Любить вопреки

Глава 1. Кустово Машину трясло после каждой кочки так, словно кто-то снизу бил кувалдой по днищу. Мой желудок услужливо напоминал: если дорога не станет лучше, он благоразумно выкинет всё, что накопилось за последние четыре часа — включая, возможно, пару легких. Я уже раз десять пожалела, что вообще согласилась на эту авантюру. Но обстоятельства, в которые жизнь меня засадила, как в старый, дырявый ботинок, не оставляли выбора. Ничего не поделаешь. Шесть лет назад началась моя болезнь. Сначала обычные симптомы: бессонница, тошнота, головокружение. Такие слабые, что я не придала им значения. Потом сон нормализовался, и я даже поверила — всё прошло. Наивная. Начались вспышки. Состояние, когда тело немеет, будто его накачали новокаином, а потом появляются адские боли. Я уже молчу про сон: либо тело парализует — лежишь как бревно, а мысли мечутся в панике, либо судороги скручивают так, что просыпаешься с криком и прикушенным языком. Врачи разводили руками. Анализы в норме. «Вы здоровы, — говорили они. — Вам к психологу». Тот был бессилен: со мной действительно не было ничего «такого», чтобы объяснить приступы. Я объездила столько врачей, сколько позволял карман. А карман стремительно усыхал, как река в засуху. Последней надеждой стала эта бабка. Подруга рассказала: её коллега говорила, что у той вылечиваются все — любой недуг бабка убирает как рукой. Я мало верила, но после бесконечных анализов и больниц поняла — попробовать стоит. Хуже точно не будет. Разве что бабка окажется маньячкой, которая закапывает городских под курятником. Но на этот риск я была согласна. Очередная кочка вернула меня из размышлений. Я стукнулась головой о стекло. — Вы специально ямы выбираете? — проворчала я. Таксист промолчал. Вид у него был такой, будто он сам себе уже пять раз пожалел, что взялся за этот заказ. Мы ехали всё дальше в глубь леса. Дорога становилась хуже — сначала асфальт кончился, потом гравий, потом осталась просто глина, перемешанная с прошлогодними листьями и, кажется, слезами всех водителей. Зато лес за окном — красивый в своей апрельской голизне. Берёзы стояли с набухшими почками, на кончиках веток уже проклюнулась липкая зелень — та самая, майская, которую едва видно, но уже чувствуешь запах. Пахло прелой листвой, сырой землёй и чем-то сладковато-гнилым — началом мая, когда весна уже устала быть весной и хочет скорее стать летом. Я — человек, который всегда стремился в город. Единственное место, где, как я считаю, можно развиваться. Что можно делать в деревне? Сидеть на завалинке, грызть семечки и ждать, пока борщ сварится? Но люди, которые любят природу, сейчас, наверное, возмутятся. — Ну, каждому своё, — заключила я мысленно, пока очередная кочка не подкинула меня так, что я лязгнула зубами. Вдали показалась вывеска. Старая, покосившаяся дощечка с выцветшей надписью: «Кустово». — Интересное название, — хмыкнула я. Таксист сбавил скорость до пешеходной. Мы въехали в деревню. И тут я поняла, что слово «деревня» — это ещё громко сказано. Кладбище домов. Многие избы стояли с провалившимися крышами, окнами, заколоченными крест-накрест. Я по пальцам пересчитала жилые: дым из трёх труб, у одной калитка свежевыкрашена зелёным, у другой — занавеска на окне, похожая на простыню из советского прошлого. Мы свернули на тропинку, которая уходила куда-то в лес. Таксист заглушил двигатель. — Ну что, приехали. — Это где? — я огляделась. Вокруг только деревья, грязь и тишина, нарушаемая где-то далеко петухом. — Вы довезёте меня до неё? Он почесал подбородок. Сильно почесал, словно пытался найти там ответ. — Сейчас вам прямо по тропе, метров триста, и упрётесь прямо в её дом. — Вы издеваетесь? — я почувствовала, как злость поднимается из желудка. — По лесу тащиться с рюкзаком? В грязи? В кроссовках? — Дорога дальше плохая, — он виновато развёл руками. — Боюсь, не выедем. Завязнем — я вас потом выталкивать не смогу. Я закрыла глаза, мысленно пересчитала до десяти. Бесполезно. — Ладно. Вы меня хотя бы подождёте? — спросила я так сладко, насколько могла. — Я быстро поговорю и назад. Он кивнул: — Да-да, конечно. Его глаза говорили: «Я уеду, как только ты скроешься за деревьями». Я вздохнула, как