Любить вопреки

С крыльцом было покончено. Сказать, что оно выглядело ужасно — ничего не сказать. Любой мужик, взглянув на моё творение, перекрестился бы. Любая баба — тоже. Доски сидели криво, гвозди торчали в разные стороны, а одна из них вообще треснула пополам, когда я забивала последний гвоздь. Но я честно попыталась. — «Старуха должна понимать, — думала я, — что мастер из меня, как из собаки балерина.» Пока я любовалась (если это слово тут уместно) результатом своего труда, Клавдия Петровна уже гремела в доме. Банки и склянки сталкивались друг с другом с таким звуком, будто она собиралась не ужин готовить, а химическую бомбу. — Сашка, иди есть! — раздалось из глубины избы. Я вошла. Прошла мимо той самой прихожей с травами (запах стал ещё гуще — добавилось что-то сладкое, похожее на мёд с перцем) и оказалась на кухне. И вот тут я встала как вкопанная. Кухня оказалась… сказочной. Окна — большие, почти во всю стену, выходили на лес. Через них заливался закатный свет — оранжево-розовый, мягкий, какой бывает только в конце апреля, когда солнце уже устало за день, но ещё не хочет уходить. И прямо под окнами тянулась длинная деревянная столешница. На ней — веревочки с пучками трав, разложенные листья, маленькие ножи, ступки. Всё это было каким-то доисторическим, но при этом аккуратным. — «Прямо как у ведьмы из «Ведьмака», — подумала я. — Только без монет и с кашей.» — Садись, — Клавдия Петровна кивнула на табуретку и поставила передо мной тарелку. Я села. В тарелке дымился суп. Больше всего он походил на уху — пахло рыбой, укропом и чем-то незнакомым. — Ешь, — коротко приказала бабка и села напротив. Мы молча поужинали. Я несколько раз пыталась заговорить — спросить про приступы, про травы, про то, как она вообще догадалась, что это «снаружи». Но Клавдия Петровна либо отмалчивалась, либо отвечала односложно, всем видом показывая: «не до разговоров». После третьей попытки я сдалась. — «Собеседник из неё, как из меня плотник,» — усмехнулась я про себя. Бабка поднялась, унесла тарелки, а когда вернулась, то огорошила: — Давай, в баню. — В смысле — в баню? — не поняла я. — В прямом. Топится уже. Я открыла рот, но возражать не стала. Уж мыться в нормальной бане — не гвозди забивать. — Только я сначала на улицу выйду, позвоню. Она пожала плечами и скрылась за дверью горницы. Я вышла на крыльцо (на своё новое, кривое — но гордое) и достала телефон. Лёша. Мой парень. Три года вместе. Три года, как я мучаюсь с приступами, и он всё это время был рядом. Высокий, тёмноволосый, с правильными чертами лица, весёлый и милый, когда хотел им быть. В последнее время, конечно, мы стали чаще ссориться. Но это кризис любых отношений, да? Да и болезнь не добавляет радости. Я нажала на знакомый номер. Гудки. Длинные, тягучие, как эти апрельские сумерки. Он не ответил. Я набрала ещё раз. И ещё. На четвёртом гудки оборвались — абонент недоступен. —«Он что, сбросил? Или батарейка села?» Внутри кольнуло что-то неприятное, но я отмахнулась. Потом дозвонюсь. И вместо этого набрала Соню, подругу. Она взяла трубку после первого же сигнала — будто сидела и ждала. — Ну?! — выпалила Соня вместо приветствия. — Что за бабка? Давай рассказывай! — Бабка как бабка, — я понизила голос, хотя Клавдия Петровна была далеко. — Ничего особенного. Сказала, что сможет вылечить, но я должна пожить у неё месяц. — М-месяц? — Соня присвистнула. — Ну да. И отрабатывать. — Отрабатывать? Сашка, ты не думаешь, что она тебя просто разводит? Я посмотрела на звёзды. Они уже зажигались на небе — бледные, неуверенные, но всё равно красивые. — Не знаю, разводит или нет, — ответила я честно. — Но вариантов у меня больше нет. На том конце воцарилась пауза. Соня