Ральзей.

Школьный коридор жил своей обычной, шумной и суетливой жизнью, которая казалась Крису бесконечным, зацикленным на неисправной пленке кошмаром. Звонок на перемену прозвучал подобно погребальному набату, оглушая и заставляя внутренности сжиматься в тугой, болезненный узел. Сьюзи, как обычно, вышагивала впереди, её тяжёлые ботинки гулко и уверенно бýхались по линолеуму, выбивая ритм, который Крис больше не мог поддерживать. Она что-то весело ворчала, предвкушая, как они сейчас ворвутся в Тёмный мир и как «пушистик» снова начнет бегать вокруг них со своими бесконечными кексами и наставлениями, но её голос доносился до Криса словно сквозь толстый слой ваты или из-под многометровой толщи ледяной, застоявшейся воды. Когда они подошли к заветной двери старой кладовой, Крис замер в трёх шагах, не в силах заставить себя сделать ещё хоть одно мимолётное, даже самое крошечное движение. В ту самую секунду, когда его взгляд упал на обшарпанную, потрескавшуюся древесину, мир вокруг него окончательно и бесповоротно рухнул в бездонную ледяную пропасть. Это не было обычное волнение перед приключением, это был первобытный, животный ужас, который парализовал мышцы и выжигал остатки кислорода в лёгких. Его руки, ещё мгновение назад тёплые, в одну секунду стали мертвенно-бледными и ледяными, будто он коснулся открытого нерва самой смерти. Холод пробежал по венам, замораживая кровь и превращая пальцы в негнущиеся, чужие обрубки, которыми невозможно было даже пошевелить. На лбу выступила первая капля невыносимо холодного пота. Крис чувствовал, как его зелено-желтый свитер начинает прилипать к спине, становясь ледяным саваном, как предательская, мелкая дрожь сотрясает плечи и колени. Воздух в коридоре вдруг стал слишком плотным, тягучим, его не хватало, чтобы сделать полноценный вдох. Внутри всё скрутилось в уродливый, ноющий узел.

