Лётчик должен думать

Фронт, как и всегда, отступал. Когда им впервые пришлось сменить аэродром, все чувствовали стыд и раз за разом оглядывались на обжитое, ставшее родным место. Но теперь бойцы полка уже привычно, быстро и четко проводили заранее предвиденную передислокацию базы. Чтобы заглушить в себе гнетущее чувство того, что они свыклись с поражениями, они взращивали в себе лютую ненависть и жажду отомстить врагу, во что бы то ни стало вернувшись назад. Словно проверяя эту решимость на прочность, вылеты от рассвета до заката испытывали пределы возможностей небесных воинов. Сна постоянно не хватало, а тело всегда было налито свинцом. Гимнастерка, насквозь промокшая от пота, липла к телу, а ладони были влажными, будто их только что омыли водой, из-за чего руки постоянно соскальзывали с ручки управления. Родные однополчане один за другим перестали возвращаться назад. В этой ужасной, мрачной обстановке оставаться на плаву и не сломаться выжившим помогала, как ни парадоксально, именно эта непрерывная череда боевых вылетов, не оставлявшая ни единой свободной минуты даже для мимолетных раздумий. Из-за того, что запредельная усталость и стресс перешагнули все мыслимые границы человеческих возможностей, течка, которая раньше изматывала его, приходя раньше положенного срока, в какой-то момент прекратилась как по мановению волшебной палочки и больше не возвращалась. Покрышкин, напротив, посчитал, что так даже лучше. Ему хотелось, чтобы она не возвращалась вплоть до самого окончания войны. Каждый раз, когда он чувствовал, как из самых глубин тела поднимается жар, а суставы тяжелеют, будто налитые свинцом, ему хотелось собственноручно выдрать эту чертову феромонную железу, где бы она ни находилась в его теле. Враг теперь стремительно рвался к Северному Кавказу. Какое значение в таких условиях имели эти сущности — альфа или омега? Война превращала всё в тлен. Пока каждый день повторялись изнурительные вылеты, вместе с летчиками изнашивались и боевые машины. Для ремонта самолетов, чьи двигатели выработали свой ресурс, несколько эскадрилий были отведены в тыл, и на передовой остались лишь две эскадрильи — Покрышкина и Павла Крюкова, которого все звали Пал Палычем. Эта чертовски тяжелая обстановка сблизила оставшихся сильнее, чем родных по крови. Александр подсознательно стал глубоко полагаться на Пал Палыча, самого старшего из них, у которого и возраст был солиднее, и командирского опыта за плечами было больше. Это случилось в один из дней, когда они вернулись после четвертого вылета. Не имея сил даже на то, чтобы выбраться из кабины, капитан откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Пригубив принесенную Чувашкиным воду, он случайно бросил взгляд в сторону и увидел, что в кабине припаркованного рядом истребителя Пал Палыч точно так же распластался от изнеможения. Спустя мгновение Крюков медленно открыл глаза. Их взгляды встретились. Никаких слов не требовалось. В этот миг ему странно и легко задышалось. Одного этого короткого взгляда, полного абсолютного понимания, хватило, чтобы почувствовать себя полностью вознагражденным за все смертные схватки, выдержанные сегодня в небе. Они часто вдвоем раскладывали полетные карты и согласовывали задачи. Их пальцы переплетались над старой картой, прокладывая маршруты. И порой между делом Пал Палыч буднично бросал. — Как ты себя чувствуешь в последнее время? Поначалу Покрышкин думал, что тот просто справляется об усталости. Но теперь понимал: в этом вопросе крылся и интерес к его состоянию как омеги. Пал Палыч, будучи бетой, тем не менее так сильно пекся о нем. За грубоватой внешностью скрывался на редкость чуткий человек. Слегка усмехнувшись этой дорогой для него заботе, молодой командир беспечно отвечал. — Течка не приходит, так что жить вполне можно. Тогда Пал Палыч медленно хмурил брови. — Ты уверен, что всё в порядке? Саша лишь беззаботно пожимал плечами. — Я никогда не проклинал то, что родился омегой. Но