Второй шанс

      С верхней полки в шкафу рядом с кухней на них тяжело падают связанные морскими узлами простыни и наволочки. Петя путается в них, пока пытается свернуть метровый канат в моток.       — Значит, не Алина, — заключает Петя задумчиво, заталкивая моток обратно на дверцу.       — Не Алина, — зеркалит Женя.       Следующая веревка — за решеткой вентиляции в душевых. Женя терпеливо ждет, скрестив руки на груди, пока Петя, встав на большой подоконник, тянется к маленькому окошку. Женя прекрасно знает, что простыни на месте.       — Не тронута, — говорит Петя, спрыгивая с подоконника и отряхивая пыльные руки. — Это не Женя.       — Не она, — тихо поддакивает Женя, упирая глаза в окно за Петиной спиной.       В глаза смотреть почему-то стыдно. Стыдно каждый раз, когда Женя заранее знает, что пускает его по ложному следу, но все равно продолжает молчать — или врать. Казалось бы, за столько лет уже научился, и Маму дурит глазом не моргнув, и Алину, а Петю — стыдно. Потому что Петя посмотрит на него в своем стиле — выжидающе, терпеливо, молча улыбаясь своей чертовой обворожительной улыбкой, так, будто видит Женю насквозь, будто знает, что Женя на самом деле врет, будто дает Жене шанс самому во всем сознаться, — и Женя снова пропадет, снова отведет глаза и в который раз даст шанс сорваться своему выстроеному годами плану.       В их общей мальчишеской спальне пусто, остальные дети играют на улице в догонялки, пока они с Петей проверяют веревки, а Алина с Женей и Марком отвлекают Маму с Сестрой. Женя садится на кровать, свесив ноги, пока Петя перекладывает доски на полу под собственной койкой. Там пусто — и это Женя тоже прекрасно знает.       — Ничего нет, — озвучивает Петя, и в голосе его сквозит такая обида, смешанная с сожалением и злостью, что Жене снова хочется отвернуться. Марка, которого он подставил, совсем не жаль — жаль только Петю, который не может перестать доверять тем, кто его не заслуживает.       — Значит, предатель — Марк. Он сдает нас Маме, — глухо отзывается Женя, склонив голову, рассматривая свои белые носки. Волосы прикрывают лоб и глаза. Женя надеется, что Петя не видит его стыдливо зардевшихся щек — только поджавшиеся в сожалении губы.       Петя молчит мгновение, сидя на корточках на том же месте — рядом с пустой дырой в полу, — а потом поднимается, вставая прямо напротив. Ближе, чем стоило бы. Жене приходится поднять голову.       Петя смотрит на него по обыкновению ровно, но Жене вдруг кажется, что презрение и разочарование, промелькнувшие в его глазах, — настоящие, не Женина глупая фантазия, не сон, который преследует его каждой ночью.       — Значит, предатель — это ты, — отрезает Петя, и его холодный голос в тишине комнаты звучит как контрольный выстрел в Женин висок.       Петя смотрит на Женю тем же взглядом, и теперь он уверен: презрение ему не кажется. Женя прилагает все усилия, чтобы не позволить голове стыдливо дернуться и не отвести глаза. Он тяжело сглатывает, не отрывая от Пети своего взгляда, смотрит долго-долго, соображая, какая реакция будет подходящей.       Врать нет смысла. Петя все уже понял. Но Женя не может по-другому и только закапывает себя глубже.       — В смысле? — сдавленно произносит он, кривя губы в неестественной усмешке — от того, как неуверенно прозвучал вопрос, и от того, как спокойно смотрит на него Петя.       — Только ты знал, где находятся веревки. Алине я сказал, что они в прачечной. Жене я вообще о них не рассказывал. А Марк думал, что они в пустых коробках на улице. Но пропали те, о которых знал ты. Если хочешь, можем вместе проверить, на месте ли другие.       Женя молчит, прислушиваясь к тихому Петиному дыханию, смотрит на немой вопрос в его глазах, а потом вдруг не может сдержать истеричного смеха — долгого и громкого. Петя поджимает губы и отходит от Жени на несколько шагов — скорее инстинктивно, чем намеренно.       — Вот, значит, как, — шипит Женя, успокаивая смех. — Проверял меня вместе со всеми. Как давно ты меня подозреваешь?       Петя не отвечает слишком долго, выдерживая вызов в Женином взгляде, а потом вдруг отводит глаза первым — кажется, впервые на Жениной памяти. Неужели…       — Ты никогда мне не доверял, да? — шепчет Женя, и это осознание, произнесенное вслух и доказанное заметным Петиным вздохом, бьет по нему сильнее всего, что могло произойти.       Сильнее глупого решения бежать вместе со всеми детьми, потому что Алина так хочет, хотя ничего безрассуднее они еще не делали. Сильнее довольной ухмылки и резко брошенного «Но ты ведь нас не бросишь?» на все его возмущения и отказы тогда в лесу на опушке. Сильнее понимания, что Петя из раза в раз пользуется Женей и его преданностью, просто потому что знает, что именно Женя чувствует.       Петя никогда ему не доверял. Никогда не считал, что может положиться. Всегда подозревал и знал, что Женя предаст. Вот, что заставляет Женю судорожно схватить ртом воздух, не совладав с эмоциями и пропустив на лицо жалкое чувство отверженности. Женя никогда не питал ложных надежд. Но сейчас Петя одним только взглядом на тысячи крохотных осколков перебил даже то, что тайно и одиноко теплилось где-то под сердцем.       — Оставите меня теперь здесь? — спрашивает Женя, даже не желая слушать ответ. Ему не важно. Он и сам не собирался бежать вместе со всеми — еще чего. Если у него есть возможность завершить свое бесполезное существование, принеся кому-то хоть какую-то пользу, он ею с удовольствием воспользуется.       — Алина не хочет. Я бы оставил, — говорит Петя, а у Жени от этого только вспыхивает — и даже не потому, что Петя сам признается в том, что не хочет брать Женю с собой: об этом Женя и так прекрасно знает.       Опять Алина! Алина-Алина-Алина, вечно Алина! Женя ненавидит ее почти так же сильно, как ненавидит собственное жалкое существование в этом мире — почти так же сильно, как ненавидит Маму, которая, прекрасно зная, на что обрекает, все равно принесла его на этот свет.       И даже после Жениного предательства, постоянного, перманентного предательства, Петя все равно берет его с ними, все равно дает ему шанс на жизнь — и только потому, что неравнодушная Алина все еще теплится глупыми надеждами спасти всех. А Петя ведь не хочет, чтобы Алина расстраивалась.       Алина слишком нежная, громкая, смущенная, добродушная и глупая — что бы там ни говорили тесты, она глупее и Пети, и Жени, раз хочет забрать с собой во внешний мир весь приют с его оравой малышей, которые даже ходить еще не могут. У них и так едва ли есть шансы сбежать. Но Алина держится до последнего за свои идиотские детские мечты о счастливом будущем, на которое у них изначально не было и шанса. И Петя, чертов Петя, потакает ей во всем, хотя прекрасно понимает, что у них не получится спасти детей.       И все из-за Алины. Все из-за гребаной Алины, от которой Петя не отходит ни на шаг, из-за которой Петя улыбается во все тридцать два, из-за которой Петя смеется и светится так, как Жене может только сниться.       Ну уж нет. Если бежать вместе с ними значит до конца своих дней наблюдать за ними вдвоем, Женя остается. Поможет им сбежать, сломает передатчики, сделает хоть что-то полезное за свою никчемную жизнь, а сам останется предан Маме. Может, тогда она сжалится над ним и отправит, наконец, на съедение демонам. Или как единственного оставшегося ценного экземпляра отдаст в лабораторию, про которую Мама мельком рассказывала ему много лет назад. Там он сможет сделать для приютов столько, сколько никогда не сделал бы на воле.       Женя готов куда угодно, лишь бы не видеть, как эти двое не смогут и дня прожить в реальном мире и подохнут, споткнувшись о первую же корягу — зато вместе. Или смогут прожить, и тогда они оба построят новый мир, обретут заслуженное будущее, такое, о котором Алина грезит с самого рождения — тоже вместе.       Женя на такое не подписывался.