вздохнула. — Кстати, — я замялась, — ты Лёшу не видела? Я ему звонила, не берёт. Ещё одна пауза. Уж слишком долгая. — Лёшу? — переспросила Соня. — Нет… не видела. А что, он тебе не звонил? — Нет. Я ему сама звонила. Не отвечает. — Саш, — голос подруги стал жестче, — да брось ты его. Ну что это за парень, который за день ни разу не позвонил своей девушке, которая уехала к бабке-знахарке в глухую деревню? — Может, у него что-то случилось? — начала я, хотя сама не верила в свои оправдания. — Случилось. С ним постоянно что-то случается, когда ты ему нужна, — фыркнула Соня. Я знала, что она его недолюбливает. Всегда считала, что он не тот человек, которому стоит доверять. Но Лёша был хорошим. Я это точно знала. Правда? Мы ещё немного поболтали: Соня рассказала, что на работе бардак, что её кот опять нагадил в тапки, и что она всё равно считает, что я зря не послала эту бабку куда подальше. Я усмехалась, слушала, кивала. И тут в проёме двери мелькнула тень. Клавдия Петровна стояла в коридоре и выразительно смотрела на меня. — Сонь, всё, — сказала я. — Бабка палкой замахала. Я завтра позвоню. — Удачи там. Не дай себя в рабство забрать! — Постараюсь. Я выключила телефон. Клавдия Петровна протянула мне белую длинную рубаху — льняную, мягкую, пахнущую сушёными травами. — Это наденешь после бани. Иди, нечего мёрзнуть. Баня стояла чуть поодаль, метрах в десяти от дома. Бревенчатая, чёрная от времени, с низкой дверью. Я вошла — и меня обдало жаром, влажным и густым, как объятие. Пахло берёзовым веником, деревом и ещё чем-то, от чего сразу расслаблялись плечи. Я налила себе воды из бака, села на полок. Жар щипал кожу, но это было приятно — словно я столько лет была замёрзшей, а сейчас наконец-то отогревалась изнутри. Не знаю, сколько я просидела. Время в бане течёт по-другому: не минутами, а вдохами. Когда я вышла, было уже совсем темно. Звёзды — боже, сколько же звёзд. В городе я видела только самолёты да крыши многоэтажек. А здесь небо раскрылось как книга: ни конца ни края, и ты на его фоне — маленькая, никчёмная, но почему-то живая. На душе стало тепло и спокойно. Впервые за много дней. В дом я вернулась на ватных ногах. Бабка уже спала — даже свет погасила, только в гостиной горела настольная лампа. На диване, который мне определили, была постелена свежая простыня, пуховая подушка и большое одеяло. Я завернулась в него — горячая после бани, но на улице уже подстыла — и растянулась в полный рост. —«Как же хорошо, — подумала я, закрывая глаза. — Может, эта бабка и правда что-то умеет? Раз на душе так спокойно…» Сон пришёл мгновенно, без обычных тревог и судорог. . ******* Проснулась я от того, что кто-то орал дурным голосом за окном. Сначала мне показалось, что это сигнализация. Потом я вспомнила, что я в деревне. Петухи. Я знала, что эти птицы орут громко, но чтобы настолько! Казалось, они сидят прямо у моего уха и надрывают горло. Только я натянула одеяло на голову, как из кухни послышался голос Клавдии Петровны — бодрый, как утренний трактор: — Сашка! Вставай! Я промычала что-то нечленораздельное. — Солнце уже встало, а ты всё спишь! Работы немерено! И отвар на столе стынет! Я открыла один глаз. В щель между занавесками пробивался жёлтый свет. Работы немерено. Шесть утра. Она серьёзно. В большой льняной рубахе, босиком и с всклокоченными волосами я прошлёпала на кухню. Клавдия Петровна уже была во всеоружии: фартук поверх телогрейки, волосы собраны в пучок. На столе стоял стакан с зелёной жидкостью и тарелка овсяной каши. Я села, хлопая глазами. — С добрым утром, — буркнула я и потянулась к отвару. Бабка не сводила с меня глаз. Я замерла. — Что? — спросила я, не понимая, чего она ждёт. — Как спала? — спросила она так, будто