если бы можно было выбирать, я бы выбрал долю беты. Не нужно было бы думать ни о феромонах, ни о гоне. Иными словами, ему было совершенно плевать, даже если течка не вернется больше никогда. Пал Палыч хотел было сказать что-то еще, но после недолгих колебаний лишь глухо обронил. — Ну, отдохнешь пару недель как следует, и всё придет в норму. Все, кто слышал о том, что у него пропала течка, реагировали примерно одинаково. Лица их становились тревожными и деликатными. Оно и понятно: у мужчин-омег течка была напрямую связана со способностью к деторождению. У мужчин-омег, чья вероятность забеременеть была значительно ниже, чем у женщин-омег или женщин-бет, зачатие в большинстве случаев происходило только в период течки. Так что прекращение течки было равносильно угасанию репродуктивной функции. Однако самого пилота это нисколько не волновало. С самого начала он даже не помышлял о беременности в разгар войны. Подобной глупости ему, напротив, хотелось бы избежать. То же самое было и тогда, когда он пытался представить себе жизнь после войны. Он никак не мог увидеть себя человеком, свившим с кем-то семейное гнездо и нянчащим ребенка. Ему казалось, что он так и останется в авиации, будет летать, пока не состарится, упустит время и тихо доживет свой век без детей. А если уж приспичит кого-то вырастить, то можно просто взять на воспитание сироту войны. Точно так же было и в тот день, когда он помог Искрину пережить его рут. Подобно тому как альфы помогали омегам во время течки, он тоже считал своим долгом помочь альфе в руте. Просто большинство альф боялись и избегали его, поэтому такое случалось нечасто. После того как всё закончилось, Покрышкин примостился на краю кровати, оттирая следы между ног, а Искрин за его спиной нерешительно и осторожно заговорил. — Саша, прими еще моих феромонов перед уходом. Может, тогда и твоя течка вернется. В этот миг собеседник лишь коротко хмыкнул. — Нам взлетать через десять минут, а ты хочешь, чтобы меня прямо сейчас накрыло течкой? Испуганный Николай тут же замахал руками. — Нет-нет, забудь, что я сказал! * От однополчан, отбывших на ремонт, не было вестей, хотя прошло уже порядочно времени. Саша лично отправился на их поиски и едва не угодил в ловушку, по ошибке приземлившись на аэродроме, занятом немцами. В день, когда он вернулся, чудом избежав плена на волосок от гибели, он рассказывал товарищам об этом глупом и забавном происшествии как о заправской фронтовой байке. Друзья хохотали и отпускали шуточки, но лицо Пал Палыча оставалось хмурым и серьезным. Когда они вышли из столовой и пошли по улице вдвоем, Крюков произнес глухим и серьезным голосом. — Саша, твоя огульная посадка была ошибочным решением. Что, если бы тебя сцапали? Ты разве не слышал, как фашисты обходятся с омегами, особенно с мужчинами-омегами? Тот сиротливо поскреб затылок. Он и сам понимал, что поступил безрассудно. — Ладно тебе. Перед тем как попасться, я бы оставил одну пулю для себя. И в конце концов, ведь не поймали же. Попытавшись отмахнуться от этого разговора, Покрышкин не успел и глазом моргнуть, как Пал Палыч сделал размашистый шаг вперед, мертвой хваткой вцепился в его плечи, силой развернул Сашу к себе и без всякого предупреждения крепко прижал к своей широкой и мощной груди. Тело Пал Палыча было горячим. Его жар отчетливо ощущался даже сквозь сукно формы. Оказавшись в полной ловушке этой широкой груди и крепких рук, судорожно вдохнул, чувствуя, как у него перехватило дыхание. Пахло потом, оружейным маслом и грубой тканью поношенного обмундирования. — Саша, все дорожат тобой. Так что и ты побереги себя. Он почувствовал, как у него запылал затылок. Он прекрасно знал, что однополчане дорожат им так же сильно, как и он ими. Но услышать это вот так, будучи зажатым в чужих объятиях, было совсем иным делом. Что-то тяжелым комом подступило к сердцу. Было неловко, непривычно и в то же время странно спокойно. Наполовину уткнулся лицом в плотную грудь Пал