Лётчик должен думать

Огромная летная столовая на территории гарнизона, как и всегда, была переполнена голодными пилотами. В спертом воздухе, где кислый запах капустного супа смешивался с въевшимся в гимнастерки потом, Покрышкин и Фадеев, гордо сверкая гвардейскими значками на правой стороне груди, уверенно прошли вглубь зала, миновав длинную очередь из обычных летчиков. В этот момент в поле зрения Александра попали Андрей Труд и Аркадий Федоров, растерянно топтавшиеся посреди очереди за пайком. Капитан с недоуменным видом подошел к ним и спросил. — Вы же гвардейцы, почему стоите в общей очереди? Андрюшка с недовольной миной кивнул в сторону закрепленного за 16-м гвардейским полком столика, расположенного в углу столовой. Там, вальяжно расположившись, принимали пищу не знакомые однополчане, а какие-то незнакомые подполковник и майор. На груди у этих старших по званию не было гвардейских значков. Аркаша слегка дернул командира эскадрильи за рукав и осторожно произнес. — Говорят, это командир какого-то полка. Связываться с ними себе дороже, давай на этот раз просто закроем глаза. Эти примирительные слова лишь подлили масла в огонь. Лицо аса холодно окаменело. Проигнорировав уговоры, он размашистым шагом направился к занятому столу. Вадим и остальные ребята с обеспокоенными лицами поспешно двинулись следом. Остановившись перед столиком, гвардеец посмотрел сверху вниз на обедающих офицеров и произнес твердым, непреклонным голосом. — Товарищи, этот стол выделен нашему 16-му гвардейскому полку. Кажется, произошла какая-то ошибка. Подполковник, хлебавший суп, отложил ложку и поднял голову. Он беглым взглядом окинул петлицы и ордена Саши и его товарищей, а затем пренебрежительно хмыкнул и съязвил. — Вот так цирк. Нацепили на грудь гвардейские значки и думаете, что можете бронировать столы в столовой? Молодой офицер без тени сомнения тут же парировал. — Именно так. В этом и заключается причина, по которой существует звание гвардии. Сидевший рядом майор смерил пилота взглядом с ног до головы и откровенно насмешливо бросил. — Надо же, а я и не знал. Господа гвардейцы, должно быть, спят на роскошных кроватях с резными столбиками, и по сырой земле не ходят, а разъезжают на машинах с личными водителями? Подполковник с майором разразились смехом над этой низкосортной шуткой, перехихикиваясь между собой. Из-за накалившейся обстановки взгляды всей огромной столовой вмиг устремились к их столику, начали собираться зеваки. Саша, подавив закипающую ярость, сохранил хладнокровие и четко, раздельно отчеканил так, чтобы слышали все собравшиеся. — Кровати и машины нам не выдают, однако возможность не стоять в очереди в этой переполненной столовой и принимать пищу за отдельным закрепленным столом — это одно из законных прав гвардии, установленных здесь. Освободите место. От такого непоколебимого тона подполковник в конце концов потерял терпение, с грохотом ударил по столу и вскочил. — Как ты разговариваешь со старшим по званию, капитан! Думаешь, если по случайности получил гвардейское звание, то можешь вот так плевать на командиров других частей? Совсем спятил от чувства собственной исключительности! От этих оскорбительных слов желваки на скулах Александра вздулись от напряжения. — Это звание получено отнюдь не по случайности. Оно по праву завоевано кровью, потом и жизнями наших однополчан, отданными в небе. Не успел он договорить, как стоявший позади Андрей Труд не выдержал и добавил. — И именно этот капитан Покрышкин обнаружил основные силы чертовой танковой группы Клейста, благодаря чему наш полк и получил звание гвардейского! — Ба! Да перед нами настоящий герой! Раз ты такой выдающийся, то чего ради скулишь тут из-за какого-то столика в столовой? Летел бы прямо сейчас в