Не входи туда. Не открывай эту дверь. Повернись и беги, пока ещё не поздно,

— истошно кричал его инстинкт самосохранения, рвясь из груди наружу. Но Сосуд не мог бежать. Он был прикован к этой двери невидимыми, калёными нитями судьбы, которые врезались в кожу до крови.       — Эй, Крис? Ты чего, оцепенел? — Сьюзи обернулась, её зрачки на мгновение сузились от внезапного, острого беспокойства, пробившегося сквозь маску привычной бравады. — Выглядишь так, будто тебя сейчас вывернет наизнанку прямо на этот чёртов кафель. Ты весь бледный. И… фу, ты чего такой мокрый? Ты заболел, что ли, прямо за те пять минут, что мы шли от кабинета? Крис не мог ответить. Его челюсть словно заледенела. Он просто смотрел на медную ручку двери, которая в лучах тусклых школьных ламп казалась ему глазом спящего, голодного чудовища. Он чувствовал, нет, он знал каждой клеткой своего тела, что за этой дверью больше нет того уютного, безопасного мира, который они оставили. Там была только пустота, густая и чёрная, как запекшаяся кровь. Сьюзи, видя, что Крис не шевелится и продолжает покрываться холодным потом, раздражённо и натянуто хмыкнула, но в её жесте не было былой уверенности. Она сама, подсознательно, почувствовала этот могильный холод, исходящий из тонких щелей дверного проёма. Она резко рванула дверь на себя. Ослепительный, режущий глаза поток света Темного мира хлынул в кладовую, поглощая их обоих. Падение в Темный мир обычно ощущалось как свободный полёт сквозь бархатные звёзды, но сегодня Крис чувствовал, что он падает в глубокий, заброшенный колодец, наполненный ледяной водой. Когда подошвы его ботинок наконец коснулись мягкой, податливой почвы, он не услышал привычного, ласкового шума ветра или звона колокольчиков. Вокруг стояла абсолютная, вакуумная, звенящая тишина, от которой лопались перепонки. Даже звук его собственного прерывистого дыхания казался здесь слишком громким, почти непристойным в этом оцепенелом пространстве. Крис поднял голову. Далеко впереди, пронзая чернильное небо, стоял столб света. Тот самый переход, который связывал их миры. Обычно он казался символом надежды, путём домой, но сейчас этот свет выглядел как холодный, безразличный маяк на краю заброшенного, мертвого берега. Он освещал пустоту, в которой не было ни единого признака движения. Замок Ральзея возвышался на горизонте мрачным, тёмным силуэтом, похожим на огромный надгробный камень. Его окна были мертвы. Не было того мягкого, согревающего сине-зеленого сияния, которое всегда служило им ориентиром. Крис чувствовал, как холодный пот продолжает заливать его глаза, мешая сфокусироваться на тропинке, ведущей к замку. Его руки, скрытые в длинных рукавах розовой мантии, продолжали дрожать мелкой, противной дрожью. Каждый шаг давался ему с невероятным трудом, словно он пробирался сквозь густой, липкий туман, который пытался удержать его на месте, спасти от того, что ждало впереди.       — Эй! — закричала Сьюзи, и её голос, обычно такой сильный и хриплый, сейчас сорвался на высокой ноте и эхом разнёсся по пустой равнине, бесследно растворяясь в тишине. — Ральз! Лансер! Мы вернулись! Где вы все прячетесь? Это уже не смешно! Тишина была ей единственным ответом. Она была настолько плотной, что казалось, её можно резать ножом. Они подошли к главным воротам замка. Порядок здесь был пугающим, почти болезненным, механическим. Каждая плитка на площади сияла так, будто её натирали сутками напролёт, не давая ни единой пылинке опуститься на поверхность. Сьюзи ворвалась в парадный зал, надеясь увидеть Ральзея, бегущего им навстречу, но замерла прямо на пороге, едва не выронив свой топор. В центре главного зала, там, где всегда горел уютный очаг, теперь царило безмолвие. Огромный чугунный котел, в котором Ральзей обычно варил свои целебные супы, стоял холодным и темным. Его пустая утроба зияла чернотой, а на дне виднелся лишь сухой, потрескавшийся налет от последнего варева. Крис невольно отвел взгляд. Этот пустой котел казался ему открытым ртом существа, умершего от голода в ожидании своих хозяев. Они поднялись на второй этаж, туда, где располагались их личные комнаты. Сьюзи толкнула дверь в их общую гостиную, и в нос сразу ударил приторный, застоявшийся запах ванили, смешанный с запахом пыли. В центре этой маленькой комнаты стоял стол, и именно здесь Ральзей устроил свою последнюю трапезу. На столе возвышался великолепный ванильный торт. Он был украшен идеальными кремовыми розами и некогда блестящей глазурью, над которыми принц трудился долгими часами. Но когда Крис, пошатываясь от нахлынувшей тошноты и чувствуя, как холодный пот снова заливает глаза, подошёл ближе, он увидел страшную правду. Торт был покрыт тонким слоем серой, кладбищенской пыли, которая скрыла его былую белизну. Края глазури высохли и потрескались, превратившись в ломкую корку, а нежный крем пожелтел, напоминая старую кость. Торт стоял здесь долго. Слишком долго. Рядом, с маниакальной, жуткой точностью, были расставлены три тарелки. Расстояние между ними было вымерено до миллиметра, Ральзей явно переставлял их снова и снова, пытаясь достичь идеала, пока его разум медленно рассыпался. В трёх фарфоровых чашках застыл холодный, чёрный чай. На его поверхности образовалась плотная, склизкая серая плёнка, на которой осели ворсинки ковра и пыль. Сьюзи протянула руку к одной из чашек, но тут же отпрянула, словно обжегшись о могильный холод, исходящий от стола.       — Он ждал нас здесь… — её голос превратился в надрывный шепот, который едва можно было разобрать в мертвой тишине комнаты. — Он притащил это всё наверх, чтобы мы сразу увидели еду, как только проснемся… Крис, он сидел здесь один всё это время. Крис чувствовал, как холод в его руках превращается в оцепенение. Он смотрел на этот застывший натюрморт и видел не еду, а застывшее во времени отчаяние. Каждая кремовая роза на этом торте была криком о помощи, который они не услышали. Он чувствовал, как холодный пот пропитал его рубашку насквозь, и осознание того, что за следующей дверью, дверью комнаты Ральзея, ждет нечто еще более страшное, окончательно лишило его сил. Они стояли на втором этаже, окруженные этой стерильной чистотой и мертвым тортом, и единственным звуком в замке было бешеное, испуганное биение сердца Криса, которое теперь казалось слишком громким для этого склепа.       — Он… он ждал нас, — прошептала Сьюзи, и Крис впервые увидел, как её обычно прямые плечи поникли. — Он приготовил всё это и просто сидел здесь в этой темноте. Где он? Почему здесь так чисто и так… побоюсь этого сказать, но… мёртво? Крис не ответил. Он смотрел на пустой стул во главе стола. В его сознании начали всплывать страшные образы. Он физически ощущал психологическое давление этого замка. Он видел, как Ральзей, оставшись в абсолютном одиночестве, день за днём переставлял эти чашки на миллиметр, пытаясь достичь совершенства, которое заменило ему смысл жизни. Как он смотрел на этот засыхающий торт, не смея прикоснуться к нему, потому что это было священное подношение для Героев. Как он плакал в этой тишине, пока его слёзы не выжгли всё внутри, уступив место ледяному бреду. Холодный пот Криса стал ещё обильнее, он чувствовал, как ледяные капли стекают по позвоночнику, заставляя мышцы сокращаться в судорогах. Этот замок больше не был их домом. Он стал склепом, памятником их долгому, непростительному отсутствию. И Ральзей был тем, кто воздвиг этот памятник ценой своего рассудка и своей плоти.       — Нам нужно идти в его комнату, — выдавил Крис. Его голос прозвучал как шелест сухих листьев на ветру. Сьюзи посмотрела на него дикими глазами, в которых плескался первобытный ужас. Она не спорила. Она просто медленно кивнула, и они начали подниматься по лестнице. Каждый скрип ступеней под их ногами звучал в этой пустоте как выстрел, возвещающий о том, что время надежды истекло сорок восемь часов назад. Крис чувствовал, как холод в его руках превращается в полное оцепенение. Он знал, что ждёт их за дверью, но его тело продолжало механически двигаться вперёд. Они подошли к коридору, ведущему к личным покоям принца. Воздух здесь стал ещё холоднее, пропитавшись запахом старого воска и чего-то неуловимо приторного. Крис вытер липкий лоб рукавом, но пот выступал снова и снова. Каждая пора его тела кричала о том, что они опоздали. Что тот «пушистик», который напевал им песенки, больше не существует. В этом мире осталась только тень, запертая в комнате, из-под которой веяло окончательной, немой пустотой. Сьюзи схватилась за ручку двери, и Крис увидел, как её когти дрожат, высекая тихий скрежет о металл. Он закрыл глаза, готовясь к тому, что сейчас увидит, но холодный пот продолжал течь, напоминая о том, что реальность нельзя просто выключить.       — На счёт три… — прохрипела Сьюзи. Но Крису не нужен был счёт. Сьюзи рванула дверь. Комната Ральзея была пуста. В ней не было ни кровати, ни мебели, только холодные стены и зловещий порядок. В самом центре стоял тот самый деревянный табурет из кладовой, а над ним, привязанный веревкой к каменной балке, неподвижно замер Ральзей. Его лапы, исцарапанные грифелем карандаша, бессильно свисали вниз, а на лице застыла та самая кроткая, виноватая полуулыбка, которой он всегда встречал друзей. В углу комнаты сидела его тряпичная игрушка, безразлично взирая на происходящее своими глазами. Прямо перед ними на полу лежал белый листок бумаги, записка, которую Ральзей оставил как свое последнее письмо. В голове Криса всё помутилось. Перед глазами всплыли два варианта, два пути, которые предлагала ему его разрывающаяся душа: [ Обнять Сьюзи ]

[ Не подходить к ней ]

Крис почувствовал, как его собственные ноги подкашиваются. Холод в его руках достиг своего апогея, и он сделал выбор. Он шагнул к Сьюзи, чье тело сотрясалось в беззвучных, страшных рыданиях, и крепко обхватил её своими ледяными, мокрыми от пота руками. Он прижался к ней, пряча лицо в её куртке, чувствуя, как реальность вокруг них окончательно рассыпается в прах. Сьюзи вцепилась в него в ответ, и они стояли так, двое живых в комнате того, кто так и не смог пережить их ухода. На полу, прямо под ногами качающегося тела Ральзея, белела записка:

«Я всё вспомнил. Теперь я никогда не забуду».

И в этой тишине застывшего замка эти слова звучали как самый страшный приговор, который им когда-либо выносили.