***

      Им обоим, оказывается, ничего не нужно объяснять. Они оба сразу понимают, что Женя все-таки свой, что все, что он все это время делал — только ради них. Работал двойным агентом, с самого детства докладывая Маме обо всех сомнениях, чтобы теперь, спустя столько лет заполучив доверие и нужную технику, наконец сделать то, ради всего все затевалось — помочь Пете и Алине сбежать.       Хотя Женя все равно распинается — скорее перед Алиной, чем перед Петей. Пете его оправдания не нужны, Петя либо сам разгадал его план еще задолго до того, как Женя прокололся, либо плевать Петя хотел на Женю и его предательство — если Алине нужен Женя, значит, потерпит.       А Алине нужно, нужно самой услышать, что ее догадки правдивы, что Женя на самом деле на их стороне, что лучший друг, которого она столько лет не отпускала ни на шаг, не оказался настоящим подонком, готовым бежать, поджав хвост, туда, где безопаснее, лишь бы не делать кардинальных шагов.       И Женя рассказывает — от первого своего вздоха, о котором помнит так, как не должен помнить ни один живой человек, до гребаных веревок из простыней и подставы, которую он хотел устроить Марку, а в итоге устроил самому себе. Рассказывает, что помнит о себе непозволительно много — всегда помнил, и это стало его проклятием и благословением. Потому что Мама, поняв, что он и так обо всем знает, решила держать врага ближе, чем стоило бы. И Женя потратил всю свою не очень длинную жизнь на доносительство — и в то же время на сбор такой ценной информации.       Мама приносит ему из внешнего мира то, чего он никогда не смог бы найти в приюте. Старые провода, банки, железки, ненужные диоды, пластинки — все, чтобы многолетними усилиями по крупицам собрать настоящий план вместе с устройством для выключения передатчиков.       Алина слушает его, затаив дыхание, ее лицо говорит лучше любых слов, Женя читает каждую эмоцию, каждую реакцию на брошенные фразы. Замолкает, и Алина, вместо того, чтобы наброситься на него с возмущениями и обвинениями, тупит взгляд в сжавшие простыню пальцы, махнув ресницами, отводит взгляд, тихонько выдыхая:       — Больно было, да? — и голос у нее такой доверчивый, такой грустный и испуганный, что у Жени, столько лет не испытывающего к ней ничего, кроме откровенной неприязни, у самого сердце сжимается. И не только от голоса — скорее от того, сколько неприкрытого доверия скользит в ее интонации. Женя, кажется, мог бы обмануть ее еще раз и еще, но она все равно поверила бы — и все равно взяла бы с собой. — Больно было столько лет смотреть, как их забирают, зная, что они уже никогда не напишут?       И это все, что ее сейчас беспокоит. Не то, что Женя столько лет предавал их, рассказывая Маме о неверном вдохе, не то, что Женя едва не подставил Марка, а то, что Жене, наверное, больно было отправлять детей на неминуемую смерть.       А ему не больно — никогда не было больно. Потому что никогда ему не было дела ни до одного глупого ребенка в этом приюте, ни до одного — кроме иронично-холодного Пети под боком, которого он помнит совсем другим, маленьким и хрупким, не понимающим, как нужно улыбаться и куда упереть взгляд. И, может, сквозь пучину бесконечной ненависти совсем чуть-чуть до невозможно слабой и ранимой Алины с ее тихим расстроенным голосом, жаждой подарить любовь и ласку каждому живому существу на этой планете.       Алина кусает губу, и Женя думает, что она невозможная, что быть настолько сопереживающей и эмпатичной — ее главная слабость. Он не понимает, как Петя мог ее такую полюбить — и сам себе же противоречит, потому что спустя годы одного только отвращения все равно пронес с собой какой-то совсем ему не свойственный трепет, скрытый в самой глубине ребер даже от него самого, который стремился оберегать не только Петю, но и ее, Алину.       Может, и это маленькое, не понятно откуда взявшееся чувство — тоже из-за Пети. Петя таскается за ней всю свою жизнь, вот Женя и не может ничего другого, кроме как оберегать то, что Петя бережет.       Они снова обсуждают план побега, когда Марк и Женя присоединяются к компании, и Женя лупит его мокрым неразвешенным бельем — за то, что посмел обидеть Алину, что дал всем глупую надежду, заставил поверить, а потом предал и обрек себя на вечное недоверие. Женя даже не закрывается — молча принимает хлесткие слова и тряпку, пока Алина, мельтеша рядом с ними, пытается Женю успокоить.       Петя с Марком наблюдают за их перепалкой с холодным равнодушием, хотя Женя видит, как пылает внутри Марк, как, наверное, хочет его, Женю, разорвать на части и превратить в очередной обрывок связанной из простыни веревки. Но даже слова не говорит — только стреляет злым взглядом, показывая, что Женя лупит его абсолютно заслуженно, что у нее все причины это делать.       Но Жене и это не важно — ни мокрая тряпка, ни обвинения вслед за оскорблениями, ни обжигающий взгляд. Жене важна только холодно-отстраненная Петина физиономия, пока он наблюдает за ними со стороны, сложив руки на груди. У него во взгляде ни капли ненависти, даже обиды нет, Петя не радуется физическому возмездию — только смотрит своим проницательным равнодушным взглядом, но этот его взгляд все еще бьет по Жене сильнее любых Жениных ударов.       Женя отрывается на нем по полной, вымещает всю накопившуюся злость, устало опускаясь на траву и прикрывая глаза. Алина опускается следом за ней, обнимая за плечи, а следом Женя слышит тихое: «Прости» — от самой Жени. Марк, закатывая глаза, тоже опускается рядом, в его взгляде — молчаливое предупреждение: я все еще на тебя злюсь. и я тебя вряд ли прощу. и уж точно никогда не смогу поверить. Марк вслед за Алиной обнимает хлюпающую носом Женю, а сам Женя только смотрит на них, пятясь.       На плечо ложится Петина рука — горячая, вопреки ледяному взгляду, тяжелая. И Женя от этого прикосновения крупно вздрагивает — гораздо сильнее, чем вздрагивал инстинктивно от Жениных побоев. Потому что в Петином прикосновении впервые за долгие годы нет привычной насмешки и холодной отстраненности.       