Сталинград искать основные силы Паулюса! Эти слова перешли все дозволенные границы. Глаза молча слушавших бойцов 16-го гвардейского полка разом налились кровью. Почувствовав, что их часть оскорбили, они, ощетинившись, начали свирепо выкрикивать возмущения. Тогда, в свою очередь, пилоты из обычных полков, стоявшие в очереди с изможденными за день телами, не стерпели шума и встряли. — Гвардейские ублюдки, из-за какого-то стола столько шума развели! Перепалка цеплялась за перепалку, а рассудок солдат, чей стресс уже давно достиг предела, окончательно испарился. Когда кто-то, не совладав с собой, грубо толкнул и опрокинул пустой стол, со всех сторон раздался звериный рев. В конце концов раздался глухой звук чьего-то кулака, впечатавшегося в чье-то лицо, и это послужило сигналом: грандиозная потасовка поглотила всю столовую целиком. В воздухе летали тарелки, трещали ломающиеся стулья, расплескивался суп. Офицер, оказавшийся в самом эпицентре этой бури, пришел в ужас от развернувшейся перед глазами неконтролируемой катастрофы. Он собственным телом закрыл подполковника и майора, ставших зачинщиками драки, защищая их. — Товарищи, пройдемте сюда! Благополучно оттеснив оскорбивших его старших офицеров к безопасной стене, наставник, не успев даже перевести дух, оглянулся. Его дорогие однополчане сцепились с пилотами из других частей в жестокой рукопашной. Громко цокнув языком и глубоко вздохнув, он бросился в самую гущу этого жуткого побоища, чтобы разнять своих подчиненных. Кулаки летели со всех сторон. Творился такой кромешный ад, что уже невозможно было разобрать, кто гвардеец, а кто из обычного полка, и чей кулак только что съездил тебе по скуле — своего или чужого. И тут снаружи раздался визг тормозов, сопровождаемый резкими свистками. — Комендатура! При этом паническом крике сцепившиеся тела на мгновение замерли. Когда патруль ворвался в столовую и попытался силой скрутить и увести пилотов, произошло настоящее чудо. Авиаторы, еще секунду назад готовые поубивать друг друга, в мгновение ока сплотились воедино. — Эти тыловые крысы из комендатуры, прохлаждающиеся в безопасности, смеют как собак таскать нас, пилотов, проливавших кровь на фронте?! Поддавшись на чью-то провокацию, летчики принялись молотить кулаками уже не друг друга, а патрульных. Драка с комендатурой выплеснулась за пределы столовой на улицу. Даже механики и прочие солдаты, которых и в столовой-то не было и которые понятия не имели, из-за чего сыр-бор, с восторгом присоединились к побоищу по одной-единственной причине: бьют комендатуру. Это был абсолютно неконтролируемый, идеальный бунт. Зрелище того, как какой-то пилот с окровавленной головой истошно палит в небо из пистолета и орет «Ура!», вызывало невольное восхищение. Этот безумный хаос удалось кое-как утихомирить лишь после того, как лично пожаловал начальник гарнизона, паля в воздух из автомата. Финал этого грандиозного переполоха, разнесшего столовую и поставившего на уши весь гарнизон, оказался поистине нелепым и горьким. Те самые надменные подполковник и майор, ставшие искрой для пожара, под защитой Саши заблаговременно ретировались и исчезли без следа. В итоге единственным человеком, которого по приказу начальника забрали под арест, оказался Покрышкин — тот самый, кто до последнего пытался разнять подчиненных и бросился в гущу драки, чтобы уладить конфликт. * Грандиозное побоище, в котором разнесли столовую, постепенно отходило в недра памяти как еще одна забавная и горячая фронтовая байка. Как раз в то время, когда по всем закоулкам со смехом травили истории в духе «А я тогда тому гаду суп прямо на рожу опрокинул!», в ушах бойцов, привычно слонявшихся от безделья по обочинам, раздался истошный вопль. Вадим Фадеев, одним махом взобравшись