допрашивала. — Удивительно хорошо, — призналась я. — Бессонница не мучила. — Я спрашиваю: судороги были? Паралич? — Не было. Думаю, ваш отвар помог. Клавдия Петровна хмыкнула. — Не в отваре дело. — То есть? — Чтоб тебя вылечить, — она сложила руки на груди, — мне надо понять, что тебя заставило в эту порчу войти. Я замерла с ложкой у рта. — В порчу войти? — переспросила я. — Можно в неё войти? А выход есть? Она не оценила шутки. Смотрела так, будто видела меня насквозь. — Расскажи-ка о себе, дорогая. Я вздохнула. Спорить с бабкой бесполезно. — Ну, я Александра. Вы уже знаете. Работаю в школе, педагог-организатор. Живу с подругой и молодым человеком. — В одной квартире? — уточнила Клавдия Петровна, приподняв бровь. — Да. А что такого? Так дешевле снимать. Она покачала головой. — Никогда не понимала вашего стремления жить в муравейнике. — «Муравейник» — это дом, где есть горячая вода и не надо колоть дрова, — уколола я. — И где за тобой не бегают курицы с именем Плюха. Бабка не обиделась. Даже улыбнулась краешком губ — впервые за всё время. — Когда доешь и выпьешь отвар, — сказала она, — сходи в поле. Собери мать-и-мачеху. Она сейчас как раз набирает цвет. — Что — простите? — я не поняла. — Мать-и-мачеху. — А как она выглядит? Клавдия Петровна посмотрела на меня так, будто я спросила, как выглядит небо. — Ты что, в двадцать лет не знаешь мать-и-мачеху? — Ну извините, в городе мне она не особо пригождалась. — Ох и навязалась же ты мне на голову! — простонала бабка. — Жёлтые цветы, маленькие, как одуванчики, только стебель чешуйчатый. Первые весной открываются. Не перепутаешь. И она вышла, оставив меня с кашей и отваром. Я допила зелёную гадость (горькую, но согревающую), натянула свои вчерашние джинсы и кофту — сегодня же в город, вещи заберу, чёрт возьми — и вышла на крыльцо. — Клавдия Петровна! — крикнула я в сторону огорода. — А мне сегодня уехать нужно! Я же вчера говорила! — Помню, — донеслось откуда-то из-за кустов. — Степан за тобой заедет к двенадцати. — Что значит Степан заедет? Кто такой Степан? Но бабка уже скрылась. Я посмотрела на часы. Было шесть утра. То есть пока я спала, эта боевая старушка уже успела кого-то нанять, всё обговорить и даже не спросила моего мнения. Ужас, а не бабка. В руке у меня оказалась крошечная корзинка. Такая маленькая, что в неё влезло бы максимум два яйца, и то если яйца будут вегетарианскими. — Это что? — спросила я в пустоту. — Корзинка. Собирай, — раздался голос, уходя в огород. Я вздохнула и пошла в поле. Поле начиналось сразу за домом — небольшой луг, окружённый берёзами. Трава ещё была низкой, апрельской, но кое-где уже желтели первые цветы. Мать-и-мачеху я узнала сразу — яркие жёлтые головки на чешуйчатых стебельках, без листьев. Они росли кучками, словно семьями: пять-шесть цветков вместе, без одного. — Мило, — буркнула я и начала собирать. Через пять минут корзинка была полна. — Ещё! — крикнула бабка, когда я вернулась. — Но она полная! — Высыпай на стол и иди снова. Я высыпала цветы на газету, разложенную на столе. Взяла пустую корзинку — и пошла снова. Второй раз. Третий. Четвёртый. На пятом заходе я уже злилась. Ноги хлюпали по сырой земле, спина болела, а мысли о душе и терапии развеялись как туман. — Клавдия Петровна! — крикнула я, вернувшись с очередной порцией. — У вас обычной корзины нет? Я бы ведро нарвала и со спокойной душой поехала в город! Она не ответила. Даже не взглянула на меня — сидела перебирала какие-то корешки и бормотала. На меня ноль внимания. — Слушайте, — я повысила голос, — я, конечно, всё понимаю, но это идиотизм какой-то. Маленькая корзинка, бегать туда-сюда — это издевательство, а не сбор трав. Она подняла глаза. Холодные. — Тебе