за пять минут. Смеются: Минхо — коротко, в кулак, Джисон — в полный голос. К дому приходят насквозь мокрыми. В прихожей Минхо стягивает с него мокрую куртку одним резким движением — ткань прилипла к коже. Бросает на пол. Джисон не успевает сказать «давай сначала продукты в холодильник», потому что Минхо уже у его шеи — губами, горячим дыханием после пробежки под дождём. От этого у Джисона вырывается весь воздух из лёгких. — Минхо… дай хоть переодеться. — Не дам. — Я весь мокрый. — Я тоже. Это уже не та осторожная первая ночь. У Минхо нет вчерашней неуверенности. Есть только голод, который он семь лет держал под замком. Они не доходят до спальни. У стены в коридоре, под шум дождя за окном, Минхо прижимает его к стене — не грубо, но уверенно, ладонью у поясницы. — Минхо… не торопись. — Ладно. Он сразу замедляется. Точно по команде. Джисон отмечает это про себя: если попросить — сделает. Если не попросить — сорвётся. Они всё-таки переходят в спальню. Мокрые футболки на полу. Тёплые ладони. Сегодня ведёт Минхо. Джисон позволяет — потому что уже доказал, что может вести сам, и потому что иногда хочется просто отдать. Минхо делает всё внимательно, но уже без вчерашней хирургической точности. У него теперь есть карта, и он по ней знает, где у Джисона быстрее теплеет кожа, где сбивается дыхание, где молчание значит «не останавливайся». — Хочу, чтобы ты не уходил, — шепчет Минхо ему в шею. — Не ухожу. — Никогда. Минхо опускает голову ему на плечо. Замирает на секунду — будто выдохнул всё, что копилось годами. Потом движение снова — медленное, почти мучительно нежное. После — тишина. Дождь за окном стихает к вечеру. На потолке — сумеречные синеватые тени. Они лежат бок о бок. Минхо у него на груди — для президента Lee Corporation это, наверное, нарушение всех корпоративных правил, но здесь никто не видит. — Послезавтра у тебя совет и встреча с Чхве Доёном, — тихо говорит Джисон. — Ты готов? Минхо поднимает голову. Глаза спокойные. — Готов с того момента, как ты вчера сказал «я тебя люблю» при всех. — А до этого? — До этого боялся. — Чего? — Что выйду к совету один. А теперь — не один. Джисон закрывает глаза и опускает голову ему на плечо. — Не отдавай им меня. — Не отдам. — Они будут пытаться. — Знаю. Чанбин и Сынмин уже подготовили мне ответы. — Какие? Минхо тихо смеётся и гладит его по волосам. — Расскажу завтра. После ужина у Чана. — Договорились.