на брошенную старую телегу, бешено размахивал в воздухе своими огромными ручищами и орал. — Тревога! Все сюда! Вокруг телеги с горящими глазами сбежались не только однополчане, ожидавшие захватывающей байки или веселого трепа, но и местные жители. Однако из уст богатыря, стоявшего на телеге с таким видом, будто мир рухнул, вырвалась вовсе не очередная уморительная история. — Саша... Нашего Сашу Покрышкина заперли на гауптвахте, и говорят, скоро отдадут под трибунал! От этих слов, разорвавшихся словно бомба, у людей отвисли челюсти; повисла ледяная тишина, которая вскоре взорвалась гомоном, будто разворошили осиный рой. В их головах разом возник жалостливый образ Саши, беспомощно запертого за холодными, сырыми решетками. «А вдруг какой-нибудь спятивший ублюдок покусится на оставшегося в одиночестве омегу...!» «А если по приговору трибунала ему впаяют срок и упекут в жуткую тюрьму, кишащую безжалостными уголовниками...!» Воображение породило страх, а страх перерос в ярость. Прежде чем Фадеев успел произнести еще хоть слово, не совладавший с эмоциями Володя Березной с багровым лицом вскинул кулак в небо и истошно заорал. — Все вперед! Разнесем гауптвахту! — Ура! Не сговариваясь, потерявшие рассудок пилоты и даже механики похватали гаечные ключи и дубинки и, поднимая тучи пыли, грозной волной хлынули в сторону комендатуры. Тем временем арестант, лежавший на холодных нарах и убивавший время за фантазиями о наихудших вариантах развития событий, рефлекторно приподнялся, услышав снаружи недобрый шум. Приблизившись вплотную к решетке и прислушавшись, он отчетливо различил доносящиеся издалека звериные вопли, от которых сотрясалась земля. — Верните Сашу! Немедленно отдайте нашего Сашку! Узник крепко зажмурился и сильно прикусил губу. Он отчаянно надеялся, что Саша, которого они требуют, — это не он, а какой-то другой человек с таким же именем, но это было невозможно. «Идиоты! Так ведь сделаете только хуже!» И вот, пока командир в отчаянии рвал на себе волосы, в конце коридора послышались размашистые, тяжелые шаги с непривычно широким шагом. Кто именно так ходит, было понятно и без взглядов. Фадеев, миновав темный коридор и появившись перед дверью камеры, словно спаситель, застыл, окруженный слепящим светом с улицы, как ореолом. В его огромной руке позвякивала связка ключей от решеток. Сидящий взаперти вместо радости пришел в ужас и засыпал его вопросами. — Вадим! Что происходит? И откуда у тебя эти ключи? Только не говори, что ты их украл! Гигант с лукавым видом в мгновение ока отпер железную дверь, шагнул внутрь и, крепко обхватив друга за талию обеими руками, поднял его, словно пушинку. — Еще чего! Комендант официально разрешил тебя забрать! Я вежливо и обходительно с ним поговорил, и он с радостью отдал ключи, сказав забирать тебя немедля! От слов Вадима, правдивость которых вызывала большие сомнения, у спасенного помутилось в голове. И все же, раз тот не избивал надзирателя и не крал ключи, а получил их с разрешения, это было уже огромным счастьем. Фадеев, неся свою ношу на руках то ли как военный трофей, то ли как принцессу из сказки, выскочил из гауптвахты и с топотом помчался прочь. А затем громоподобным голосом гаркнул бойцам, оцепившим здание. — Всем отбой! Цель успешно захвачена! Делаем ноги! Разъяренные, словно бунтовщики, товарищи, завидев Сашу, смирно покоящегося в широких объятиях богатыря, разом залились радостным смехом и бросились врассыпную, словно нашкодившие дети. Глядя на это зрелище с высоты надежных рук Вадима, уносимый вдаль ас в конце концов не выдержал и рассмеялся над всей абсурдностью происходящего. По возвращении в часть пришедший в себя командир намеревался собрать всех и устроить им знатный разнос. Однако бойцы полка, переполненные