Петя пользуется чужой невнимательностью и разговаривает с Женей в каком-то непривычном тоне — вроде все тот же ровный голос, но Женя все равно улавливает за оборонительной стеной какое-то непривычное и непонятное что-то.       — Ты говорил, что все это время шпионил ради того, чтобы мы с Алиной спаслись. То есть ты… — Петя начинает, и Женя, конечно, понимает, к чему он клонит, хотя перебивать не намерен — да и вообще отвечать не намерен, еще чего. Петя, наверное, и сам все поймет — может, уже понимает.       Их прикрывает вскочившая Женя, которая, успокоившись, снова готова сотрудничать и делать все, чтобы подготовить остальных к побегу.       Петя смотрит на Женю выжидающе, призывая к ответу, но Женя только молча глядит на Петю — и надеется, что его взгляд выглядит так же ровно и холодно, как непосредственно Петин, с которым он сталкивается из раза в раз.       Петя, конечно, не может увидеть в его зрачках отражение еще не зажженного огня, не может увидеть отражение пяти канистр с бензином под половицами за Жениной кроватью. Но Петя, наверное, может увидеть привычную решительность и сложить два и два. Почему только сейчас — непонятно, Жене казалось, что с ним и его намерениями все ясно уже давным-давно.

***

      Их план совершенно не готов, когда на голову сваливается неожиданная новость: завтра Петю отправляют.       Эту новость Мама сообщает им так же неожиданно, как за день до неожиданно сообщает Жене о том, что хочет прекратить сотрудничество. Мама, конечно, уже давно знает о том, что и Петя, и Алина, и парочка других детей знают тайну приюта: Женя ведь сам направил их отдать маленькой Лене Костылевой ее плюшевого зайку, когда она перед отправкой забыла его на столе, а Алина металась из стороны в сторону, не зная, что и делать.       Тогда-то они все и узнали. Увидели своими глазами ее бедное уже не дышащее тело с воткнутым в сердце цветком. Дураки, какие же дураки — оставили зайку, сами дали Маме понять, что обо всем знают! И Женю подставили — Мама еще долго не впускала его к себе после отбоя, наказывая за то, что подпустил детей к воротам. Женя тогда явственно почувствовал, что все рушится, но и подумать не мог, что Мама на самом деле откажется от его шпионства спустя столько лет.       А Мама взяла и отказалась. Догадалась, конечно, она догадалась о том, что и Женя играет двойную игру.       Поэтому к тому, что Мама поймает их в лесу во время очередного осмотра территории и скажет, что завтра Петю отправляют, они не готовы так же, как Женя был не готов оказаться запертым в прачечной на полчаса. У всех в голове разом что-то щелкает и взрывается — Женя почти физически чувствует страх и панику, исходящую от Алины, и даже сам Петя, который, кажется, заранее подозревал, что такое может произойти, на мгновение теряет свой извечный контроль, позволяя гримасе ужаса проскользнуть на лице всего на секунду.       А Мама улыбается легко и непроницаемо — она, конечно, уже давно сняла маски, говорит теперь без утайки. Все четверо прекрасно понимают, что завтра Петю отправят на съедение демонам — на две недели раньше положенного срока. Они-то думали, что у них еще есть время подготовиться. Оказалось, Мама играет на опережение.       Когда они остаются втроем, Алина, не сдерживаясь, падает в Петины объятия, прижимает так сильно, как, кажется, не прижимала никогда. Женя видит, как белеет Петина кожа под Алиниными цепкими руками, как он совсем неожиданно вздрагивает, когда Алина заходится в неконтролируемой истерике. Не будь Женя прямо перед ними — он бы сам заплакал. Заревел бы, как маленький, как не ревел ни разу в своей жизни.       Он бы хотел прижать к себе Петю так же, как делает это Алина, но Петя в его сторону даже не смотрит — только утыкается носом в Алинины волосы, в ответ цепляясь руками за плечи. Будто они здесь вдвоем — и никакого Жени не существует. И Женя отвернулся бы от них, заставил бы себя не смотреть на то, как Алине позволено то, что ему не будет позволено уже никогда, но он не может — не может, потому что завтра Пети уже не будет. И все, что остается Жене — только смотреть, впитывать в себя каждое Петино движение, каждую реакцию, каждую черточку на лице и каждую мышцу на теле.       Женя и так изучил его вдоль и поперек. Но он знает, что, как только завтра Петя перешагнет порог приюта, его образ сотрется из памяти — памяти, которая у Жени всегда была лучше других, но которая не способна сохранить такое родное и дорогое сердцу, потому что Петя слишком живой.       — Надо что-то делать, Петенька, надо что-то делать, — всхлипывает Алина, отстраняясь, но теперь захватывает Петины руки своими, потому что отпускать его сейчас даже Жене кажется преступлением.       Петя смотрит на нее горько, но теперь его взгляд снова наполняется ровным безразличием, холодной уверенностью, привычной расчетливостью. Женя смотрит на него — и видит его насквозь, уже знает, что ничего Петя не захочет делать. Что они все-таки похожи, что они оба при случае пожертвуют собой.       — Нечего делать, Алин, — отвечает Петя и впервые за последние минуты смотрит на Женю. В глазах его снова мелькает что-то глубокое и закрытое, но прорывающееся сквозь мраморную оборонительную оболочку. Женя не может разгадать, что прячется за грязной зеленью чужих глаз, а сердце щемит от того, что ему уже и не удастся. — Завтра они меня отправят. А вы сделаете все, чтобы план сработал. Женя, ты понял? Ты сделаешь все, чтобы план сработал и у них получилось сбежать, — в голосе сквозит такой металл, что у Жени мурашки бегут по спине.       Мимо Жениных ушей, конечно, не пролетает, как ловко Петя заменяет «у вас» на «у них», потому что он, кажется, сам прекрасно знает, в чем заключается Женин план. Что никаких «вы» не будет, будут только «они». А Женю вдруг окатывает, словно кипятком из кастрюли на кухне: Алина будет одна. Алина теряет Петю прямо сейчас, а перед побегом потеряет и Женю и останется совсем одна вокруг оравы малышей в незнакомом чужом мире. Они не справятся. Не справятся без Жени или Пети.       — Мы сбежим завтра, — вдруг выдает Алина — в своем привычном дерзком и настойчивом тоне.       Она снова ведет себя глупо и инфантильно, поступает на эмоциях и желании спасти Петю. Они с Петей прекрасно это понимают, и они так же знают, что у них нет ни единого шанса сбежать завтра.       — Мы не готовы, — шипит Женя. — Никто не готов. Дети, даже самые старшие, все еще недостаточно выносливы, мы понятия не имеем, что находится за стеной и каков на самом деле план местности. У нас не готов ни один из шагов плана. Мы даже из приюта всем составом выйти не сможем: мы не готовы ни к чему.       Алина препирается, кричит, плачет и ругается, бесконечно обнимает Петю, пока Петя смотрит на Женю, впервые не отрываясь так долго. Он больше не усмехается — теперь он задумчиво оглядывает Женю, будто только сейчас осознает, что, кажется, все упустил. Или, может, Жене хочется, чтобы Петя это осознал.       — Мы не можем этого допустить, — говорит Женя под вечер, когда они остаются только вдвоем, прекрасная зная, что Петя думает о том же самом. — У нас еще есть время, чтобы что-то придумать.       — Ты хочешь что-то придумать не для того, чтобы всех спасти, — отзывается Петя, и Женя поджимает губы от того, насколько Петя оказывается прав. Потому что они всегда понимали друг друга лучше, чем кто бы то ни было. И почему-то все равно оставались друг от друга дальше, чем должны были. — Тебе просто хочется, чтобы я остался. Мы ничего уже не сможем изменить, просто смирись, как смирился я.       У Жени есть аргументы. Женя знает, что нужно сказать и сделать, Женя думал об этом весь чертов день, с той самой секунды, как четкое «тебя завтра отправляют» прозвучало в его голове. У Жени есть план, он уже все продумал. Он тащится к своей кровати, шарится под матрасом и выуживает запрятанную металическую коробочку размером со спичечный коробок. Он бросает ее на Петину кровать, прямо перед его глазами, и начинает:       — Петя, сбеги. Завтра. Днем, когда Мама будет отвечена, а дети будут играть. Мы поможем, мы все сделаем. Это устройство, — он кивнул на коробок, — отключает передатчики, нужно поднести к левому уху, туда где чип, и нажать, тогда передатчик сломается, и Мама не сможет отследить тебя.       Петя заинтересованно подбирает механизм, вертит его в руках, рассматривая, подносит ближе к лицу.       — Как долго ты его делал?       — Шесть лет, — говорит Женя и видит, как поднимаются в удивлении Петины брови.       Он хранил все, что ему приносила мама, разбирал и раскурочивал, находил нужные провода и схемы, чтобы спустя столько лет наконец закончить изобретение всей его жизни — механизм, способный сломать передатчики и не позволить часам ловить с них сигнал.       — Я все продумал. Завтра, во время дневного отдыха, ты убежишь, отключишь передатчики и спрячешься в лесу. Мы с Алиной подготовим план, а потом ты сбежишь вместе с остальными.       — Женя, что за глупости? — говорит Петя, и в его интонации сквозит столько неприкрытого разочарования, что Женя непроизвольно отшатывается. — Меня будут искать. А даже если не найдут, как ты предлагаешь мне прожить… сколько? неделю? месяц? в лесу одному?       — Мы с Алиной будем приносить еду. Петя, — пытается достучаться Женя, — ты самый умный в приюте. Ты решаешь тесты на высший балл, — он хватает его за плечи — так, как не позволял себе уже давно, — и трясет, будто пытаясь привести Петю в чувства, хотя им обоим известно, что сумасшедший здесь только Женя. — Ты лучше всех играешь в догонялки, и в прятках тебя не могут найти до последнего. Ты считаешь, что не сможешь спрятаться в огромном лесу?       — Нет, Женя, не смогу, — Петя откладывает механизм на подушку и смотрит на Женю прямо и четко — и даже не сбрасывает руки, позволяет Жене держаться за его плечи, позволяет наслаждаться теплыми прикосновениями в последний раз.       — Не глупи, Петя! — срывается Женя, потому что чувство бессилия подкатывает к горлу и вырывается наружу несдержанными криками. — Ты единственный, кто может по-настоящему вывести нас отсюда! Мы не справимся без тебя! У нас никакого плана, мы ничего не сможем сделать без твоей помощи. Ты ведь хотел сбежать — так помоги нам! — на последних словах голос его дрожит, выдавая с потрохами, какой на самом деле ураган из паники, ужаса, надежды и беспомощности кружит у Жени внутри. — Но для этого тебе сначала нужно помочь себе.       Женя утихает, уже почти шепчет, его руки на Петиных плечах дрожат. А Петя только смотрит — так же невозмутимо и решительно. С той же непонятной эмоцией за ворохом привычного щита. Женя вглядывается сильнее в черные зрачки, пользуясь возможностью разгадать, что же прячется за ними, но Петя оказывается слишком непосильной для него задачей. Петя как-то неожиданно аккуратно берется за Женины предплечья — не убирает, просто держит, будто тоже, как и Женя, наслаждается последней возможностью касаться. Хотя Женя на такое и надеяться не смеет. Но что-то же должен значить этот жест?       — Нет, Женя. Это ты без меня не справишься, — поправляет Петя так резко, что все появившиеся вдруг мимолетные надежды тут же рассыпаются, стукнувшись о деревянные доски пола. — А вы — справитесь. У тебя хватит мозгов, чтобы помочь им сбежать, а я уже сделал все, что было в моих силах.       Женя чувствует влагу на своих щеках, чувствует, как неконтролируемо текут слезы. Он не плакал так давно, и такая чуждая соленая горечь на губах ощущается, почему-то, Петей. Наверное, теперь только со слезами он и будет у Жени ассоциироваться.       Петя протягивает руки к Жениному лицу, и Женя чувствует, что в этом жесте нет ни крупицы нежности — только сухая, бесчувственная ласка. Мама вытирает детям слезы точно так же — неловким, немого резким движением, в котором нет ни грамма настоящей материнской нежности. Одна сплошная ложь — и в Петиных руках она отражается сполна. Но Женя все равно притирается, все равно позволяет себе прикрыть веки и просто почувствовать, как тепло чужих ладоней касается щек, как большие пальцы проводят под глазами, вытирая слезы.       Женя бросает последнюю попытку — последний шанс что-то исправить:       — Алина без тебя тоже не справится. — Потому что Алина — единственное, на что всегда можно надеяться, если речь идет о Пете.       — Мы уже ничего не можем изменить, — только отвечает Петя, и Женя даже горечи в его словах не слышит.