человек, который подписывает себе смертный приговор. Открыла дверь — и нога сразу же погрузилась в холодную, противно чавкающую жижу. — Отлично, — сказала я в пустоту. — Просто прекрасно. Земля в конце апреля ещё не просохла. Местами стояли лужи, но в основном это была такая каша из песка, глины и прошлогодних листьев. Мой белый кроссовок стал серо-коричневым за одну секунду. Я хлюпала и старалась не упасть, выбирая дорогу так, словно проходила минное поле. Осторожнее. Наступать на кочку — под ней может быть вода. Наступать на листья — они скользкие. Идти по траве — там может быть нора крота, и нога провалится. Чувствовала я себя Шерлоком Холмсом, только вместо Лондона — болото, вместо преступления — борьба за выживание. Кроссовки были безвозвратно убиты. Я плюнула и пошла прямо, переставая выбирать дорогу. Через пять минут такого «трекинга» вдалеке показался домик. Я даже остановилась. Ожидала увидеть покосившуюся избушку на курьих ногах, с провалившейся крышей и черепом на заборе. Реальность оказалась страннее. Изба стояла старая, с почерневшими от времени брёвнами, но при этом — пластиковые окна! Стеклопакеты, мать их, евро-окна. И дверь стеклянная — за которой, кажется, виднелись тюлевые занавески. — Вот это коллаборация, — пробормотала я. — Бабка-знахарка с ремонтом от «Леруа Мерлен». Калитка… о, калитка. Доски стояли так, как стоят зубы у бездомного после драки: то есть одни шатаются, других нет, а оставшиеся смотрят в разные стороны. Я потянула её на себя — она жалобно скрипнула и поддалась. Внутри двора было… интересно. Справа — курятник, откуда доносилось утробное кудахтанье. Слева — сарай с дверью, которая не закрывалась. Прямо — дом с пластиковыми окнами. И тишина. Ни собаки, ни кота, ни человека. — Эй! — крикнула я. — Здесь есть кто-нибудь? Тишина. Только ветер шевелил прошлогоднюю траву на нескошенном газоне. Я сделала шаг, второй. Осторожно обходила лужи во дворе — их было меньше, чем на улице, но всё равно достаточно, чтобы я проклинала день, когда купила белые кроссовки. — Простите! Мне подсказали… Вы можете помочь? — голос мой звучал жалко, даже для меня самой. И тут из-за угла дома вылетело что-то коричневое. Я отшатнулась, вскрикнула. Собака? Волк? Чудовище? Нет. На меня с боевым кличем, больше похожим на икоту, неслась курица. Серьёзно. Обычная деревенская курица. Она растопырила крылья, подпрыгивала и издавала такие звуки, будто её душили в такт. Я попятилась, наступила в лужу, но курица не отставала — она бежала сзади, явно намереваясь клюнуть меня за то, что посмела войти на её территорию. — Кыш! — заорала я. — Пошла прочь, птица! Курица не слушалась. Я уже приготовилась бежать в сторону калитки, когда из-за угла выскочила старуха. На вид ей было лет сто. Седые, сбитые в колтун волосы, лицо в морщинах, но глаза — чёрные, живые, сверлящие. Одета в телогрейку и резиновые сапоги, а в руке — прут. — Стой, окаянная! — крикнула она курице. — Вот поймаю — точно на суп пущу! Курица, словно поняв угрозу, резко свернула в курятник. Бабка остановилась, перевела дух и только потом заметила меня. Я стояла, прижавшись к стене сарая, спиной чувствуя, как шершавые доски царапают кожанку. В груди закололо — начался тот самый предвестник вспышки. Холодный пот выступил на лбу. — А ты кто такая? — спросила старуха, и голос у неё был как наждак по стеклу. — Меня… к вам направили… — вымолвила я сипло. — Сказали, вы можете помочь… И тут же ноги подкосились. Я начала сползать по стене, не в силах держаться. — Эй! — бабка подскочила ко мне, ухватила за плечо. — Не падай! Чего расселась? — Я звала… — дыхание сбивалось. — Вы не слышали… Она внимательно посмотрела мне в глаза, принюхалась. Я чувствовала, как приступ медленно отступает — иногда так бывало, если вовремя сесть и не паниковать. — Отходит, — констатировала женщина. — Вставай давай. Она рывком поставила меня на ноги, словно мешок с картошкой. — Так зачем пожаловала? — спросила она так буднично, будто спрашивала, какой маршрут до города. — Я… слышала, вы можете вылечить от любого недуга, — проговорила я, всё ещё хватаясь за сердце. Она хмыкнула. — От недуга — может быть. Но не от любого. И не сразу. Говорила она