Палыча, он, растерявшись, нарочно спросил. — Это потому что я омега? Тогда Пал Палыч тут же прижал Сашу к себе еще крепче и отрезал. — Нет. Летчику стало совсем невмоготу. Это было не самовнушение — его грудную клетку действительно так сдавило, что стало трудно дышать! — Ладно! Я понял, что был неправ, так что пусти, задушишь! Только тогда Пал Палыч с улыбкой выпустил его. А затем с силой шлепнул Покрышкина ладонью по плечу и прикрикнул. — Чтобы впредь такого не было! Стряхнув неловкость, Саша зашагал к летному полю и вновь втиснул свое тело в кабину истребителя. С грохотом задвинув фонарь и привычно настраивая холодные металлические приборы, он полностью вытеснил и развеял по ту сторону фюзеляжа весь тот остаток тепла, что затаился в глубине его груди. Был лишь один-единственный способ сполна отплатить боевым товарищам за эту незыблемую дружбу и преданность. Выгнать с этой земли поганых захватчиков, до единого человека. Ас холодным взглядом уставился вперед и намертво сжал ручку управления. В небо взмыла красная сигнальная ракета. * Когда раненого майора Иванова эвакуировали в тыл, опустевшее место командира полка занял Исаев. Когда тот лично объявил о своем назначении новым командиром, в глазах Покрышкина промелькнуло нескрываемое холодное презрение. То, что эти двое люто ненавидели друг друга, было общеизвестным фактом в полку. Однако, как ни удивительно, поначалу их отношения были чуть ли не прямо противоположными. Когда Исаев только прибыл в часть на должность штурмана полка, Александр проникся к нему симпатией. Причина была проста: прибывший тоже оказался омегой. В авиации пилотов с такой сущностью по-прежнему насчитывалось до обидного мало. А уж среди ветеранов, прошедших Испанию, Халхин-Гол или финскую кампанию, они и вовсе являлись величайшей редкостью. А тут — участник финской войны! Как было не испытывать к нему уважения? Поэтому молодой ас крайне внимательно и прилежно внимал каждому совету, слетавшему с губ штурмана. Когда старший товарищ травил байки о боях в Финляндии, именно он сидел в первом ряду и слушал с горящими глазами. И хотя предлагаемые тактические приемы были не более чем устаревшими, заплесневелыми довоенными доктринами, Александра это не смущало. Он ни секунды не сомневался. Стоит им вместе подняться в небо и хлебнуть реалий современной войны, как ветеран изменит свои взгляды и сам начнет искать новые пути. Вот только Исаев не летал. Первые несколько недель он отговаривался тем, что занят вниканием в дела и бумажной волокитой. Подчиненный принимал эти оправдания и молча, терпеливо ждал взлета наставника. Но прошел месяц, за ним другой, а тот так и не поднялся в кабину. К тому времени не понимать было уже невозможно. Штурман полка не то чтобы не мог летать — он не хотел. Огромные ожидания обернулись горьким разочарованием, которое вскоре переросло в обиду и гнев. Отношения между ними рухнули бесповоротно во время одной из перепалок. Во время ожесточенного спора о составе боевого звена не выдержавший Покрышкин бросил резкие слова. Смысл их сводился к тому, что ему стыдно иметь с ним одну и ту же сущность. В то же мгновение тяжелая стеклянная пепельница со свистом пронеслась в миллиметре от его лица и вдребезги разлетелась о стену. Под звон разбитого стекла побагровевший Исаев тяжело поднялся с места, тяжело дыша. С надувшимися на шее венами он вынес свое последнее предупреждение, заявив, что оскорбление сущности является нарушением воинского устава. Глядя на рассыпанные по полу осколки, Александр понял. Их отношения разбиты в прах, точно так же, как эта пепельница. Когда пришло известие о том, что полк наконец-то выводят в тыл на отдых, капитана это ничуть не обрадовало. Он рассчитывал максимум на пару недель передышки, но чтобы вообще сняться с передовой... В то время, когда враг яростно рвался к Сталинграду, сложить оружие было для него невыносимой мукой как для солдата. К нему, с недовольным лицом передающему самолеты полку