не нравится, калитка там, — сказала она вдруг. — Крыльцо — кривое. Работа — дурацкая. А теперь и корзинка маленькая. Так? — Ну… — я растерялась. — Бери корзинку и иди дальше. Пока не скажу «хватит». Во мне вскипело. Непонятная ярость смешалась с обидой — на врачей, на болезнь, на эту незнакомую бабку, на всю эту ситуацию. — Вы что, дуру нашли? — выпалила я. — Заставляете работать за просто так, а потом скажете, что вылечили? Развели тут рабовладельческий строй! Я бросила корзинку на пол. Она жалобно стукнулась о половик и покатилась в угол. — Я не собираюсь делать вид, что вы меня лечите, чтобы вы нажились на моей болезни! Развернулась и вылетела из дома. Шла быстро, тяжело, не разбирая дороги. В голове стучало: Где ты, Сашка? В какую дыру ты влезла? Зачем? Я уже почти дошла до калитки, когда вдруг воздух кончился. Легкие сжались, словно кто-то изнутри стиснул их в кулак. Я попыталась вдохнуть — ни звука, ни воздуха, только паника, поднимающаяся откуда-то из живота. Ноги подкосились, я села на ступеньку (на свою, такую гордую, но такую кривую), потом сползла наземь. «Нет. Только не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.» Адская боль разлилась по телу. Я не могла пошевелить руками. Лежала на земле и смотрела в небо. И думала: вот оно. Конец. На этом крыльце, в этой дыре, без Лёши, без Сони, без врачей. В глазах потемнело. Но краем глаза я успела увидеть, как из дома вылетела Клавдия Петровна. Она не бежала — она словно летела. В руках — кружка с дымящейся жидкостью. — Сашка! — заорала она так, что проснулись куры. — Открой рот, окаянная! Я не могла открыть рот. Бабка наклонилась, грубо зажала мне нос — я рефлекторно открыла рот, и она влила туда отвар. Жидкость обожгла горло, но я проглотила. И ещё. И ещё. — Пей, говорю, или помереть захотела? Умирать я точно не хотела. Поэтому глотала, давясь и кашляя, пока кружка не опустела. Сначала ничего не изменилось. Потом — медленно, очень медленно — боль начала отпускать. Сначала пальцы, потом кисти, потом тело перестало бить судорога. Я лежала на мокрой апрельской земле и просто дышала. Вдох. Выдох. Вдох. — Так, — бабка схватила меня за шкирку. — Вставай. Идём. В доме она влила в меня ещё один отвар. На этот раз тело и вовсе стало ватным, но уже не от приступа, а от тепла и спокойствия. Она уложила меня обратно на диван, накрыла одеялом, всунула в руки ещё кружку — уже с тёплым ромашковым чаем. — Спи, — приказала. — Но… работа… город… — прошептала я. — Степан подождёт. Спи, сказала. Я уснула раньше, чем успела сказать «спасибо». ***** — Сашка! Подъём! Чья-то рука трясла меня за плечо. Я разлепила глаза. Клавдия Петровна стояла надо мной, хмурая, но в глазах — что-то беспокойное. — Вставай, Степан приехал. — Что? — голос у меня был осипший, будто я неделю молчала. Я медленно поднялась. Голова кружилась, но тело было лёгким — такого давно не было. Приступ закончился. Полностью. Исчез, как не бывало. «Неужели она и правда умеет лечить? Или это просто хорошее обезболивающее?» На пороге стоял мужчина. Лет тридцати пяти — тридцати семи, тёмные волосы, добрые глаза. Высокий, но не пугающий. Такие люди — они словно не способны обидеть. Спокойные. — Здравствуйте, — сказал он мягко. — Я Степан. Клавдия Петровна просила подвезти. — Здравствуйте, — ответила я, чувствуя себя нашкодившей кошкой. Бабка сунула мне в руки термос: — Отвар с собой. Если начнётся — пей сразу. Поняла? — Поняла. — Со Степаном не болтай лишнего. Ему домой надо, и тебе. — А вы не могли бы… — начала я, но бабка уже вышла. Степан улыбнулся мне: — Она такая. Не обижайтесь. Мы сели в его «Тойоту» — маленькую, но ухоженную. Он вёл спокойно, уверенно, знал каждую яму на дороге и объезжал их с