по-старинному, с «оканьем» и какой-то тягучей интонацией. Я переступила с ноги на ногу, посмотрела на свои убитые кроссовки, потом на неё. — Понимаете, — начала я. — Шесть лет назад начались приступы. Сначала бессонница, тошнота. Потом хуже. Врачи разводят руками — по анализам я абсолютно здорова. — Здорова, — повторила она насмешливо. — А чего ж приехала? — Меня… тошнит без причины, тело немеет, судороги по ночам… — перечисляла я, чувствуя себя симулянткой. — Ясно, — бабка повернулась и пошла к дому. — Проходи в избу. Да гляди под ноги, не наступи в… впрочем, всё равно наступишь. Я последовала за ней, стараясь не шлёпать по лужам громко — было стыдно, что это вообще происходит. — А курица ваша, — сказала я для поддержания разговора, — очень боевая. — Это не курица, это Плюха. Идиотка редкая, — бросила бабка, не оборачиваясь. — Несётся где попало, а потом от агрессии страдает. Я подавила смешок. Плюха. Она назвала курицу Плюхой. Мы зашли в дом. Сначала была прихожая — точнее, помещение метра три на три, всё заставленное полками. На полках — банки с чем-то сушёным, пучки трав, подвешенные к потолку, маленькие мешочки, пузырьки с мутной жидкостью. Запах стоял густой: мята, полынь, мёд и ещё что-то горькое, лекарственное. — Вы как будто… — я запнулась. — Ведьма? — закончила за меня бабка. — Говори, не бойся. Всё равно все так думают. Но я знахарка. Я открыла рот, но не нашла, что сказать. — Садись, — Клавдия Петровна указала на табуретку. Я села. Она вытащила с полки пучок сухой травы, сунула в глиняную кружку, чиркнула зажигалкой. Трава задымилась сладким, пряным дымом. Она начала водить кружкой вокруг моей головы, бормоча что-то себе под нос. Я сидела не дыша — не столько от священного трепета, сколько от того, что боялась вдохнуть дым и начать кашлять. — Так, — сказала она наконец, потушила траву о ладонь и поставила кружку. — Чую. Это не внутри, — она ткнула меня пальцем в живот. — Вся грязь снаружи. — Что значит «снаружи»? — не поняла я. — То и значит. Порча на тебе. Или дурной глаз. Или кто-то нашептал. Три года назад? — Шесть, — поправила я. Её брови полезли вверх. Она снова посмотрела на меня — теперь уже не просто сверля, а изучая, как букашку под лупой. — Шесть, значит. Крепко засело. — Вы можете помочь? — спросила я. — Могу, — кивнула она. — Но не за раз. За месяц поживёшь у меня. — Месяц?! — Не рычи. Я сказала — месяц. Нужно жить у меня, каждый день делать то, что скажу. Травы пить, в бане париться, наговоры читать. — Наговоры? — я поперхнулась. — Какие ещё наговоры? Вы серьёзно? — А ты думала, я волшебной таблетке дам? — женщина упёрла руки в бока. — Нет, милая. Здесь я помогу тебе, а ты поработаешь. — Но я работаю, — начала спорить я. — У меня работа, квартира, ипотека… — Ипотека, говоришь? — она усмехнулась. — В деревне ипотеки нет. Будет у тебя месяц ипотеки — бабкиной науке. — Это какая-то шутка? — Я не шучу, — вдруг резко сказала она. — Либо живёшь у меня месяц, без отлучек, и слушаешься как миленькая. Либо ищи другого лекаря. Она повернулась и вышла из прихожей в дом. Я осталась сидеть, на табуретке, в компании пучков трав и запаха полыни. «Месяц. С бабкой. В деревне. В конце апреля — мае.» — мысли метались как угорелые. —» Это последняя надежда, Сашка. Врачи сказали «здорова», психолог сказал «у вас стресс», а эта говорит порча. Или она психованная, или я.» Я встала, пошла за ней. Из прихожей можно было пройти в чистую горницу — там стояла большая русская печь, застеленная половиками. За печью — ещё одна комната, спальня. Но бабки не было. Тогда я выглянула на улицу — задняя дверь вела в огород. Огород оказался сюрпризом. Небольшой, но весь поделённый на грядки. И на грядках — помимо обычной морковки и свёклы, которые я ещё как-то узнала, — росли совершенно странные растения. С листьями как у лопуха, с фиолетовыми цветами, с мелкими ягодами. Старуха с корзиной ходила между ними, приседая, что-то срывая, нюхая. — Надумала? — спросила она, не оборачиваясь. — А у меня есть выбор? — ответила я мрачно. — Нет, — она выпрямилась. — Звать-то тебя как? — Александра. — Сашка, значит. Я Клавдия Петровна. — Приятно познакомиться, Клавдия Петровна, — машинально сказала я и тут же