***

      С Петей Женя не прощается. Не может заставить себя выйти из комнаты и увидеть его лицо — спокойное, улыбающееся, непроницаемое. Или, может, он плачет? Обнимает по очереди каждого ребенка — и особенно крепко прижимает к себе Алину напоследок. Алина точно плачет — ревет в три ручья, виснет, не желая отпускать, тихо на ухо сквозь рыдания умоляет что-нибудь придумать. Просит, чтобы все это оказалось глупой спекуляцией. Петя гладит ее по спине, зарывается ладонью в волосы, целует в висок, успокаивая, прощаясь — и просит закончить начатое во что бы то ни стало.       Женя не хочет, чтобы это стало последним воспоминанием о нем.       Петя знает, что не вернется, знает, что у него все еще оставался шанс спастись, но все равно отправляется на верную смерть — и позволяет себе смотреть в честные, преданные глаза названых братьев и сестер. На такую наглую ложь Женя тоже смотреть не может. Так странно, сам Женя — и не может смотреть на ложь.       И на Маму Женя тоже смотреть не может. Не может видеть ее добродушную улыбку. Он пылает к ней невиданной злобой, настоящей ненавистью, потому что она лишает его самого дорогого — и единственного. У Жени больше никаких шансов. Женя прожил свою никчемную жизнь и, кажется, так ничего и не сделал.       Алина находит его в комнате подавленная и заплаканная — лицо красное, опухшее, мокрое, и слезы продолжают беспрерывно течь. Она просто падает на колени рядом с Жениной кроватью и утыкается ему в живот, обхватывая руками. Глухо доносятся горькие рыдания — такие отчаянные и болезненные, что Женя не может сдержаться сам, хотя пытался, усиленно пытался весь вечер не заплакать по-глупому уже второй раз.       Но Алина мочит его рубашку, Алина вжимается в него, как в последнюю надежду, хватается, как за спасательную соломинку, а Женя не может и звука издать — потому что знает, что соломинка скоро сломается, и Алине придется самой барахтаться в холодной воде, пытаясь выжить. В Алининых рыданиях столько нескрываемой боли, столько тоски и страха, столько отчаянья и глухой ненависти — и столько всего по отношению к Пете, что пылает внутри Жени таким же огнем. Они чувствуют одно и то же, они оказались в одной лодке, потеряв единственное весло в ускоренном течении.       И Женя чувствует, как их общее горе сливается в одно на месте скомканной Алиниными пальцами рубашке, и не может больше держаться — тоже всхлипывает, горько обнимая Алину за дрожащую голову. Он прижимает ее еще ближе, теперь и сам тянется к ней, как к спасательному кругу, потому что в этом отчаянном жесте — эхом отражающийся где-то внутри крик о помощи, безысходность и отчаянье.       Мама заходит к ним позже, чтобы принести два стакана воды и молча поставить их на тумбу. Женя бы даже не заметил ее, если бы она не остановилась у двери, наблюдая за их свернувшимся в клубок слезливым дуетом с нечитаемым взглядом. Женю пробивает сильнее, чем в самом начале: Мама уже вернулась. Это значит, что… что все уже кончено.       Он содрогается в очередном спазме беззвучных рыданий, трясущимися от напряжения руками все еще прижимает уже затихающую Алину к себе и не дает ей повернуть голову — не дает заметить Маму, не дает самой все осознать. Только спустя вечность после Маминого ухода Женя тянется к стакану и жадно припадает пересохшими губами. Алина поднимает голову, тоже тянется за стаканом, и Женя чувствует столько невыносимой жалости, когда смотрит на ее раскрасневшиеся щеки и губы, синие, будто после удара, глаза, растрепанные волосы. Кажется, это что-то неестественное, глубоко запрятанное под тканями одежды, под кожей и за ребрами, впервые вырывается наружу. Алина никогда не вызывала у него столько эмоций.       Она все еще держится за его рубашку одной рукой. Она не отпускает его и потом, даже на секунду не позволяет себе оторвать пальцы от Жени, будто только на Жениной хлипкой рубашке едва держится ее хрупкий пошатнувшийся мир. Женя позволяет держать и держит сам.       Наваждение не спадает до самой ночи, все походит на горячечный жаркий сон, рыдания приступами находят на них обоих из раза в раз, они хватаются друг за друга, как два утопающих, потерявших и дно, и берег, и все, что им остается — это жалкие попытки удержаться на поверхности, цепляясь друг за друга.       Они засыпают вместе, обнявшись и вцепившись друг в друга мертвой хваткой, на полу прачечной, куда Мама благосклонно приносит им подушки и одеяло. Жене жарко и плохо, он то и дело подскакивает среди ночи, только чтобы обнаружить Алину — такую же проснувшуюся, разбуженную температурным кошмаром, все еще вцепившуюся в его руку. А на утро — вернее, уже ближе ко дню, когда они с большим трудом разлепляют слипшиеся глаза, — они оба заболевают. Мама насильно расталкивает их по разным лазаретам, не подпуская никого ни на миллиметр, и все, что им остается — с гордостью принять проигрыш и в одиночестве взять себя в руки.