Дзусова, подошел Пал Палыч и попытался утешить. — В этот раз хорошенько отдохнем, полностью восстановимся, а потом будем крушить фашистов без оглядки. Именно с таким гадостным осадком на душе они ехали в тыл, трясясь в кузове грузовика. Грузовик, петлявший по крутой горной дороге, вдруг потерял управление и понесся прямо к отвесному обрыву. Под визг тормозов машина бешено затряслась, и бойцы отчаянно посыпались из кузова наружу. В результате этого происшествия всех перебросили в военный госпиталь на побережье. Саша тоже, кубарем покатившись по земле, повредил руку и оказался «награжден» толстым слоем бинтов. Это случилось, когда он выходил из дверей госпиталя после того, как навестил комиссара Погребного, пострадавшего куда серьезнее. Под ослепительным солнцем в глаза бросилась знакомая исполинская фигура. Великолепная густая борода, характерная уверенная, размашистая походка, узнаваемая за версту. Не узнать этого богатыря было невозможно. — Вадим! От неожиданной встречи лицо Покрышкина озарилось широкой улыбкой. Они крепко обнялись, бурно приветствуя друг друга. Когда Вадим, округлив глаза, спросил про забинтованную руку, летчик принялся увлеченно пересказывать тот драматичный эпизод, когда грузовик полетел в пропасть и всем пришлось прыгать. Рассказывая эту историю, он впервые в жизни испытал странное чувство неловкости. Обычно он никогда не лез за словом в карман и умел излагать факты предельно четко. Однако, пытаясь выдать смешную байку перед Фадеевым — признанным на всю воздушную армию балагуром, способным превратить любой пустяк в уморительный анекдот, — он с каждой секундой терял уверенность. Чем больше он старался описать ситуацию в красках, тем скучнее это звучало. Подобные ощущения были ему в новинку. Даже когда до войны на стрельбах он смазал по всем мишеням, или когда воочию наблюдал потрясающий высший пилотаж ветеранов, он никогда не тушевался. Всё это можно было освоить упорным трудом, поэтому причин опускать голову не было. Но вот дар красноречия и умение смешить людей были сферой исключительно врожденной, как и внешность. — Когда грузовик полетел в пропасть... вдруг раздался звук аккордеона Искрина... Поняв, что история окончательно провалилась, Александр замялся, но тут Фадеев громогласно расхохотался и сам закончил фразу. — А! Должно быть, это был идеальный, душераздирающий аккорд для прощания с жизнью! Эта реплика была настолько остроумной, что на ее фоне вся его неуклюжая заминка тут же померкла. В этом был весь Вадим. Смеясь вместе с ним, он поймал себя на мысли, что совершенно не хочет расставаться. Когда они еще свидятся? Неужели им обоим суждено выжить до самого конца и встретиться в Берлине? Услышав, что того собираются направить в запасной полк, Саша крепко схватил его за руку. — Давай к нам в полк. Спустя несколько дней в штабе, где собрались офицеры, Исаев цокнул языком и громко произнес, словно обращаясь к самому себе. — Стоило появиться свободному времени, как он тут же тащит к себе в часть своего альфу. И кто после этого позорит омег? Штабные лишь деликатно откашливались и хранили молчание, не желая в это ввязываться. Ни для кого не было секретом, о ком именно он говорил. В руках командира полка лежал рапорт о переводе Вадима Фадеева. Язвя подобным образом, командир, тем не менее, молча пробегал глазами по списку прежних заслуг и блестящих подвигов, изложенных в документе. Покрутив карандаш между пальцами, он в конце концов со вздохом размашисто расписался в нужном поле. Он был не настолько лишен способности отличать личное от служебного, чтобы отказывать первоклассному пилоту, который сам просится к ним. Так маршруты Фадеева и Покрышкина слились в один. Вадим Фадеев влился в коллектив мгновенно, так, словно состоял в полку с самого основания и летал с ними задолго до начала этой страшной войны. Его заразительный раскатистый смех, громадная фигура и невероятное обаяние покорили всех до единого. Сашу это совершенно не