таким видом, будто играл в компьютерную игру. Я молчала. Мне было не до разговоров. Но вдруг он резко затормозил. Я подалась вперёд, чудом не стукнувшись лбом о панель. — Что?! — испуганно спросила я. — Да я дурак, — он хлопнул себя по лбу. — Список забыл. Клавдия Петровна просила из города лекарства привезти, а я список у неё на столе оставил. Он развернулся. Мы буквально отъехали метров на триста — дом был уже виден за деревьями. — Сейчас, одну минуту, — Степан вышел из машины и направился к калитке. Я осталась в машине. Смотрела в окно. И вдруг у калитки заметила куст. Необычный — с какими-то серыми «ушками». Заячьими или кроличьими — я не разбиралась. Куст шевелился. Я присмотрелась. Под кустом возились крольчата. Маленькие, пушистые, с дрожащими ушками. Двое или трое — не разобрать. Один совсем мелкий застрял в ветках и никак не мог выбраться. — Ничего себе, — удивилась я. — У соседей кролики, что ли? Я вышла из машины, осторожно подошла ближе. Крольчонок заметил меня и начал отчаянно стучать задними лапами, пытаясь напугать. — Эй, малыш, — тихо сказала я. — Я тебя не трону. Я протянула руку, чтобы выпутать его из веток. Он вдруг прижался ко мне — затрясся, спрятал мордочку. И в тот же миг остальные крольчата тоже рванули в мою сторону, как будто искали защиту. Я подняла голову и поняла почему. По дороге медленно ехал чёрный «Мерседес». Гелендваген, если я не ошибаюсь — огромный квадратный джип, похожий на броневик. На такой машине в такую глушь? Откуда? Я замерла. «Мерседес» остановился. Из него вышел мужчина. Блондин, короткая стрижка, волосы зачесаны назад. Солнцезащитные очки. Костюм — дорогой, сидит идеально. Такие костюмы носят люди, у которых денег больше, чем совести. Он обошёл машину, поднял голову — и увидел меня. И замер. Я тоже замерла. Он не двигался. Просто стоял и смотрел. Глаз я не видела из-за очков, но чувствовала взгляд — тяжёлый, изучающий. Неприятный. — Здравствуйте, — сказала я, стараясь звучать уверенно. — Вы что-то хотели? Он молчал. Губы сжаты. Похоже, он был либо зол, либо растерян — я не поняла. — Вы к Клавдии Петровне? — спросила я, чтобы заполнить тишину. Он двинулся ко мне. Медленно, как зверь. Я попятилась. Он подошёл совсем близко — я почувствовала запах дорогого парфюма и свежего табака. И вдруг он поднял руку и провёл пальцами по моей щеке. Я отшатнулась как ошпаренная. — Вы больной?! — заорала я. — Совсем охренели?! В этот момент на крыльцо выскочила Клавдия Петровна. — Сашка, чего раскричалась? — рявкнула она. Следом за ней показался Степан. Оба уставились на блондина. — О, Влад, — Степан вдруг заулыбался, протянул руку для рукопожатия. — Здорово! Блондин — Влад, значит. Блондин протянул в ответ на рукопожатие Степану. Клавдия Петровна скривилась так, будто лимон съела. Ему она явно была не рада. — Степан, — сказала она резко, — езжайте с Сашкой в город. А то не успеете. И ей ещё обратно возвращаться. Степан кивнул, махнул мне рукой — садись, мол. Я перевела взгляд на Клавдию Петровну. Она смотрела на Влада — не на меня. Её лицо застыло маской. — Сашка, — бросила она на прощание, — решила тут в моих вещах до зимы ходить? А ну давай в город, забирай свои шмотки и возвращайся! И она развернулась к гостю всем корпусом, явно давая понять: теперь он — её головная боль. Я села в машину. Степан завёл двигатель. Чёрный «Мерседес» остался позади. Я бросила прощальный взгляд на блондина — он стоял, провожал нас взглядом, и я готова была поклясться: под очками он по-прежнему пристально смотрел на меня. — Кто это? — спросила я у Степана. — Владимир Романов, — коротко ответил он. — местная шишка. — Богатый? — Очень. Я замолчала, глядя на дорогу. —» Романов… Где то это я слышала»