***

      Когда Женя выходит из изолятора, Алина уже невозмутимо играет с малышами — так, будто ничего и не случилось. Только глаза — остекленевшие и потерянные, как-то враз повзрослевшие — выдают ее с потрохами.       В тумбе рядом со своей кроватью Женя обнаруживает фотографии — три блеклые карточки, которые они сделали несколько месяцев назад, еще до того, как все началось. Мама тогда принесла Жене фотоаппарат, и он, перед тем как разобрать его на запчасти, притащил Алине с Петей. Алина тогда выхватила его из рук и сделала фотографию — неожиданно и резко, так что Женя зажмурился от яркого света вспышки и о шатнулся. А когда фотография проявилась, на ней показались они с Петей — оба скривившиеся и удивленные. Петя рассмеялся и забрал фотографию себе, а потом, уже аккуратнее, запечатлел их втроем.       Помимо этих двух карточек лежит еще одна, Женя ее раньше не видел. На ней сам Женя, сидя на своей кровати, задумчиво разглядывает какую-то пластинку в своих руках. На фотографии не видно, но Женя помнит, что вытащил ее из старой швейной машинки, а потом использовал, чтобы сделать детонатор передатчиков. Непонятно, кто сделал эту фотографию — Петя или Алина, но на ней, как на улике, неопровержимое доказательство Жениного участия. Петя — или Алина? —сами того не зная, сохранили улику его предательства.       Фотографии Женя прячет между страницами любимой книги и думает, что это все равно бессмысленно: он не сможет забрать книгу с собой ни в пасть к демонам, ни в языки пламени. Но если это все, что осталось у него от Пети, он поддастся сентиментам и сохранит воспоминание так долго, как позволит ему это место.       Он больше не обсуждает план побега. После их общей истерики они с Алиной снова отдаляются — будто единственным, что связывало их вместе, был Петя. Хотя, наверное, так и есть, потому что Женя не обманывается насчет собственных чувств к Алине — он не любит ее так же, как не любит Маму или Марка, или какую-нибудь Лену. Ему никогда не было дела ни до кого из них.       Он замечает, что Алина не отчаивается. Она, кажется, переживает потерю легче, чем Женя — или просто умудряется скрывать горе так же хорошо, как скрывает от Мамы свой побег. Алина продолжает тренировать детей, крутится вокруг Жени с Марком, но, судя по выражению их лиц, у них ничего не готово.       За день до своего дня рождения — и своей же отправки — Женя вдруг осознает, что дата подкралась незаметно и слишком неожиданно, а он снова упустил все доступное время. Алина ходит, как в воду опущенная, крутится рядом с Женей так же, как месяц назад крутилась с Петей.       — Алина, вы знаете, что будете делать, когда окажетесь снаружи? Знаете, как перебраться через обрыв? — спрашивает он перед ужином, когда время начинает поджимать, а ему вдруг кажется, что он, вообще-то, не знает, что делать.       План был разработан еще до того, как Алина с Петей все узнали. Женя знал, что будет делать, по пунктам расписал каждый свой шаг в будущем, а сейчас, когда плану наконец-то пора осуществиться, ему вдруг становится до глупого страшно — а если не сработает?       Но отступать поздно. Если сегодня ночью ничего не изменится, завтра его отправят. Алина не справится одна, он не сможет помочь им сбежать, а Петя умрет зря, так и надеясь, что Алину ждет счастливое будущее.       — Да, да, у нас почти все готово. Осталось только понять, как вывести всех так, чтобы Мама не помешала.       Женя только кивает. Не отвечает, не говорит, что сегодня все наконец-то кончится, что уже через несколько часов они убегут, пусть и не до конца готовые. Он вдруг поддается какому-то странному порыву и притягивает Алину к себе в крепкие объятия. Алина замирает от неожиданности, но обнимает в ответ, укладывая голову Жене на грудь.       — Извини, — сдавлено шепчет он, вкладывая в это извинение все то, чего успел наворотить за все свои без пары часов шестнадцать лет: и свою вечную ничем не оправданную неприязнь, которую Алина, конечно, не могла не заметить, но никогда не грубила в ответ; и патологическое недоверие ко всему миру, за которым Женя прятал бесконечный страх, рожденный, кажется, в ту самую секунду, как Женя сделал свой первый вздох; и ревность, от которой ни Алине, ни Пете было ни горячо ни холодно, и только Женя убивал себя изнутри всякий раз, когда Петины касания, которые так хотелось на себе, предназначались Алине; и то, что он собирается сделать через несколько часов, не спросив разрешения, потому что все было решено еще до того, как Женя сформулировал в своей голове окончательный план.       Ужин Женя пропускает, потому что кусок в горло не лезет, да и перед смертью не надышишься — так иногда говорила Мама, когда Женя из раза в раз просил принести какую-нибудь безделушку из внешнего мира. Женя тогда отвечал, что у него преимущество: он знает точную дату свой смерти, а поэтому пользуется отложенным временем максимально. И хотя правдой это было только отчасти, Маму такой ответ устраивал.       Перед отбоем Женя впервые желает спокойной ночи Жене, а потом снова обнимает Алину, незаметно вкладывая в карман ее пижамных штанов свернутый тетрадный листок со всем, что успел узнать о внешнем мире. Уже в кровати он болтает с Марком, лежащим на соседней койке, и, отслеживая успокаивающееся дыхание и затихающий голос, просит беречь девочек. Марк его, конечно, уже не понимает, но Женина совесть постепенно очищается.       Когда луна, заливающая свет в окно, плотно закрепляется на черном-черном небе, Женя прислушивается к мерному дыханию в комнате. Медленно встает с поскрипывающей кровати и на носочках обходит комнату: подходит к каждой койке, наклоняется, всматриваясь в ровно вздымающуюся грудную клетку каждого из своих названых братьев и вслушиваясь в дыхание. Спокойно. Ровно. Все спят.       Женя так же аккуратно возвращается к себе, опускаясь на колени перед кроватью и наклоняясь пониже, чтобы просунуть голову под металлическими балками и нащупать на деревянном полу выступ. Ему несложно оставаться тихим, пока он один за одним поднимает куски половиц, а потом вытаскивает из дырки канистры — первую, вторую… Руки непривычно подрагивают, дыхание сбивается — вот он, тот самый момент, к которому он шел с самого своего рождения. Все его существование было только ради того, чтобы сейчас он доставал из-под пола канистры с бензином.       Женя останавливается на мгновение, окидывает быстрым взглядом комнату, свою кровать, а потом, поддавшись глупому сентиментальному порыву, тянется к верхнему ящику тумбы. Сейчас там почти пусто: только любимая книга — «Автостопом по галактике» — и стопка тетрадных листов, исписанных прощаниями, извинениями и мыслями, которые он уже никогда никому не покажет. Женя писал их и даже не думал, что когда-нибудь они окажутся в чьих-то руках. На листах он оставлял скорее личное искупление, чем настоящее желание объяснить свои мотивы кому бы то ни было.       