восторгом и чувством выполненного долга от того, что общими усилиями вызволили товарища, совершенно не обращали внимания на строгое лицо Саши и лишь лучезарно лыбились. Столкнувшись с этой до глупости чистой привязанностью, он в итоге так и не смог до конца скрыть пробившуюся на губах улыбку и лишь обреченно покачал головой. — Ах вы ходячие катастрофы, а если бы из-за этого все стало только хуже? На это молодой и полный задора Науменко, расправив грудь, бодро отрапортовал. — Не беспокойтесь, товарищ командир! Мы им заодно все выложили про тех спесивых подполковника с майором, что задирались в столовой! Тем гадам тоже лишний шум ни к чему, так что дело на этом и замнут! Окружившие их однополчане захлопали в ладоши и защебетали, словно стайка воробьев: «Точно! Не переживай, Саша! Все кончилось!». Не в силах противостоять такому напору, виновник торжества слабо улыбнулся, но вскоре вновь принял холодное выражение лица командира и ледяным тоном спросил. — Отлично. А теперь доложите, насколько вы продвинулись в тренировках за то время, пока меня не было. Глядя на то, как бойцы в одно мгновение застыли словно вкопанные, Саша наконец почувствовал, что все вернулось на круги своя. * Однако, вопреки оптимистичным прогнозам товарищей, инцидент на этом не исчерпал себя. Вскоре в часть поступил приказ, прозвучавший как гром среди ясного неба. Покрышкин был с позором снят с должности командира эскадрильи и вдобавок исключен из партии. Скандал в столовой, который все надеялись спустить на тормозах как банальную обоюдную драку, был хитроумно раздут до невероятных масштабов и передан в военный трибунал. Услышав приказ, бойцы полка пришли в ужас и смятение. — Это наверняка дело рук этого чертова Исаева! Узнав все подробности от Павленко, который работал в штабе и следил за ходом дела, Александр сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Догадки подтвердились. Командир полка решил воспользоваться случаем, чтобы навсегда зарыть в землю подчиненного, который давно был у него как бельмо на глазу. Вытесненный из родной части на пустынный берег, ас безмолвно стоял, погруженный в глубокие раздумья, и смотрел на холодное море, над которым гулял свирепый ветер. В ушах стоял лишь грохот волн, разбивающихся о скалы. «Самым милосердным исходом было бы полное изгнание из армии. Но возьмут ли в гражданскую авиацию пилота, которого с позором вышвырнули из ВВС?» Молодой офицер всегда был тем человеком, который сохранял хладнокровие и неизменно находил выход даже при столкновении с превосходящими силами «мессершмиттов». Но сейчас, в этой грязной и подлой трясине, созданной своими же, он не видел ни малейшего просвета. Перед глазами расстилалось лишь безбрежное, свинцовое море, сливающееся с горизонтом. Чувство бессилия и осознание того, что всё кончено, придавило его свинцовой тяжестью. Словно в трансе, он медленно поднялся и побрел в пучину. Прохладная морская вода омыла босые ноги, обвилась вокруг щиколоток, а затем накатившие волны ударили по икрам. И тут это случилось. — Саша! Сквозь шум прибоя за спиной раздался громоподобный окрик. Обернувшись, он увидел Фадеева, который стремительно бежал к нему, размахивая пудовыми ручищами. — Ты что там делаешь? Гвардеец отрешенно окинул взглядом берег, а затем, уставившись на свои ноги, скрытые под песком и водой, безучастно ответил. — Что делаю? Просто гуляю по морю. От этого сухого, безжизненного ответа лицо Вадима исказилось. Он мертвой хваткой вцепился в запястье товарища своей огромной ладонью и силой вытащил его на безопасный песчаный берег. Богатырь заговорил привычно твердым, уверенным голосом. — Саша, не волнуйся. Весь полк напишет за тебя петицию. Если один лишь командир строит козни, а весь личный состав встает на твою