Манжеты и шафран

Входная дверь особняка закрылась с тяжёлым, бархатистым стуком, отрезая их от холодной вечерней улицы. Дотторе первым делом стянул с лица маску и оставил на подставке на комоде. Затем повесил пальто — белое пальто Предвестника с тяжёлыми подвесами. Скарамучча возился дольше. Он стащил шляпу и с некоторым раздражением водрузил её на деревянную подставку в прихожей. Пальто снял, бросил на вешалку, не глядя, промахнулся, и оно упало на пол. Не оборачиваясь, он прошипел, мучаясь от испытанного им в лаборатории чувством ревности к ассистенту: — Больше никогда не надевай этот чёрный халат. Ты выглядел как чучело гробовщика. Мне было стыдно стоять с тобой рядом, пока ты красил реагенты. Дотторе уже шагнул на первую ступеньку лестницы. Услышав это, он остановился, медленно повернул голову через плечо, и его лицо осветила та самая, ленивая, снисходительная улыбка. — О, прости. Я думал, что главная задача — чтобы реагенты покрасились, а не чтобы я стал украшением твоего чемоданчика. Но я учту. В следующий раз надену что-нибудь с пайетками. Чтобы ты мог любоваться мной, пока я работаю. Скарамучча фыркнул, подхватил пальто с пола и наконец повесил его как полагается, после чего догнал Дотторе на лестнице. На втором этаже их встретила служанка — пожилая женщина в строгом тёмном платье, которая, казалось, умела появляться из ниоткуда именно в тот момент, когда её присутствие было наименее желательно. Дотторе не глядя бросил ей, уже проходя мимо: — Ужин. На двоих. Что-то горячее и не из консервов. — Что изволит гость? Они уже почти скрылись в конце коридора, когда Дотторе слегка повернул голову назад, к Скарамучче, и спросил с лёгкой, почти насмешливой интонацией: — Скара? Что будешь? Скарамучча на секунду остановился. Он стоял вполоборота, касаясь пальцами дверной ручки спальни, и заговорил с той подчёркнутой томностью, которую включал только когда хотел, чтобы его слова звучали как можно более раздражающе-изысканно: — Буду... лангустины под соусом из цитрусов и шафрана. Салат с руколой, пармезаном и карамелизированными грецкими орехами на закуску. На горячее — ризотто с белыми грибами и трюфельным маслом. И чтобы всё было подано идеально, а не как в прошлый раз, когда у тебя, — он ткнул пальцем в сторону Дотторе, — подгорел тост. Служанка коротко кивнула и бесшумно исчезла обратно в тень коридора. Дотторе толкнул дверь спальни. Спальня была огромной. Высокие потолки, тяжёлые шторы, едва пропускающие свет уличных фонарей, и кровать, занимавшая едва ли не треть комнаты — с декоративным балдахином, которого никто никогда не использовал по назначению, но который придавал комнате вид гостиничного номера для очень, очень богатых людей. Скарамучча вошёл первым. Сразу, не тратя времени, снял тёмно-фиолетовую рубашку, бросил её на стоящее у окна кресло. Следом полетели брюки — он расстегнул пуговицу и просто позволил им упасть на пол, переступил через них, оставшись в лёгкой чёрной шёлковой футболке с рукавами до локтя и в плавках из той же ткани. Его движения были резкими, но не суетливыми. Он знал, что делает, и знал, кто на него смотрит. Дотторе не спешил. Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Он провёл пальцами по манжете, поправил её — раз, второй, с педантичной аккуратностью человека, привыкшего к микронам и точным движениям. — Долго ты там будешь любоваться своими рукавами? — раздался голос Скарамуччи от кровати. Он уже стоял у изножья, опираясь рукой на высокий деревянный столбик. — Или ждёшь приглашения? Дотторе усмехнулся — уголком губ, вполсилы. — Жду, когда ты перестанешь играть в спектакль и просто подойдёшь сам. Скарамучча дёрнул плечом и с места не сдвинулся. Дотторе отлепился от косяка, неторопливо прошёл к кровати — не к ней, а к изящному креслу рядом с прикроватной тумбой, с которого взял жилет, оставленный Скарой ещё утром. Аккуратно повесил на спинку. Туда же повесил фиолетовую рубашку. Развернулся. И, наконец, сел на край кровати. Плетёное покрывало прогнулось под его весом. Он легонько похлопал ладонью по матрасу рядом с собой — жест, в котором был приказ, приглашение, насмешка и нежность, замешанные в равных пропорциях. — Иди сюда, Скара. Скарамучча замер на секунду, его пальцы сжали деревянный столбик чуть крепче. В полумраке спальни было видно, как на его скулах дрогнули желваки. Он опять упрямо не пошёл к нему. Вместо этого стянул футболку, скинул её на пол, и наконец шагнул в сторону тумбочки — поднял телефон, лежащий экраном вверх. Пристально взглянув на Дотторе, он набрал сообщение одним большим пальцем. На что-то нажал. Короткая строчка полетела в чат. Скара: «Ужин не раньше чем через час. Не меньше. Не входить». Он небрежно оставил телефон обратно на тумбочке, экраном вниз. И только тогда сделал шаг к кровати. Дотторе не сводил с него взгляда. Его руки, уже свободные от манжет, спокойно лежали на коленях. Когда Скарамучча приблизился на расстояние шага, Дотторе поднял правую кисть, легко, почти ласково, коснулся подушечками пальцев его живота, почти самого низа. Провёл линию вверх, к рёбрам, погладил и их. — Умный мальчик, — сказал он тихо, так, что голос прозвучал почти как мурлыканье. — Сначала — самое важное. А еда подождёт. Скарамучча перехватил его руку своей, плотно и сердито сжал запястье, но не отвёл. Просто держал. Их глаза встретились в тусклом свете лампы, стоящей на тумбочке. — Ты тоже подождёшь, — выдохнул Скара. — Я тебя заставлю. Дотторе улыбнулся, дёрнул его за руку на себя, и тот потерял равновесие, падая к нему в объятия и на колени. Последнее, что было слышно перед тем, как тяжёлые шторы поглотили все звуки спальни — это низкий, вязкий смех Дотторе и сбитое дыхание Скарамуччи. Служанка на кухне, взглянув на сообщение в телефоне, молча убрала размороженные лангустины обратно в холодильник и поставила чайник. Час — так час. Она здесь работала достаточно давно, чтобы знать: когда хозяин возвращается из лаборатории с этим гостем, ужин — далеко не первое, что они планируют на вечер.