Готика

Запах был первым, что пришло в сознание. Затхлый, сладковатый, с металлическим привкусом — как если бы кто-то разбил градусник в старом матрасе. Кай открыл глаза. 3:35. Он лежал на спине, глядя в белый потолок с россыпью трещин, похожих на карту неизвестной реки. Утро ли, вечер — он не понял. Единственное окно в комнате было заклеено чёрной плёнкой, и солнечный свет не проникал сквозь неё, превращая день в вечные сумерки. Кай медленно приподнялся на локтях. Тело ломило так, будто он проспал на бетонном полу, хотя под спиной был вполне приличный матрас. Голова раскалывалась. Он опустил взгляд на свои руки — и замер. Ладонь правой руки была в крови. Засохшей, чёрной, словно старая тушь. — Что за… — прошептал он, переворачивая руку. Боль пришла не сразу. Сначала он просто смотрел на глубокий порез, идущий от мизинца к запястью. Кожа была рассечена так ровно, будто кто-то провёл по ней скальпелем. Края раны уже начали темнеть. Кай медленно перевёл взгляд на комнату. На столешнице, покрытой царапинами, стояла бутылка дешёвого виски — пустая. Рядом валялась пачка сигарет, рассыпавшаяся по столешнице, и нож. Кухонный нож с лезвием, покрытым той же чёрной кровью. — Да что ж… — голос сел, словно он орал всю ночь. Он помнил только, что сел записывать вокал для нового трека. Вспышка злости, потому что микрофон не хотел ловить нужную частоту. Потом — провал. Чёрная дыра на несколько часов. Кай медленно поднялся на ноги. Комната качнулась перед глазами, и он схватился за спинку стула, чтобы не упасть. В зеркале, висевшем напротив, он увидел своё отражение и не узнал его. Тот парень был бледным. С синими кругами под глазами, с потрескавшимися губами. Тёмно-коричневые волосы прилипли ко лбу. Но это был не он. Кай помнил, что вчера собирался перекраситься. Помнил, что купил краску. Но в зеркале всё ещё были тёмно-коричневые. — Нет, — сказал он себе, проведя здоровой рукой по волосам. Они были жёсткими, грязными. — Я же… Он не закончил мысль. Потому что в углу комнаты, там, где стоял его старый комод, кто-то сидел. Кай резко обернулся, сердце пропустило удар. Но комод был пуст. Только пыль на полированной поверхности. — Сходишь с ума, — выдохнул он. — Раньше времени. Но он уже слышал этот шёпот. Краем уха, на грани восприятия — когда звук превращается в ощущение, а не в волну. Кто-то шептал его имя. Кай. Он зажмурился, сжал кулаки так сильно, что свежая рана на ладони открылась снова, и кровь потекла по пальцам. — Тебя нет, — прошептал он в пустоту. — Тебя нет. Он повторил это трижды, как заклинание, как молитву, как последнюю надежду удержаться на грани. Это случилось через три дня. Кай почти не спал. Он пил кофе литрами, записывал треки, стирал их, записывал снова. В его новой песне было слишком много баса, слишком много злости. Строки складывались сами собой — о том, как он устал быть собой, о том, как хочется сжечь всё к чёрту и начать сначала. Когда телефон зазвонил, он даже не сразу понял, что это звук. — Алло? — голос был хриплым. — Дим, привет, — это был Макс, его старый знакомый по брянской тусовке. — Ты где? Мы ждали тебя вчера на записи. Кай замер. — Какой записи?