защиту, трибунал быстро смекнет, что к чему. А Андрюша уже помчался докладывать о ситуации комиссару Погребному. Всё образуется, Сашка. Но впервые в жизни эта непоколебимая уверенность друга не внушала капитану доверия. «Так ли это?» Как бы он ни старался гнать от себя дурные мысли, его надломленный дух неумолимо погружался в черные морские глубины. Заметив, как дрогнул взгляд Саши, великан резко притянул его к себе, стиснул в объятиях так, что хрустнули кости, и тихо прошептал на ухо. — Верь мне, Саша. Мы тебя защитим. К сожалению, доверия так и не возникло. От Вадима едва уловимо пахло незнакомым омегой. Разве он не говорил, что хочет быть с ним, а не с кем-то безликим? У него есть еще кто-то на примете? Та женщина, с которой он в последнее время часто проводил время? Поймав себя на невольной обиде, Александр тут же одернул себя. Какая теперь разница, с кем он там кувыркается? Высвободившись из крепких объятий, летчик с каменным лицом открыл старую кожаную сумку, недавно купленную в деревне. Он достал пухлую тетрадь со схемами — дело всей своей жизни, написанное кровью товарищей и собственным потом с самого первого дня войны, — и протянул ее Фадееву. — Держи, Вадим. Здесь записано всё, что я знаю о полетах. Теперь оставляю свое место тебе. Ты вполне этого достоин. От этих слов, прозвучавших как прощание, глаза Фадеева моментально налились кровью. В его сверкающем взгляде смешались гнев на друга, готового сдаться, и глубокая, горькая печаль от собственного бессилия. Бывший командир эскадрильи намертво сжал его грубую, мозолистую руку и отрезал. — Это моя последняя просьба. Вместо тех замшелых доктрин используй это, чтобы сохранить парням жизни. А пустые страницы, что остались недописанными... заполнишь сам. Договорились? Не проронив ни слова, Вадим стиснул зубы и изо всех сил сжал тетрадь. Вернувшись в полк тяжелой поступью, он с холодным лицом, на котором не осталось и следа от привычной балагурности, вполголоса отдал приказ Науменко. — Сегодня ночью установите за Сашей круглосуточное дежурство. Мне кажется, он задумал какую-то глупость. * Ранним утром следующего дня невозмутимый офицер, посланный Исаевым, бесцеремонно явился за ним и сухо произнес. — Капитан Покрышкин, следуйте за мной. Вот и всё, тот самый трибунал. Поняв, что неизбежное настало, офицер, как ни странно, почувствовал лишь холодное спокойствие. «Как хорошо, что я успел передать тетрадь Вадиму...» Абсолютно смирившийся со своей участью арестант без малейшего сопротивления сел в У-2. Глядя на удаляющийся внизу аэродром родного полка, он тихо закрыл глаза. Однако спустя какое-то время самолет приземлился вовсе не у здания трибунала или комендатуры. Это был обычный аэродром, где в ряд выстроились истребители, а в небе кружило несколько учебных бортов. К опешившему летчику, вышедшему из кабины, с радостным лицом подошел какой-то человек. — Товарищ Покрышкин! Сколько лет, сколько зим! Приглядевшись к громко хохочущему мужчине с протянутой рукой, он узнал того самого незнакомого майора, из-за которого и разгорелась давешняя драка в столовой. Тот безо всякой задней мысли крепко пожал застывшую руку Саши и тепло поприветствовал его. — Здравия желаю, товарищ майор. Что всё это... Заметив явное замешательство гостя, майор рассмеялся и похлопал его по плечу. — Пару дней назад я виделся с генералом Науменко, и он просто рассыпался в похвалах в ваш адрес! Говорят, вы крупный специалист по «мессершмиттам»? Вот я и вызвал вас, чтобы вы провели спецкурс для наших ребят. К нам тут прибыло пополнение, а они в основном желторотые птенцы, только-только из училища. Спецкурс перед трибуналом? Испытывая чувство опустошения, капитан подумал про себя. «Что ж, возможно, это действительно последнее, что я могу