Женя вытряхивает из книги три фотографии — те самые, спрятанные между пожелтевшими страницами, которые Петя оставил ему перед своим уходом. На этих фотографиях — его все. Алина и Петя, с которыми он провел всю свою жизнь, с которыми учился читать, считать, писать, решать тесты. С которыми веселился, грустил, переживал, грубил. Которых любил: Петю — всю свою жизнь, от первого вдоха и до последнего выдоха, Алину — когда-то давно, в самом детстве, когда грубый внешний мир еще не успел окончательно испортить маленькое мальчишеское сердце и в нем еще теплилась безусловная любовь к близким.       Может, Женя наконец готов признаться, что и Алину он любить не переставал — просто сердце покрылось огрубевшей кожицей, пряча тепло от посторонних глаз. Женя, кажется, рад, что его лучшие друзья — последнее, что он увидит в этой жизни.       Женя прячет фотографии в нагрудный карман с левой стороны рубашки, в потом поднимается с пола, отряхиваясь. Все пять канистр еле-еле помещаются в руках, но он спускается с ними на первый этаж, в столовую, где его уже не должно быть слышно.       Стрелки на механических часах над входом показывают без пяти двенадцать, когда Женя откручивает крышку у первой канистры и с каким-то садистским удовольствием расплескивает бензин по полу под своими ногами. Жидкость пахнет едко, пробивает нос, но сейчас это, кажется, Женин любимый запах.       Дерево пропитывается быстро, Женя старается лить не очень щедро, чтобы хватило на всю комнату и огонь разошелся побыстрее. Чтобы не было даже шанса сохранить даже крупицу этого проклятого места. Вторая канистра проходится по обеденным столам и стульям, третьей и четвертой Женя подпитывает места, которые пропустил.       Пятая канистра задерживается в трясущихся руках дольше остальных.       Женю окутывает рациональный страх, даже несмотря на то, что он желает этого все свои почти шестнадцать лет. Умирать страшно, даже если ты готовишься к смерти с самого рождения.       Женя всегда знал, когда умрет. Его шестнадцатый день рождения был обведен в календаре красным маркером наравне с днями рождения всех остальных детей в приюте. Женя единственный всегда знал, что именно она означает — не «новая семья», как верил каждый ребенок, а «смерть». Женя всегда был особенным, он знал об этом сам, а потом и Мама перестала скрывать — наверное, с момента, когда она поняла: Женя знает, что для него она не «Мама» с большой буквы, а «мама» — с маленькой. Женина память стала для нее главным врагом: оказывается, он помнит все — с первой секунды своего рождения. Помнит Мамины вспыхнувшие нежностью глаза — первое, что он увидел. Помнит жуткие силуэты демонов — второе, что он увидел. Поэтому тайну их приюта Женя тоже знал всегда и лелеять лишних надежд не смел — но считал дни до своего шестнадцатилетия.       Женя сглатывает, беря себя в руки, и поднимает канистру над головой — горючее тут же окатывает его от макушки и до самых пят, пропитывая светлые волосы, белую рубашку, штаны, носки. Сама кожа впитывает в себя химический запах, и Женя чувствует огонь еще до того, как тянется к спичкам на столе.       Огонек — дрожащий и маленький, но такой опасный — вспыхивает в его руке, он завороженно смотрит за яркой точкой посреди темной пропахшей бензином столовой. Стрелки часов останавливаются на двенадцати.       — С днем рождения, — шепчет себе под нос Женя и бросает спичку подальше от себя, к полкам с именными чашками, будто неосознанно пытается оттянуть время.       Огонь вспыхивает резко, быстро ползет по полу, по шкафу, переходит на стену и занавески. Женя инстинктивно пятится, крутится вокруг себя, наблюдая, как заходится в пламени поцарапанный обеденный стол, второй, скрипящие стулья на шатающихся ножках, кружки с отколотыми осколками. Кажется, даже какие-то воспоминания мелькают в его голове, пока он пялится на загорающееся детство. Женя зажмуривается, глубоко вдыхая едкую вонь, мешающуюся с дымом и жаром, его бьет крупной не унимающейся дрожью, пока он готовится к тому, что через несколько секунд огонь настигнет и его, захватит все тело, вспыхнет болью в каждой клеточке.       Он ждал этого так долго.       — Мама! — сквозь бешено стучащее сердце в ушах до него доносится истеричный детский вскрик и ворох шагов на лестнице, но он не может разобрать, кто кричит — старший или малыш, мальчик или девочка. Алина? Влад? Соня?       В мыслях пролетает последняя отчаянная мольба: пусть Алина поймет все правильно. Пусть Алина воспользуется моментом.       «Вот и все, — думает Женя. — Это конец».       И тогда в его плечи впиваются цепкой хваткой теплые руки — такие сильные, что Женя невольно распахивает глаза от боли. Кажется, в чужих руках ощущается злость и отчаяние, а еще какой-то панический страх, но Женя не думает об этом слишком долго, потому что его с силой тащат назад, и он едва не валится на пол, поддавшись слабым ногам.       — Сдурел?! — прямо над ухом раздается крик — высокий, неестественно громкий и срывающийся, — и Женя замирает, расслабляясь в чужих руках тряпичной куклой.       Петя.       Женя узнал бы его с закрытыми глазами, голос впечататся в память так же, как впечатался неживой взор демона на него, маленького, только что родившегося Женю. Он поворачивает голову, и видит его — растрепанного, хмурого, непривычно бледного. Огонь отражается на его белой коже, пляшет в черных зрачках вместе со страхом и знакомой решимостью. Женя оторопело распахивает рот, промаргивается, но лицо все еще перед ним, и он инстинктивно притирается ближе, изголодавшись по чужому теплу. И неважно, что оно ненастоящее.       Галлюцинация такая реалистичная, что Женя не понимает, кто на самом деле тащит его к распахнутому, еще не тронутому пожаром окну. Чья хватка так похожа на Петину, что ему чудится его лицо? Или, может, и хватка ему тоже чудится, и на самом деле он уже давно лежит на полу посреди пылающей столовой, отравившись дымом, и просто ждет конца?       — Вот, значит, каков мой ад? Снова увидеть тебя? — хрипит Женя, а потом сжимает зубы, потому что взгляд, которым одаривает его Петин фантом, разит ненавистью, кусающей похлеще добирающегося огня.       Петя ему не отвечает, Петя только отвешивает затрещину, вкладывая, кажется, всю свою силу, и Женя дергается от боли, вырываясь из хватки. Он встает, как вкопанный, не давая Пете вытащить его наружу — а Петя, он уверен, именно этого и добивается. Пламя почти добралось до предпоследнего окна, обои чернеют и ползут быстрее, осталось не так много времени, пока огонь заполонит абсолютно все пространство.       Петя смотрит на Женю отрешенно, привычно холодно, а потом вдруг криво улыбается, будто весь промелькнувший страх потерял всякий смысл, будто больше нечего бояться и не на что надеяться. Будто Петя смирился. Принял решение.       — Так хочется умереть? — он отрывает рот, и голос его, тоже успокоившийся, больше не дрожащий и отчаянный, бьет Жене в самое сердце, раздирает уже заживающую рану в груди — тоску, надежду, любовь.       