удивляло — он заранее предвидел, что этот великан моментально станет душой компании. Как-то поздним вечером, когда наставник направлялся в столовую после летной подготовки с новичками, Вадим подошел к нему размашистым шагом. Его огромная рука задумчиво поглаживала бороду. — Саша, есть у меня один вопрос. Вадим спросил это с нарочито серьезным видом, что означало лишь одно: ничего серьезного здесь и в помине нет. — А почему это ты не проводишь мне свой знаменитый тест для новичков? Александр остановился и свел брови к переносице. — Какой еще тест? Хочешь сказать, в части нашелся кто-то, кто сомневается в твоих навыках? Вадим пожал широченными плечами. — Я не об этом. Говорят, любой прибывший альфа-новичок обязан пройти твой тест на маневрирование в спальне? И мол, только пройдя его, можно стать полноправным членом полка. Только тогда Покрышкин понял, к чему тот клонит, и пренебрежительно покачал головой. — Ты ведь не зеленый юнец, Вадим. Это своего рода психологический урок, чтобы выбить дурь и гнилое чувство превосходства из заносчивых альф. А значит, тебе, проверенному ветерану, это без надобности. В ответ на это Вадим заканючил, словно малый ребенок, что совершенно не вязалось с его необъятными габаритами. — А мне вот часто говорили, что я дерзкий! Мой бывший комполка из-за моей непокорности вечно за сердце хватался, а как ранило, так при первой же возможности сплавил меня. Возьмись и за мою дисциплину, Сашка. Пошатнувшись от тяжелого веса привалившегося к его плечу приятеля, летчик тяжело вздохнул. — Этот урок лучше пропустить. Ты ведь уже наслышан о моей нечувствительности? Для альфы нет ничего приятного в том, чтобы спать с омегой, который не реагирует вообще ни на что, как бревно. При этих самоуничижительных словах вся игривость испарилась, и Вадим отстранился от его плеча. В его темных глазах появилась нешуточная серьезность. — Саша, я хочу быть не с бесчувственным омегой. Я хочу быть с тобой. Александр вновь остановился и пристально посмотрел на него. — Со мной? Но почему? Вадим ответил в своей излюбленной манере, при которой было невозможно разобрать — искреннее ли это признание или очередная шутка. — Потому что ты мне нравишься куда больше, чем какой-то омега без имени и лица. От столь прямолинейного ответа ас на мгновение потерял дар речи. Долго глядя на пыльную землю под ногами, он размышлял, а затем честно признался смотрящему на него сверху вниз гиганту. — Знаешь, если честно, боюсь, что после кувырканий с тобой я завтра утром на своих двоих не уйду. Повисла тишина, а затем Вадим схватился за живот и разразился диким хохотом. Казалось, ничто не в силах остановить этот смех, от которого сотрясался весь аэродром. — Ха-ха, ну ты выдал! Думаешь, я буду вести себя как озабоченный зверь во время гона? Не бойся, Саша! Да во всей Красной Армии не сыскать такого нежного и деликатного джентльмена, как я! Ответ не внушал ровно никакого доверия. Представить Вадима в постели было проще простого. Наверняка ему понадобится раза три или четыре, чтобы насытиться. Терпеть не может скуку — значит, будет постоянно предлагать сменить позу, и при этом еще и без умолку болтать о какой-нибудь забавной чепухе, случившейся за день... От одной лишь мысли об этой дурацкой картине Саша, наконец, не выдержал, и уголки его губ дрогнули в открытой улыбке. — Не знаю. А вдруг ты своей тушей навалишься на меня со всей дури и сломаешь мне поясницу? — Тогда можешь выдрать мне всю бороду! Если приключится такая беда, я покорно смирюсь с потерей своей драгоценной растительности. Они долго смеялись, шагая по пыльной дороге. Это был момент поразительного покоя, который немыслимо было даже вообразить на залитом кровью фронте. В конце концов Покрышкин поднял руки, сдаваясь. — Ладно, когда у тебя начнется рут, дай знать. Я с радостью составлю тебе компанию. Даже не подозревая о том, какая катастрофа разразится всего через несколько часов, эти двое направились в столовую утолять голод.