сделать для пилотов.» Собравшись с духом, Покрышкин с решительным видом встал перед аудиторией 298-го полка. Ради этих птенцов, смотрящих на него горящими глазами, он с жаром выложил всё, что знал: уязвимости «мессершмиттов», слабости при пикировании, идеальные тайминги для стрельбы — весь тот боевой опыт, который был добыт кровью в небе. Командир полка майор Тараненко, сидевший на заднем ряду, с довольным видом тщательно конспектировал каждое его слово. После завершения блестящей лекции Тараненко угостил уставшего аса отличным обедом. Налив ему бокал вина, он с извиняющимся видом произнес. — Александр Иванович, я хочу извиниться за тот случай в столовой. Я и впрямь понятия не имел, что там есть специальные столы для гвардейцев. Летчик, в свою очередь, проявив офицерскую выправку, почтительно склонил голову. — Никак нет, товарищ майор. Я тоже приношу свои искренние извинения за то, что не сдержал эмоций и нагрубил вам, хотя вы не давали мне слова. На эту скромность майор лишь отмахнулся. — Бросьте, бросьте. История о том, как вы обнаружили танковую группу Клейста, известна всем. Товарищ подполковник, который был тогда со мной, тоже просил передать вам свои извинения. Мы оба недавно перевелись на юг и многого не знали. За обедом, где развеялись все недопонимания и обиды, воцарилась теплая атмосфера. Когда беседа потекла непринужденно, Александр осторожно поинтересовался. — Выходит... вы с товарищем подполковником не стали подавать рапорт в военный трибунал? Попивавший вино Тараненко от неожиданности поперхнулся и переспросил. — Какой еще трибунал? Кто же будет из-за такой ерунды, как пьяная драка между пилотами, кляузы строчить? Мне в комендатуре сказали, что дело замяли еще в тот же день. От этого ответа ас лишился дара речи. Узнав о том, что инцидент не только передан в трибунал, но и послужил поводом для исключения из полка и партии, лицо Тараненко исказилось от негодования. — Это что, проделки особистов? А ваш командир полка куда смотрит? Я немедленно позвоню в вашу часть и потребую провести расследование. Майор уже готов был вскочить и схватиться за трубку, но гость тихо поднял руку, останавливая его, и горько усмехнулся. — Не нужно, товарищ майор. Тот, кто передал дело в трибунал и написал донос... и есть командир моего полка. Услышав этот печальный и до абсурда нелепый ответ, начальник штаба 298-го полка, тихо сидевший рядом, тяжело вздохнул. Одной этой фразы было достаточно, чтобы понять, какие интриги там плетутся. Тараненко с помрачневшим лицом крепко сжал руку Саши в знак поддержки. — Возвращайтесь в часть. Даю слово, что, как непосредственный участник, направлю в трибунал объяснительную. А если дела пойдут совсем скверно — идите прямиком к генералу Науменко. Мне показалось, он в вас души не чает. Глубоко тронутый этой искренней заботой и предложенной помощью, офицер учтиво попрощался и отправился обратно. Он был благодарен за совет, но впутывать генерала в столь грязные личные разборки со своим командиром не собирался ни при каких обстоятельствах. «Но теперь, когда есть объяснительная от второго участника конфликта, приговор наверняка смягчат.» Даже не подозревая о том, что творилось в части за время его отсутствия, Покрышкин вернулся в полк. Федоров, увидев спускающегося с крыла Сашу, бросился к нему с таким бледным лицом, будто увидел привидение. — Саша! Ты где был? Что, суд уже закончился? — Нет, я читал лекцию в соседнем полку... А что стряслось? Он всегда чутко улавливал подобные перемены в настроении. Если кто-то не возвращался с задания или происходила серьезная авария, сам воздух на аэродроме становился другим. Сердце сжала тревога. Неужели кто-то разбился на учениях? Федоров, поспешно увлекая его за собой, выпалил. — Беда, Вадим...!