Женя так скучал, так сильно скучал по Пете, приходящему к нему в каждом тревожном сне, в каждой тоскливой фантазии. Женя и мечтать не смел о том, чтобы все оказалось фальсификацией — знал, что это бред, что это нереально. И вот теперь он здесь, снова с ним, и Жене так хочется поверить в эту сладкую иллюзию. Если это последнее, что он увидит в своей жизни, ему, кажется, совсем не страшно умирать.       — Ладно, — говорит Петя, не дождавшись ответа. Теперь он не тянет Женю к окну, он, кажется, вообще перестал обращать внимание на пожирающий стены огонь, сейчас его взгляд целиком и полностью направлен на Женю — так, как, кажется, не был направлен никогда. Петя делает шаг ближе — так, чтобы между ними остались считанные сантиметры, чтобы горячее учащенное дыхание обжигало кожу сильнее пожара, — и вдруг берет Женю за руку. Не настойчиво и требовательно, как Женя ожидал, а почти аккуратно, нежно. Переплетает пальцы, а у Жени сердце сжимается — как он может, что он с ним делает? — Тогда погаснем вместе. Романтично, да? Так ты хотел?       Петя говорит, гладит Женю большим пальцем по костяшкам, а Женя ошалело смотрит на него, думая, что Петя спятил. Что его прикосновение, такое живое и теплое, ощущается таким настоящим, что Женя готов поверить в его реальность. Что Петя, раз ему был дарован второй шанс, поступает, как идиот, потому что огонь разрастается вокруг них, почти достигает последнего пути отхода. Но Петя все равно стоит, держит Женю за руку, обрекает себя на смерть — снова. И все из-за Жени. Из-за Жениной упрямости и глупой, никому не нужной жертвенности.       Женя переводит взгляд на открытое окно за Петиной спиной и вдруг видит толпу — дети. Все они, как один в белых пижамах, ярким огнем выделяются на фоне черного-черного леса, уменьшаясь на глазах. Алина с Марком, не оборачиваясь, замыкают цепочку, следят, чтобы никто не потерялся, и Женя думает, что зря называл Алину глупой — она поняла, воспользовалась моментом, вывела детей из горящего здания и поспешила в лес, к стене, пока Мама отвлеклась на пожар.       И план сработал бы как нельзя лучше, если бы не появившийся из ниоткуда Петя, слишком настоящий, чтобы поверить, который не дает Жене и выбора — либо вместе сгореть, оставив за собой только толпу бедных детей, едва способных выжить в мире, либо съедать вместе с ними, пока есть шанс, и дать себе шанс узнать, как может быть по-другому, — тоже вместе.       Вместе. А ведь раньше Женя примерял это слово к Пете и Алине. Но это не важно: теперь вместе у них только одно — его, Жени, с Петей.       — Женя! — раздается за спиной оглушительный крик.       Мама. Это Мама.       Женя оборачивается против воли, на рефлексе. Мама стоит в дверях, ее волосы, всегда убранные ободком, сейчас уставшими волнами обрамляют испуганное лицо — по-настоящему испуганное. В нем страх и ужас, когда она смотрит на Женю, шок и ненависть, когда она смотрит на Петю, мольба и надежда, когда она смотрит на них обоих. Мама не смеет ступить через стену огня, отделяющую ее от Жени с Петей, и только стоит столбом, не зная, куда податься.       А Женя чувствует тепло Петиной руки. Петя все еще здесь, рядом с ним, окруженный огнем, даже с места не сдвинулся, не дернулся, держит его за руку так, как не держал никогда, и при этом остается все таким же саркастичным, таким же холодным. Только теперь Женя знает, что все это — ложь, такая же ложь, какую бесстыдно выплевывал Женя в лицо Алине и Маме, какую сама Мама без сожалений выдавала каждым своим словом. Потому что Женя видел страх в Петиных глазах, он видел отчаянье и растерянность, а теперь чувствует тепло ладони и замерших пальцев в своей руке. И это не может быть ложью.       Алина всегда была готова дать Жене второй шанс.       Петя дает ему второй шанс прямо сейчас.       Кажется, Женя тоже хочет дать второй шанс самому себе.       Женя первым срывается с места, и Петя инстинктивно рвется за ним к окну, пока Мама не спохватилась и не бросилась либо через огонь, либо через выходную дверь, чтобы перехватить их на улице. Она снова их окрикивает, мечась от одной стены к другой, но огнетушитель на здание всего один — и он в противоположном конце коридора, а Мама почему-то не додумалась взять его с собой.       Петя не отпускает его руку, когда Женя забирается на подоконник и тянет его с собой. Когда они выпрыгивают на траву, вдыхая свежий воздух, Женя сильнее сцепляет их пальцы, потому что чужое тепло — единственное, что заставляет его двигаться. Он судорожно оглядывается назад, на горящее здание, на окно, в котором уже не видно Мамы, но Петя уже тянет его за собой вглубь леса — туда, где совсем недавно скрылись Алина с остальными.       Петя бежит быстрее, отчаяннее, потому что понимает, что от этого сейчас зависит их жизнь, в Женя все тащится следом, едва не запинаясь о коряги, пока отвлекается на Петино бледное лицо. Он все никак не может осознать, что жизнь, которую он готовился окончить с самого рождения в этот день, продлится на какие-то непозволительные мгновения, все не может поверить, что рука в его хватке настоящая, живая, привычно теплая и крепкая.       — Как ты выжил? — сипло выдыхает Женя, когда они отрываются достаточно, чтобы слегка сбавить скорость. Сквозь густую листву лиственниц проглядывается стена, а у нее — их братья и сестры, забирающиеся наверх через завязанную на ближайшем дереве веревку из простыней.       — Сбежал у ворот. Отключил передатчики. Спрятался в лесу, — сбивчиво отвечает Петя, тяжело переводя дыхание. — Алина носила мне еду, — опережает он незаданный вопрос. Улыбка расцветает на его лице — хитрая и почти добрая.       А у Жени теплеет на душе: каждое Петино слово — его, Женина, просьба, мольба, которую он не оставлял тогда, в самый последний их вечер вместе. Петя все-таки прислушался, все-таки решился. Или, может, даже не думал по-настоящему умирать, просто хотел снова дать Жене пострадать.       — Говнюк, какой же ты говнюк… — выдыхает Женя и заходится в неконтролируемом облегченном смехе. — Алина… она обо всем знала…       И почему-то сейчас он даже не думает о том, что Петя выбрал именно Алину, чтобы обо всем рассказать. Сейчас, когда Петя разражается смехом в ответ и крепче сжимает его руку, в этом нет никакого смысла.       — Признайся, понравилось геройствовать? Доволен собой?       — А ты? Заставить меня думать, что ты умер, — парирует Женя. — Знаешь, я плакал по тебе каждый вечер.       — Знаю, — отвечает Петя, но Женя не успевает даже обиженно зыркнуть, потому что они оказываются совсем рядом со стеной и на него с облегченным криком налетает Алина.       — Живой, — выдыхает она Жене в шею, сжимая так крепко, что, кажется, Женя слышит скрип собственных костей. Он чувствует, как дрожит в его объятиях ее напряженное тело и как намокает ее пижама, впитывая в себе бензин. — Я доверила тебя в нужные руки.       А Женя смотрит из-за ее плеча на ухмыляющегося Петю, гладит ее по вздымающейся спине и думает, что нужных рук-то у него четыре.