добавила: — Только я без вещей. Не знала, что останусь. Думала, на час приехала. — Ну, ночь сегодня здесь переночуешь, — она махнула рукой в сторону дома. — Что надеть — найдём. А завтра съездишь в город, соберёшься и приедешь с вещами. — А на работе? — начала я. — Предупредишь, — отрезала Клавдия Петровна. — Или скажи, что заболела. Не все же тебе по врачам бегать. Месяц отдохнёшь. — Отдохну? — я не поверила своим ушам. — Конечно. Будешь мне помогать по хозяйству. Огород, куры, дом. И себя заодно починишь. — То есть… вы меня бесплатно лечить будете? — осторожно спросила я. — Не бесплатно, — она наконец повернулась, уставилась на меня снизу вверх. — За работу. Заметил, поди, как я захожу, крыльцо у меня? Я вспомнила вход. Две ступеньки, и одна из досок сгнила и провалилась. — Заметила, — кивнула я. — Вот. Доску новую положишь, гвозди забьёшь. И не только. Забор у калитки чинить, траву полоть, курам корм давать — всё в твои обязанности. Я чуть не поперхнулась. — Я гвоздь забить не смогу, — призналась честно. — Я вообще ни разу в жизни молоток не держала. — Научишься, — Клавдия Петровна была непоколебима как скала. — Не велика наука. Гвоздь приставил, сверху стукнул — и готово. — А если палец ушибу? — Тогда будешь умнее. Она повернулась и пошла к дому. Я осталась стоять среди странных растений с ощущением, что меня развели как последнюю дуру. Но внутри — в самой глубине — теплилась надежда. Она сказала «вылечу». Никто из врачей такого не говорил. Ладно, бабка. Сыграем в твою игру. — Клавдия Петровна! — крикнула я. — А где доску взять? — В сарае, в куче, — донеслось из дома. Я пошла в сарай. Дверь не закрывалась, как я и заметила, и внутри был настоящий бардак: грабли, вёдра, старые колёса, верёвки. В углу — куча досок. Я подошла, начала перебирать. Первая доска — труха, вторая — гнилая, третья — с трещиной. Уже хотела выругаться, но вспомнила, что в прошлой жизни у меня была работа в офисе, а не выковыривание досок из кучи. — Чёрт, — выдохнула я. — Где хоть молоток? Молоток нашёлся на полке, рядом с каким-то жутким ржавым ключом. Я взяла его — лёгкий, но в руке сидел непривычно. И три гвоздя — тоже ржавые, с погнутыми шляпками. Ну, вперёд, строитель. Я вышла из сарая, направляясь к крыльцу. Доску держала в одной руке, молоток и гвозди — в другой. Примерила: старая доска сгнила посередине, её надо было выбить. Я потянула — она поддалась, но не вся. — Не выбивай, а поддень! — крикнули с огорода. Я вздрогнула. Клавдия Петровна стояла у забора, смотрела на меня с выражением, очень похожим на умиление. Только, кажется, она умилялась моей глупости. — Чем поддеть? — спросила я. — Мозгами, — буркнула она и скрылась за углом. «Вот старая ведьма,» — подумала я с ненавистью и одновременно с какой-то странной теплотой. Странной потому, что давно уже никто не разговаривал со мной так прямо и без соплей. Я нашла в сарае ломик — тяжёлый, выше меня. Поддела доску — она с треском вылетела. Новая доска подходила по размеру, но кривая — пришлось подгонять. Через десять минут пытки я прислонила её к месту, приставила первый гвоздь. — Ударю — и всё, — сказала я себе для храбрости. Ударила. Гвоздь согнулся. Я выругалась так, что куры в курятнике заволновались. Хотелось кинуть молоток подальше в лес и уйти пешком в город. Но я вспомнила: приступы, врачи, деньги — и не ушла. — Не так! — раздалось за спиной. Клавдия Петровна стояла в двух шагах, выхватила молоток, ловко выдернула согнутый гвоздь, взяла новый, приставила — и одним чётким ударом забила его наполовину. — Видела? Ровно держи. Не наклоняй. Бей по шляпке, а не по пальцам. — Да я… — начала я. — Пробуй, — она вложила молоток мне в руку. — У тебя до утра времени есть. И ушла, насвистывая что-то народное. Я посмотрела на оставшиеся два гвоздя, на доску, на свои убитые кроссовки — и рассмеялась. Прямо в голос, во дворе, под крик перепуганных кур. — Месяц, — сказала я гвоздю. — Переживу. И эту бабулю переживу. Гвоздь не ответил, но мстительно блеснул ржавчиной. Солнце клонилось к закату. Воздух стал холоднее, но всё ещё пахло землёй, травой и наступающим маем. Где-то в лесу запела птица — так звонко, будто смеялась надо мной. Я сжала молоток. Была не была.